Saturday, 11 January 2020

«Рак — болезнь печали»/ Yuri Klepikov about Ilya Avrbakh


Кинодраматург Юрий Клпиков. Подтверждение образа

Я запомнил несколько фраз Ильи Авербаха, сказанных в разное время. О Глебе Панфилове, после просмотра «В огне брода нет»: «Может быть, на “Ленфильме” никогда не работал режиссер такого мощного таланта». Об Алексее Германе: «Вызывает восхищение Лешкин дар создавать в кадре течение времени. Гениально». О Семене Арановиче: «Не знаю, кто еще в нашем кино умеет монтировать так, как он».

Его любимые определения: «Восхитительно. Дивно. Упоительно». Играя в карты: «Сильным всегда везет». Однажды сказал: «Рак — болезнь печали».
И еще помню вот это: «Я знаю, мне суждено сделать что-то великое». Я чуть не рассмеялся ему в лицо. Не потому, что исключал для него такую возможность. А потому, что патетическое было ему чуждо. И если изредка вырывалось, то было уравновешено иронией. На этот раз Илья словно нарушил правила, им самим установленные. Он смутился. Будто попал в офсайд. Наверное, ирония была вытеснена внутренней вспышкой, сильным переживанием. Мы только что посмотрели «Гибель богов» Висконти.
Помню и это: «Поставить "Белую гвардию" и помереть». Сценарий был уже написан. Мне кажется, Илья снял бы замечательную картину. Она получилась бы из глубокой внутренней подготовленности и природного родства с героями. В фильме была бы прелестная женщина, покинутая любимая. Мужчины, загнанные в тупик. Любовь, обреченная на крушение. Возможно, это был бы великий фильм Жить режиссеру оставалось полгода...

В начале 1960-х годов в Москве были открыты Высшие сценарные курсы. Мне посчастливилось попасть в набор 1962 года. Он собрал немало ярких, одаренных людей. Но и в их кругу выделялся молодой человек, приехавший из Ленинграда. В нем сразу угадывалась личность, не склонная к растерянности, ко вторым ролям, к жизни в тени. Самая его внешность была — сочетание силы, изящества и всегдашней элегантности. На него оглядывались, к нему прислушивались, его общества искали.

Однако приблизиться к Авербаху было не так просто. Никого не отталкивая, он внимательно формировал свое окружение и для многих был вежливо-недоступен. Вездесущая посредственность обиделась и не замедлила с приговором: эстетствующий сноб, высокомерный пижон. Когда кому-то пришло в голову выбрать «Мистера Курсов», тайное голосование показало, что Илья проиграл победителю несколько очков. Авербах не повел и бровью. Но я уверен, он был задет. Игрок но натуре, Илья не любил проигрывать. Я не встречал другого человека, у которого весь способ бытия так был пронизан игровым началом. И не только спортивным, азартным. Илья любил и умел разыгрывать, представлять, изображать в лицах. Его уморительные гротески, будучи чудовищным преувеличением, никогда не были обидными, злобными. Может быть, эта тонкая театрализация была артистическим преодолением рутинных форм жизни, способом находить близких людей, понимающих и чувствующих «игру», способных составить его «труппу». В этом было что-то ребяческое, не всем доступное. После Курсов, много лет спустя, уже известным режиссером, на афише своего фильма, подаренной конфиденту Илья оставил такую надпись: «За заслуги в деле окружающей среды». Это звучит как доброе воспоминание о совместных играх.

Помню, как я был потрясен, когда, едва принятый на Курсы, еще не вполне уверенный в своем праве посещать занятия, потому что принимать меня не очень-то хотели, — как я был ошарашен предложением Авербаха сыграть в карты: вот здесь же, в старом Доме кино, на лестничной площадке, под огромным фотоснимком, запечатлевшим советских киноклассиков, каждый из которых имел на лацкане по ордену Ленина. Сыграть рядом с ними в карты? Мне представлялось это такой же дерзостью и самоубийством, как пройти сеанс массажа в парткабинете. А стукачи? А директор Курсов Михаил Борисович Маклярский? Какой он смелый, этот джентльмен из Ленинграда, в шикарном хемингуэевском свитере, в дымчатых очках, как у Цибульского, — похожий одновременно и на боксера, и на доктора, скажем, физико-математических наук. Хотелось предупредить его об опасности, но в ту же секунду я сообразил, каким дремучим провинциалом буду выглядеть перед ним в самом начале знакомства. И остался просто зрителем, признавшись, что не умею играть в преферанс.

В ту пору я не упускал возможности пообедать с Ильей за одним столом (наша жизнь протекала в Доме кино) и бывал огорчен, если рядом не оказывалось свободного места. Нередко после занятий я поджидал его у выхода и, притворяясь, что нам по пути, провожал его до телеграфа, где он получал почту, или на улицу А. Толстого, где он снимал комнату. Мне нравилась вескость и независимость его суждений, любовь к забытым или запрещенным именам, любимые им стихи неизвестных мне ленинградских поэтов, его образованность, светскость, остроумие — и даже его менторство, всегда доброжелательное, поощряющее и потому необидное. Я был увлечен Авербахом, как мальчик увлекается каким-нибудь чемпионом. Я видел в нем человека, которого в будущем ждет блестящее воплощение. Образ созрел и только нуждался в подтверждении.

