Tuesday, 27 December 2016

There's always time for a drink. Withnail & I (1987) - quotes, screenshots

Richard E. Grant: “When I look back on Withnail and I, I’m always struck by how many good things have been written about what it means; but to me it seems not unlike the film that I’m in right now. That is – a film about the friendship of two people and how fragile friendship is at the same time. Withnail and I was about the end of such a friendship, just happening to be set at the end of the Sixties. Other than that, I’ve no idea why it became such a phenomenon.”

Marwood: 13 million Londoners have to wake up to this. And murder and All-Bran and rape.

Withnail: I've some extremely distressing news. My God! It's a nightmare. I tell you it's a nightmare. We've just run out of wine. What are we gonna do about it?

Marwood: I feel dreadful. I feel really dreadful.
Withnail: So do I. So does everybody. Look at my tongue. It's wearing a yellow sock.

Withnail: Have you got some soup? Why don't I get any soup?
Marwood: It's coffee.
Withnail: [sniffs] Why don't you use a cup like any other human being?
Marwood: Why don't you wash up occasionally like any other human being?
Withnail: How dare you? How dare you? how dare you call me inhumane?

Withnail: Sinew in nicotine base. Keep back. Keep back. The entire sink's gone rotten.
Marwood: There's something floating up.
Withnail: Fork it! What is it? What have you found?
Marwood: Matter.
Withnail: Matter? Where's it coming from?

Withnail: This is ridiculous. Look at me. I'm 30 in a month and I've got a sole flapping off my shoe.

Withnail: What should we do?
Marwood: Get out of here for a while, into the countryside, rejuvenate.
Withnail: Rejuvenate? I'm in a park and I'm practically dead. What good's the countryside?

[Marwood, off] Even a stopped clock gives the right time twice a day. And for once I am inclined to believe that Withnail is right. We are indeed drifting into the arena of the unwell, making an enemy of our own future. What we need is harmony. Fresh air and stuff like that.

Withnail: We can't go on like this! I'm a trained actor reduced to the state of a bum! Look at us. Nothing that reasonable members of society demand as their rights. No fridges, no televisions, no phones.

Marwood: I wouldn't drink that if I were you.
Withnail: Why not?
Marwood: Because I don't advise it. Even the wankers on the site wouldn't drink that. That's worse than meths.
Withnail: Nonsense. This is far superior to meths. Wankers don't drink it because they can't afford it. [gasps] Have you got any more? [chuckles] Liar. What's in your tool box?
Marwood: We have nothing. Sit down.
Withnail: Liar. You've got antifreeze.
Marwood: You bloody fool. You should never mix your drinks.
[Withnail laughing hysterically, vomiting]

Withnail: What's that appalling smell?
Marwood: Perfume on my boots. I had to scrub them with essence of petunia.

Marwood: If my father was loaded I'd ask him for some money.
Withnail: If your father was my father you wouldn't get it.

[Man in café]: Ponce.
[Marwood, trembling, off] I could hardly piss straight with fear. A man with three quarters of an inch of brain had taken a dislike to me. What have I done to offend him? I don't consciously offend big men like this, he has a definite imbalance of hormone in him. Get any more masculine than him you'd have to live up a tree.

Danny: As a matter of fact, I'm considering retiring and going into business.
Withnail: Doing what?
Danny: The toy industry. Yeah, my partner's got a really good idea for making dolls. His name's Presuming Ed. His sister gave him the idea. She's got a doll on Christmas what pisses itself.
Marwood: Really?
Danny: Then you gotta change its drawers for it. It's horrible, really but they like that, the little girls. So we're gonna make one that shits itself as well.
Withnail: Shits itself?
Danny: He's an expert. He's building the prototype now.

Danny: Besides, there's nothing invented I couldn't take. If I medicined you, you'd think a brain tumor was a birthday present.
Withnail: I could take double anything you could!
Danny: Very, very foolish words, man.
Marwood: He's right, Withnail.

Monty: I've always been fond of root but I've only started to grow last summer. I happen to think the cauliflower more beautiful than the rose.

Marwood: What's all this? The man's mad!
Withnail: Eccentric.
Marwood: Eccentric? He's insane. Not only that, he's a raving homosexual.

Withnail: Shall I get you a drink, Monty?
Monty: Yes, please, dear boy. You can prepare me a small rhesus negative Bloody Mary.

Withnail: At some point or another I wanna stop and get hold of a child.
Marwood: What do you want a child for?
Withnail: To tutor it in the way of righteousness, and procure some uncontaminated urine. This is a device enabling the drunken driver to operate in absolute safety. You fill this with piss, take this pipe down to the trouser and sellotape this valve to the end of the old chap. Then you get horribly drunk and they can't fucking touch you. According to these instructions, you refuse everything but a urine sample. You undo your valve, and give them a dose of unadulterated child's piss. And they have to give you your keys back. Danny's a genius.

Marwood: Give it a chance. It's gotta warm up.
Withnail: Warm up? We may as well sit around a cigarette.

Withnail: Are you the farmer?
Marwood: Shut up. I'll deal with this. We've gone on holiday by mistake. We're in this cottage here.
Withnail: Are you the farmer?
Marwood: Stop saying that, Withnail. Of course he's the fucking farmer!

Marwood: There's the supper.
Withnail: What are we supposed to do with that?
Marwood: Eat it.
Withnail: Eat it? The fucker's alive!
Marwood: I know that. You've got to kill it. It takes away your appetite looking at it. I think you should strangle it instantly, in case it tries to make friends with us. It's got dreadful beady eyes. They stare you out.

Withnail: Anyway, I loathe those Russian plays. Always full of women staring out of windows, whining about ducks going to Moscow.

Marwood [about the farmer]: Do you think he's happier than us?
Withnail: No.
[Marwood, off]: If the Crow and Crown ever had life, it was dead now. It was like walking into a lung. A sulfur stained and nicotine yellow and fly blown lung. Its landlord was a retired alcoholic with military pretensions and a complexion like the inside of a teapot.

Poacher: These eels are for my pot. Why should I give you something for your pot?
Withnail: What pot?
Marwood: Our cooking pot.

[creaking footsteps] Withnail: He's going into your room. It's you he wants. Offer him yourself. [moans] We mean no harm!

Tea Shop Proprietor: If you don't leave, we'll call the police.
Withnail: Balls! We want the finest wines available to humanity. We want them here, and we want them now!

Withnail: Would it be in bad form to plagiarize a toast?
Monty: It depends entirely on the quality of the wine. In this instance, it most certainly would not.
Withnail: In that case, to a delightful weekend in the country.

Withnail: He sent me out to tell you that the coffee's ready.
Marwood: I couldn't drink it. I have a cramp in the mouth from grinning.
Withnail: Well, stop smiling at him.
Marwood: I can't help it. I'm so uptight with him I can't stop myself.

Marwood: How dare you tell him I'm a "toilet trader?"
Withnail: It was a tactical necessity. If I hadn't told him you were active we would have never got the cottage.
Marwood: I'd never have wanted it. Not with him in it. I never thought he'd come all this way.
Withnail: Monty? He'd go to New York. A calculated risk.
Marwood: What "tactical necessity" and "calculated risk"? This is me, naked, in a corner. And how dare you tell him I love you? And how dare you tell him you rejected me? How dare you tell him that?
Withnail: Sorry about that. I got a bit carried away.

Marwood: Well, I'm off now then.
Withnail: Already? I've got us a bottle open. Confiscated it from Monty's supplies. '53 Margaux, best of the century. I'm sure he wouldn't resent us a parting drink.
Marwood: I can't. I gotta walk to the station. I'll be late.
Withnail: There's always time for a drink.
Marwood: I don't have the time.
Withnail: All right. I'll walk with you through the park. We can drink it on the way.

Withnail: I have of late, but wherefore I know not, lost all my mirth. And indeed it goes so heavily with my disposition that this goodly frame, the earth, seems to me a sterile promontory. This most excellent canopy, the air, look you, this brave o'erhanging firmament, this majestical roof fretted with golden fire, why, it appeareth nothing to me but a foul and pestilent congregation of vapours. What a piece of work is a man! How noble in reason! How infinite in faculties! How like an angel in apprehension. How like a god! The beauty of the world! The paragon of animals! And yet, to me, what is this quintessence of dust? Man delights not me, no, nor women neither. Nor women neither.

Последнее время — а почему, и сам не знаю — я утратил всю свою веселость, забросил все привычные занятия; и, действительно, на душе у меня так тяжело, что эта прекрасная храмина, земля, кажется мне пустынным мысом. Этот несравненнейший полог, воздух, видите ли, эта великолепно раскинутая твердь, эта величественная кровля, выложенная золотым огнем, — всё это кажется мне ни чем иным, как мутным и чумным скоплением паров. Что за мастерское создание — человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога! Краса вселенной! Венец всего живущего! А что для меня эта квинтэссенция праха? Из людей меня не радует ни один, нет, и ни одна.