Спустя многие годы оба мы с благодарностью судьбе вспоминали о поре нашей молодости, связанной со сценарными курсами. Подумать только, что за привилегию смотреть и изучать фильмы больших мастеров, за радость общения с замечательными собеседниками и просто за кайф, комфорт и беспечность мы должны были ответить единственным усилием — написать дипломный сценарий.

Дипломный сценарий Авербаха назывался «Кавалерист». За давностью лет не помню подробностей. В памяти осталось только общее ощущение — благородный, мужественный герой терпит поражение. «Кавалерист» никогда не был поставлен. Однако именно такой герой стал главной фигурой всех фильмов Авербаха. Вызывая в памяти его картины, обнаруживаю единство их тайной основы. Это великий сюжет о Стойком Оловянном Солдатике. Вот почему «Белая гвардия» всегда была мечтой режиссера. И, возможно, поэтому некоторые замыслы и даже готовые сценарии, написанные для Авербаха (кстати, высокопрофессиональные), не были им поставлены, поскольку какими-то своими свойствами уклонялись от любимого им и неисчерпаемого сюжета. Героя Авербаха всегда ждет испытание, даже поражение, и даже катастрофа. Без надежд на милость и воздаяние. Ему присуще смиренное и гордое приятие своей доли, с ее муками, болью и одиночеством. Чуткий зритель всегда улавливал в неудачниках Авербаха странную и непобедимую силу слабых, пример духовной стойкости, подлинной интеллигентности. В столкновении духовной цельности, благородства с роковыми поворотами времени, судьбы, страстей режиссер нашел глубокий конфликт, драму человека.

Фильмы Авербаха, снятые им в пору иносказаний и намеков, и сегодня, слава богу, не сводятся к плоскому истолкованию — в том смысле, что их герои только потому и неудачники, что языческий режим был в заговоре против человека. Все гораздо сложней. А может быть, проще, безысходней. У Иосифа Бродского об этом коротко, исчерпывающе: «Только с горем я чувствую солидарность». Или вспомним Феллини. В «8 1/2» кардинал обрывает несчастного Гвидо Ансельми: «Кто тебе сказал, что ты должен быть счастливым?» Илья не раз вспоминал эту сцену. [//«Почему ты думаешь, что ты должна быть счастливой?» — Мандельштам жене]

Здесь я невольно забежал вперед, ведь творческий путь Авербаха еще только готовился, предстоял. После Курсов наступили трудные времена. Судьба не торопилась устроить истинное предназначение Авербаха. Ему уже тридцать. А что он сделал? У него диплом врача. Его очерки где-то печатались. Он выпускник сценарных курсов. Что из этого? И кто у нас не выпускник? Все названное могло бы стать профессией, надежным пристанищем. Илья не пожелал сойти ни на одной из этих станций. Он терпелив, вынослив и ждет своего часа. Ведь сильным всегда везет. Но и сильные знают минуты сомнения, даже отчаяния.

«Кавалерист» никого не заинтересовал. Жить не на что. Шикарный свитер износился. Единственные штаны требуют штопки. Приходится заниматься сценарной поденщиной. Время проходит, а большие обещания никак не воплощены. Недолго стать мастером устного кинематографа. Претенциозным говоруном без фильмов. Образ блестяще одаренного человека застрял на гипотетической фазе.

И вдруг — обнадеживающая весть. Григорий Михайлович Козинцев объявляет набор в режиссерскую мастерскую. Великий режиссер лучше всех знал, что «Ленфильм» давно пережил времена своей прославленной античности и нуждается в срочном творческом обновлении. Козинцев не пожалел времени на подготовку режиссеров нового поколения и спас студию от провинциального прозябания.

В мастерской Г. М. Козинцева я снова становлюсь соседом Ильи но учебной парте. Мастер объявил, что будет вести единственный предмет — замысел фильма. Его уроки не имели ничего общего с профессиональным натаскиванием. Это были изнурительные тренировки, развивающие мускулатуру воображения, памяти, вкуса. По Козинцеву, чтобы сделать что-то в искусстве, надо кем-то быть. Можно поставить фильм, будучи никем. Фильм тоже будет никаким.

Думаю, для Козинцева Авербах был загадкой. Сидит на последней парте, не высовывается, помалкивает, отвечает скупо, ни на какие особые отношения с мастером не претендует. Спустя три года Илья завершает свою первую большую картину. Удостаивается похвалы Козинцева. И с этого момента ученик и мастер знакомятся ближе, становятся дружны. Все произошло именно в такой, неукоснительнонравственной последовательности. У интеллигентных людей иначе и быть не могло. Однажды наблюдал за ними с балкона репинского Дома творчества. Оба высокие, спортивные, элегантные. Джентльмены. Илья что-то рассказывал, изображал. Когда последовала реприза, оба застыли в каком-то веселом, беззвучном пароксизме. Это был хохот.
(На фото: Илья Авербах и Татьяна Панкова на съемках фильма «Голос», 1982)

В начале 1970-х Авербах уже известный режиссер. Он уверенно чувствует себя не только на съемочной площадке, но и среди опасных скал кинематографических Сцилл и Харибд. Противника из идеологической таможни (Москва, Малогнездиковский) он переигрывает интеллектуально. Грустный «Монолог» покорил своим изяществом, лиризмом. Как будто в таможню вошла красивая женщина и заставила встать обитавших там угрюмых мужиков. Яростная энергия «Чужих писем» была неотразима в своей убедительности. Таможенники не поняли всей глубины этого шедевра и не сумели отстоять возражения, выдвинутые немедленно.