Подготовила Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/

Thursday, 15 December 2016

Мы все-таки живем при патриархате/ Natalia Ryazantseva, interview 2016

«Чужие письма», «Долгие проводы», «Голос», «Портрет жены художника» – сценарии этих фильмов написала Наталия Рязанцева. Сейчас преподает на Высших курсах сценаристов и режиссеров, руководит сценарной мастерской во ВГИКе.

– Наталия Борисовна, в своих мемуарах вы пишете, что вы и ваши однокурсники по сценарной мастерской пришли во ВГИК, «не вкусив плодов мировой культуры». Как вы справлялись с дефицитом информации?

Н. Рязанцева: Дело не в том, что мы были плохо образованы, – вся страна так жила. Но при этом простая грамотность – грамотно писать – была, нас хорошо учили. И математике хорошо учили, а вот в программу по литературе, например, Достоевский не входил. Никогда про Гумилева ничего не слышали. Блок только факультативно где-то размещался. Я-то пришла из литературного кружка, поэтому знала больше других. Мы были дикие совершенно, и особенно те, кто приезжал; у нас с Украины были ребята, взрослые ребята. И все пришлось усваивать уже в институте. Здесь были очень хорошие преподаватели по всем предметам.

– А когда прежде запрещенное искусство открылось, это как-то повлияло на ваше сознание? Может быть, что-то стало откровением?

Н. Рязанцева: Понимаете, в то время, когда мы во ВГИК приходили, все были очень политизированы: в 1956 году произошли первые протесты – Венгерские события. Тогда появилась некоторая свобода; доклад Хрущева знаменитый [доклад «О культе личности и его последствиях» на закрытом заседании XX съезда КПСС], который всем читали, и нам читали тоже – в большом зале института собирали даже. И решили, что теперь свобода, оттепель. Это совпало вообще с «оттепелью», знаете ведь, почему «оттепель» называется? Ну вот. Книжка Эренбурга вышла, когда я еще в школе училась. Помню, как учитель математики меня спросил, что это я читаю под партой, и я сказала, что досталась мне откуда-то эта «Оттепель». А он, Виктор Соломонович, сказал: «Дайте почитать». Я прочла и дала ему почитать, точно помню, что это было в школе, в девятом, кажется, классе.

Ну а здесь, во ВГИКе, решили, что все позволено, стенгазету выпускали огромную, какие-то пародии, какие-то шутки, капустники – вообще ВГИК полной жизнью жил. Но потом разогнали наш курс. Наш курс пострадал в первую очередь. Причем мы были уже на четвертом курсе, когда разгон произошел – из комсомола, из института. Про это хорошо написал Володя Валуцкий. Он вел тогда дневники. Его первым делом возили на Лубянку и потом выгоняли из комсомола и из института, но он записывал каждый день этой битвы, записи потом нашел, в журнале «Сеанс» их напечатали, в прошлом году, кажется. Очень интересно читать.

– Сейчас у студентов есть доступ к любой информации, но почему мы не стали лучше?

Н. Рязанцева: Потому что когда нет доступа, тогда ценишь и действительно читаешь. Позже возник самиздат. Про Солженицына мы услышали, когда институт окончили. В «Новом мире» был напечатан, сразу про это начали много говорить, но еще основных вещей не было, «ГУЛАГа» еще не было.
И, конечно, все «делились»… очень все это делило пополам студентов: на тех, кто что-то понимает, и на тех, кто ничего не понимает. Ну и без стукачей не обошлось… В общем, отдельная длинная история, о которой много писали и до сих пор, собственно, спорят.
Я встретила как-то Алешу Симонова [Алексей Кириллович Симонов (род. 1939) — писатель, кинорежиссёр, правозащитник], и мы с ним обсуждали, потому что до сих пор неизвестно, кто стукнул [имеется в виду донос, который спровоцировал разгон курса Н.Б. Рязанцевой]. Я про это писала, рассказывала в «Киноведческих записках», а потом кто-то написал, что нет, Анчаров не мог стукнуть, и так далее… Это длится, собственно, всю жизнь. Алеша комментировал, поскольку он по правам человека, и доступ к разным документам есть. Но так и не узнали…

– Какой подход к обучению студентов был у вашего мастера, Евгения Иосифовича Габриловича?

Н. Рязанцева: К Габриловичу мы попали на втором курсе, когда умер Туркин. К нам, по счастью, пришел Габрилович. Во-первых, он замечательно, подробно рассказывал, как работает – а он много работал тогда, и мы прекрасно знали весь его трудовой процесс; тогда он «Коммуниста» писал и с удовольствием рассказывал. Он обычно хотел поговорить, расспрашивал всех про личную жизнь, пытался как-то вытащить… (Смеется.) С ним было очень занятно, он не стеснялся…
Были и другие преподаватели, не только Габрилович преподавал: один – большой гад, а потом пришел Семен Фрейлих, что уже хорошо было.
Евгений Иосифович про прошлые времена нам мало рассказывал, хотя много знал и помнил. Шпаликов его расспрашивал. Провожал домой, хоть у него и не учился. Просто как-то проводил домой, они долго сидели, и ему старик рассказывал… Старик… Он не был стариком! Ему еще и шестидесяти не было, когда он наш курс взял, и прожил девяносто четыре года.
Мы дружили, много ездили – у меня все смешалось. И с Лешей Габриловичем дружили [Алексей Евгеньевич Габрилович (1936—1995), кинорежиссёр], я его знала, еще когда в школе учились. Леша приезжал и рассказывал, как поступать во ВГИК.

– А чем отличается ваш подход к обучению студентов?

Н. Рязанцева: Здесь есть программа, обязательные какие-то работы. Единственное…
Вообще с Габриловичем я согласна во всем, он говорил нам мудрые, умные вещи, хотя иногда странными нам казались его представления о жизни. Но это всегда интересно было. Он спрашивал то, что его самого интересовало. И я тоже никогда не задаю вопросы, только чтобы проверить студента, не владею таким педагогическим приемом – спрашивать, когда сама знаю, как правильно ответить. Только когда на приемных экзаменах хочется кого-нибудь отсеять, можно позволить себе. Но обычно, если я сама в чем-то уверена, об этом не спрашиваю. Спрашиваю, когда накапливается недоумение. И оно всё чаще накапливается.

– А бывало ли так, что работы студентов вашей мастерской поражали вас?

Н. Рязанцева: Бывают хорошие вещи, конечно, но мы же принимаем уже предварительно отсеянных. Мы принимаем, если интересно, во всяком случае, читать, что подают на творческий конкурс. Я очень люблю читать биографии – по ним уже много чего понятно. Сейчас вот на курсах абитуриенты, я уже каждого знаю, кого прочла. И там тоже есть две-три работы, по которым понятно, что из этого и кино можно сделать, и напечатать можно… В общем, литературные данные видны в письменных текстах.
Для меня собеседование мало значит, я по текстам лучше вижу, кто есть кто и кого брать. Режиссеров очень трудно выбирать: какие-то психологические особенности, какие-то качества характера – все нужно учесть и понять. А со сценаристами проще… Но все равно неизвестно, кто напишет большой сценарий, а кто не напишет. Поначалу они все хорошо пишут.

– Опять же согласно вашим мемуарам, режиссеры, с которыми вы работали, были для вас в основном людьми близкими, как минимум, друзьями. Чем это объясняется?

Н. Рязанцева: Нет, потом уже были разные режиссеры, они не друзья были. А так получалось… Завязывались вгиковские знакомства – откуда же еще брать режиссеров. Сначала меня Муратовы [Кира и её первый муж, режиссер и сценарист Александр Муратов – Е.К.] пригласили писать сценарий, когда они вместе диплом снимали, и мы подружились, и надолго. Они разошлись, и по отдельности мы тоже дружили.
Шепитько жила рядом, в общежитии. Я приходила к Муратовым, на пятом этаже были семейные комнаты, хозяйство свое… Напротив жил Шукшин, и они, кстати говоря, уже писали роман со Старковым.

Помню хорошо вгиковское время, хотя оно кончилось вот так трагически, но… Знакомства. Кто-то приглашал: я помню, снималась у операторов в этюдах – «белое на белом», еще что-то, причесывали, гримировали… У Саввы Кулиша, который на операторском учился.

– Вы также пишете, что к картине Киры Муратовой «Долгие проводы» у вас есть претензии. А что, на ваш взгляд, не получилось?