Дальше было труднее. Уже выработана формула образцового советского фильма. Позволялось взволновать, рассмешить, заставить задуматься, но ни в коем случае — встревожить. На этом фоне странно выглядел застенчивый Филиппок - гений терпения и деликатности — маленький писатель, с его крохотной и единственной за всю жизнь книжкой («Объяснение в любви»), И безумный, потусторонний Фарятьев, обуреваемый черт знает чем, к отчаянью земной женщины, ищущей простого счастья («Фантазии Фарятьева»). И метафорический, исповедальный «Голос», с его горьким утверждением права личности - быть, воплотиться, запомниться.

По мере приближения к пятидесяти годам Илья стал заметно и все острее переживать, что мало снимает. Проблема творческой продуктивности живо интересовала нас обоих. Однажды мы говорили об этом. Восклицательная часть была единодушной. Вызывало восхищение, что Диккенс, Толстой, Достоевский — это десятки тяжелых томов, творческие усилия, сравнимые с работой природы по горообразованию. Перешли к кинематографу.
— Джон Форд снял больше трехсот фильмов, — заметил я.
— Включая немые? Кто их помнит.
— Но количество!
— А Бергман!
— А Трюффо!
— На Западе много снимают. Другой темп жизни. Все другое, — сказал Илья.
Мы приуныли.

Конечно, продуктивность — это сила творческого инстинкта. Но в наших условиях это еще и проблемы цензуры и твоей совести. Мне хотелось вызвать Илью на разговор о допустимом компромиссе. Но было как-то совестно говорить напрямую, и я ходил вокруг да около.
— Я где-то читал, Олтмэн, поставив «Mash», заявил, что хочет снять картину дешевую, поверхностную и легкомысленную. Я ее видел. Она именно такая — поверхностная и легкомысленная. Они не боятся проходных картин. А мы трясемся — как бы не провалиться. Почему бы это?
— Потому хотя бы, что у нас режиссура больше чем профессия. Снять картину на одном профессиональном усилии? Чушь. Я бы не смог. Скучища.
Я гнул свою линию:
— Зощенко признавался, что у него есть рассказы, написанные по вдохновению, и есть другие, выполненные по одной технике.
— Ну и что?
— Зощенко, как я понял, гордился тем, что читатель не мог отличить первые от вторых.
— На то он и Зощенко. А в кино? Не знаю. Ты можешь найти пример?
Я не смог.

Работе в кино всегда сопутствуют соблазны. Чтобы противостоять им, надо обладать твердыми убеждениями, творческим целомудрием, нормальной брезгливостью. Все это было свойственно благородной натуре Авербаха. Соблазнить его не удалось. Мастер искал работу себе по руке. Такой работой должна была стать «Белая гвардия»...

Последняя встреча с Ильей была мимолетной, но хорошо запомнилась. Мы сфотографировались. Искать в этом скромном событии какое-то предзнаменование было бы преувеличением. И все-таки нельзя не подивиться заботливой изобретательности судьбы. И встреча последняя, и снимок единственный. Будто оставил на память.
Эта съемка была делом случая. Режиссер Семен Аранович пожелал увековечить окончание работы над очередной картиной. Персонажами снимка должны были стать, помимо Арановича, оператор В. Федосов, приглашенный Авербахом на «Белую гвардию», и художник В. Светозаров, также поджидавший картину Ильи. Встретив их на студии, и я
получил приглашение. На мой вопрос, где будет происходить съемка, Аранович ответил: на помойке. Двинься мы минутой раньше — и, возможно, не встретили бы Авербаха. Всегда элегантный, он был в этот день особенно праздничен. Он куда-то спешил, кого-то искал, был по обыкновению озабочен. Получив приглашение «на помойку», все оросил и охотно двинулся с нами.
Во дворе студии, в дальнем ее углу, возле какой-то кирпичной стены, среди тележных колес, бочек, бревен и всякого хлама мы и разместились. Фотограф Оля Моисеева щелкнула — раз и другой.

К Илье вернулась его озабоченность, он сразу заторопился. Наши попытки задержать его, чтобы выпить водки, были тщетны. Выдвинув плечо вперед, он уходил от нас своей стремительной походкой. Мог ли я тогда подумать, что это были последние наши общие миги? Несколько нехитрых шуток полетели ему вслед, комментируя его нарядность, праздничность, поспешность...
Илья не оглянулся.

Юрий Клепиков. Источник

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...