Н. Рязанцева: Мне не нравилась некоторая манерность первого куска. Сейчас уже довольно трудно вспомнить… Я написала тогда достаточно большую статью «За что?». История сценария там еще длиннее, чем история картины. Картина перекосилась по смыслу, потому что сценарий во всех четырех с лишним вариантах был про мальчика, про молодого человека. А потом, когда Кира выбрала Зинаиду Шарко, и даже до этого, на пробах еще, перекосилось в сторону мамы, и надо было сложно балансировать во всех эпизодах. Это непросто оказалось.
Так что мы очень много вместе переделывали, и сценарий проходил так трудно, непонятно почему…
Картину положили на полку за «отсутствие нравственной позиции». (Смеется.) Столько раз обсуждали и заявку, и сценарий, и саму картину… Но ее многие полюбили, некоторые до сих пор смотрят, когда ее показывают. Там финал замечательный, финал классикой стал.

Было довольно много хороших режиссеров в советский период, как ни странно. Если по всему Советскому Союзу поскрести… Это делали иногда на творческих семинарах; считали, кто профессиональный режиссер – не в смысле «нравится – не нравится». И получалось человек сорок. Для меня остались самыми интересными… Отар Иоселиани остался. Ничем не испортил свою репутацию, до сих пор я его люблю, и последняя картина мне понравилась. По моему вкусу, как раз много грузинских картин было очень хороших, и режиссеры были хорошие, и короткометражки, и дипломные работы очень хорошие.

Но я, например, никогда не любила Параджанова – как он мне по-человечески не симпатичен, так и его кино. Хотя понимаю его поклонников и понимаю, за что они его любят.
Мы вместе с ним когда-то летели в Венецию, и я помню, как он капризничал и вообще вел себя отвратительно. За ним еще ходило стадо поклонников. И в Венеции тоже странно себя вел, чтобы обратить на себя внимание. Дети такие бывают – не могут, чтобы на них не смотрели. Вот он так себя вел все время. И так несколько дней продолжалось, поэтому я его успела невзлюбить.

– А из современных режиссеров кого вы можете выделить?

Н. Рязанцева: Вот знаете, мне понравилось из того, что давали на «Нику» – я обычно все-таки почти все смотрю. Документального кино было много хорошего, а из игрового мне понравилась картина «Зимний путь» Тарамаева и Львовой, про музыканта, там Ткачук потрясающую роль играет. Из сериалов «Оттепель» понравилась [сериал Валерия Тодоровского, 2013], я с удовольствием и подробно ее смотрела. Было еще несколько занятных картин, но так уж совсем удивить теперь трудно… Ну вот Отар привозил картину, это я могла без конца смотреть. Из молодых… Я столько смотрю на курсах, дипломы, но все как-то мне…

У Андрея Звягинцева мне больше всего понравился фильм «Елена» [2011]. Первый фильм его помню хорошо, но он такой странноватый, держится только на гениальном мальчике, который играет потрясающе, а так вообще не очень там сходится конец с началом, и явно есть сценарные просчеты [речь идет о фильме «Возвращение»]. Следующая картина [«Изгнание»] мне как-то не пришлась по вкусу, а «Елену» очень ценю. Она действительно глубокая, и ее надо смотреть внимательно и подробно. И оператор там замечательный. А потом этот самый «Левиафан» [2014] или как его там… (Смеется.) Сильный конец, прекрасный финал, но много «кабинетных разборок», которые мы не очень даже и понимаем. Это, конечно, из нашей жизни, это правда, но какая-то она… малохудожественная правда. Можно было, наверное, обойтись без этого.

Сейчас многие умеют снимать кино, тем более что это стало проще по технике. Денег только нет, редко кому дают деньги. Все подают, подают в Минкульт, даже очень опытные… Но вот Павел Бардин сделал сериал [«Салам Масква»]. Очень интересно. И там есть совершенно гениальный артист, типа того, который в «Зимнем пути»… Да, в «Зимнем пути», Шуберта поют, «Зимний путь» называется. Хорошо музыка продумана, точно.

У зарубежных я, во-первых, путаю имена. Не могу запомнить такое количество новых имен, хотя, конечно, основное я все смотрела: и Джармуша много, и сериалы – «Твин Пикс», «Доктора Хауса» немножко посмотрела. Говорят, что там замечательные сериалы делают. Но поскольку я не слишком люблю американское кино… То есть его никогда не хочется пересматривать, оно очень хорошо сделано, но поскольку сразу все знаешь… Но они замечательно превратили это в индустрию. У нас такого, конечно, не будет, но, может, и слава богу.

Все-таки я европейское кино больше люблю, и все время появляются… Я сейчас мало вижу его, но делают же передачи [Петр] Шепотинник, [Сергей] Шолохов, поэтому понемножку мы про всех что-нибудь да знаем, кое-что вызывает любопытство. Но вообще сейчас такое количество рекламы, и везде можно прочесть, в журналах – что посмотреть, почему посмотреть, – что уже и смотреть не хочется.

Конечно, я полюбила кино не сразу, я полюбила только тогда, когда появилась, собственно, «новая волна». Мы полюбили европейское кино, и первая «Неделя итальянского кино» была во ВГИКе, как только мы поступили. Показывали в Москве, в больших залах, а во ВГИК привозили в семь утра. И в семь утра был полный зал. Было много настоящих любителей кино, которые хотели «дорваться», они просились на чужие просмотры все время… Привозили же из Белых Столбов ворованные контратипы… И вот смотрели, вместе с переводчиками, и некоторые рвались…

Я больше двух картин не могу смотреть в день. На фестивале в жюри приходилось много смотреть, иногда облегченную программу – три фильма, а иногда вообще…
Киноведы же по пять фильмов могут смотреть и все помнят. А я не из них. Ну, а потом я показываю студентам старое кино, которое обязательно нужно посмотреть: Бертоллуччи, например, из американского мы недавно «Кто боится Вирджинии Вульф?» смотрели. Там тоже есть чему поучиться. Американцы потом и европейских режиссеров приглашали, у них тоже появилось такое «очеловеченное» кино, не настолько «четкое».

– Наталия Борисовна, у вас всегда особенные женские персонажи. Какие литературные или реальные героини вдохновляли вас?

Н. Рязанцева: Мы уже тогда много успели в жизни заметить. Мы в такую интересную эпоху росли: и послевоенная нищета, и война – и военных теток мы много знали, которые так или иначе воевали или шли за полком. Я просто их знала, и уже «Крылья» из этого получились, из знакомых. А ругали все за то, что непонятно, кто хороший, а кто плохой, потому что во всех есть и то, и другое.
Сейчас с этим умеют обращаться, даже артисты в сериалах иногда очень сложные образы делают. Если режиссер не совсем тупой, получаются действительно интересные персонажи. А тогда требовалось, чтобы в заявке уже было все ясно: кто хороший, кто плохой и «кто кого». Кто кого – самое главное.

– Как вы оцениваете изменение роли женщины в мире сейчас?

Н. Рязанцева: Сейчас все стало по-другому. Сексуальная революция у нас превратилась в эволюцию. Тогда про это много писали, и потом, когда уже началась Перестройка, мы узнали, что существует такое женское движение. До этого оно не существовало. Было два женских журнала в Питере. И одну редактрису посадили, кстати говоря; одна эмигрировала. У нас такие зачатки феминизма были. А оказалось, что у них это вообще огромная область: и такие феминистки, и другие феминистки, совершенно разные, и масса литературы по этому поводу, и журналов.
Девушки английские приезжали снимать нас для фильма [телеканала] Би-би-си, и мы про все это рассказывали; снимали Майю Туровскую, меня, Киру Муратову, Лану Гогоберидзе, которая возглавляла все это дело. Они вставляли куски из фильмов, а у меня все героини – женщины, поэтому туда попало много отрывков, и я чего-то говорила…
Но Кира высказалась лучше всех. Я помню, ее тоже стали спрашивать, а она говорит: «Ну, мы же живем при патриархате». Действительно, мы живем при патриархате. И она что-то говорила про режиссуру, что тяжелая профессия – в том смысле, что одним рабочим днем не обойдешься, круглосуточная работа, и мало кто из женщин выдерживает.
Но сейчас выдерживают, за это время все поменялось. Раньше ведь сценаристок было две-три, режиссеров-женщин почти не было, а сейчас, по-моему, поровну, и женщины ничем не хуже.
А в жизни это довольно уродливые формы принимает, как правило, уродливые формы. Но зато появились женские журналы. Одна дама из Союза писателей хотела, чтобы все Союзы устроили женский журнал. Пока хлопотали, их столько появилось! И они существуют, продаются. Но мы все-таки живем при патриархате, да, и пока… (Смеется)

– Наталия Борисовна, а что такое любовь?

Н. Рязанцева: Этого никто не знает. И, слава богу, не узнает никогда!

Беседовала Софья Шигина // 
«Экран и сцена» № 23 за 2016 год - источник, декабрь 2016

Thursday, 24 November 2016

Добрые люди обречены на гибель/ Burkov about Shukshin

Отрывки из книги Г.И. Бурков «Хроника сердца»
Окончание; см. начало записок: часть 1, часть 2

Василий Макарович Шукшин. Живой Шукшин

Он очень переживал, болезненно переживал ярлык «деревенщика». Страшно возмущался, когда его так называли. «Будто загнали в загон, мол, не высовывайся. В деревне 80% населения раньше жило, ну сейчас поменьше, а все 100% – оттуда, так ведь это все не деревня, а народ. Какие же мы деревенщики, мы – народные писатели», – переживал Шукшин.

«Калина красная» – сначала повесть, а потом и фильм стали тем событием в духовной жизни народа, которое вдруг заставляет оглянуться и многое пересмотреть заново.

Как-то Шукшин спросил меня: «А ты знал, что будешь знаменитым?» – «Нет». – «А я знал…» Вот эта черта его характера – он точно представлял, кем хочет быть, что сделать, – оставляла впечатление о нем как о человеке очень цельном, сильном. Как ни громко это звучит, но, по моему твердому убеждению, Шукшин был рожден духовником. Быть может, оттого так полемично его творчество, так пронизано полемикой потаенной, пересматривающей все обыденное, привычное. Он перемалывал то представление о жизни, которое существовало у многих.
«В каждом человеке, свалившем камни в Енисей, я вижу героя. А вы его отрицаете! – писал Шукшин в ответ на статью "Бой за доброту". – … Вы требуете каких-то сногсшибательных подвигов (они – каждый день, но не в атаке: атак нет)».

Сколь одержим был Шукшин в творчестве, столь же неправдоподобно беззащитен в жизни – перед ней робел, стеснялся. Но когда режиссировал, то это святое было – здесь его поле деятельности, тут он законодатель. При всей его мягкости – был вежлив с актерами, со всей съемочной группой – Шукшин становился непреклонен в творчестве. Требовал знать текст буква в букву. Для него было важно и нужно снять точно. Даже если ошибался в выборе актера, особенно в начале работы, старался как-то незаметно отвести беду так, чтобы без ущерба делу и самому актеру, и все же не допустить чуждого вторжения. Прикрывал актера, отводил на второй план, гасил его. Уважал чужой труд, чужое творчество. Шукшин когда снимал, то шел от актера.
В первой нашей совместной работе, в фильме «Печки-лавочки», мой герой был поначалу, в сценарии, таким приблатненным «жориком» – не очень-то интересным. Попробовали сделать по-другому – вроде получилось. Василий Макарович изменил сценарий. Для меня это этапная роль. А другой раз, снимаясь в одном фильме, я репетировал сцену и вдруг заплакал. Шукшин увидел, потом и говорит: «Ты это особо не расходуй. Ну чего там… Ты побереги, на будущее пригодится». Но в этом он увидел не просто способность поплакать, а неограниченность эмоций. Отложилось это, начинает беречь, пестовать, и вот уже целый вечер мы говорим про Матвея Иванова, о том, как его подвести к этому…

Больная собака вихляется по нашему району, ищет спасения у людей, бежит то за одним, то за другим, будто пробуя всех на доброту. Должно быть, этот щен переболел чумкой, его заносит, он лишен координации, падает, ноги подкашиваются, но щен как бы не замечает за собой, что вихляется и болен. Тянется к людям. На морде покорность брошенной, но не обиженной этим собаки. Но не об этом. Добрые люди обречены на гибель. Через страдания за всех и все. Это, пожалуй, один из самых больших секретов добрых, обреченных людей. Шукшин, например. Это к моим размышлениям о том, что есть люди, которым стыдно жить, что такие люди затрачивают гигантские усилия, чтобы преодолеть свой вселенский стыд.

Болит сердце. И ничего-то поделать с собой не могу. Когда приходит беда, становится ясно, что нет душевного выхода. Наш лживый советский оптимизм не больше, чем духовная демагогия. С высоты истинного горя, постигшего твою душу, все видится нечистоплотным бодрячеством, цель которого не в исцелении чужой души, а в утолении собственного ненасытного любопытства. Но презирать людей за это не стоит. Они хотят соучаствовать в твоем горе, т.к. нет иной духовной пищи. А своего горя – когда еще дождешься. Какая-то пустыня.

Как-то Шукшин сказал, что государство наше, если судить по газетным заголовкам, легко можно представить в образе огромного и злобного мужика. Все должны ему и все соревнуются в насыщении его. Я бы добавил: тупого мужика, который, чтоб скрыть свою тупость, прикидывается глухим и слепым. Пока хором не закричат, что, к примеру, Земля русская облысеет скоро и погибнет, он ничего не видит и не слышит. Даже торопится в своих браконьерских делах. Потом вдруг заявит: я вот думаю, природу и культуру надо охранять. Все должны удивиться от «неожиданности», «онеметь от недогадливости», а потом разразиться бурными аплодисментами. «Ну и прозорлив!» И не дай Бог кому-то напомнить, что об этом говорили еще в 16-м веке.

За несколько часов до смерти В.М. Шукшин таинственно-торжественно сказал мне: «Кажется, я вышел на героя нашего времени». – «Кто он?» – спросил я. «Демагог» – как пригвоздил Шукшин. Было это вечером 1 октября 1974 г.

Однажды я рассказал В.М., как в детстве я чуть не умер.
В 1939 г. отец, мама и я, счастливая семья, сплавали на пароходе «Вяч. Молотов» из Перми в Астрахань и обратно. Плаванье было сказочное для меня. Но на обратном пути я заболел брюшным тифом, и меня еле довезли. Положили в детскую больницу, которая располагалась в старинном купеческом особняке. Мать дневала и ночевала около больницы. У меня началось заражение крови, начали меня резать, оперировать без наркоза, боялись за сердце, что ли. Сделали шесть операций. Готовились к седьмой. Лежал я уже в палате смертников, тяжелых. На операции возили в дореволюционной коляске, на лошади, и вот мать моя подкупила сестру (та курила, и мать моя принесла ей несколько пачек папирос) и вместо нее повезла меня на операцию. Внесла.
Хирург пошутил: «Надо же, живой! Когда ж он помрет-то?» Вот тут-то моя мать и взялась за него. Меня под расписку отдали матери, она меня выходила травами и любовью. Хирург при встречах низко раскланивался с матерью.
Рассказывал я смешно, весело. Но В.М. слушал страдальчески, глаза увлажнились. – Знаешь, почему мы с тобой талантливы? Мы дети любви.

Если говорить о кино, то и здесь было много интересных ролей. Оттого, что они были сделаны с Шукшиным, они нравились еще больше. Вот, скажем, «Печки-лавочки» – это была работа-праздник с Шукшиным.

Или вот еще одно великое открытие Шукшина, когда он взял в «Калину» эту старушку-мать. Несчастная, никому не известная женщина. [В роли матери Егора снялась Ефимия/Офимия Быстрова, 1893-1976 - Е.К.].

Я очень люблю таких людей. Они ничего не подозревают про себя. Так незлобиво, терпеливо, что ли, рассказывает про пенсию, про злой и про добрый сельсовет, про сынов, что не вернулись с войны, про третьего сына, которого она ждет неизвестно откуда. И живут на лице глаза. Ни одна профессиональная актриса так не сыграла бы этой сцены.

Шукшин был изнутри глубинно образованным человеком, по-настоящему знал литературу, историю. Но знание его было «с секретом» – не на поверхности. Никогда не употреблял модной искусствоведческой терминологии – стеснялся слов и всегда находил простой эквивалент. Он говорил иначе: совестливый человек. «Чувствую, что к моим словам привыкли – не задевают за живое. Слова нужно разогревать». Позднее вычитал в его публицистике: «Писать надо так, чтобы слова рвались, как патроны в костре!» Такими разогретыми, разрывными словами написана «Кляуза».

Как-то выдалось несколько свободных дней, и мы отправились в Москву. Обратно договорились возвращаться вместе. Условились встретиться у магазина «Журналист», что на проспекте Мира. В назначенный час прихожу – он уже на месте. Стоит возле машины, курит и плачет.
«Ты чего, – спрашиваю, – стряслось что?» – «Да так, девок жалко, боюсь за них». – «А что с ними случится?» – «Не знаю. Пришли вот провожать. Стоят как два штыка, уходить не хотят. Попрощались уже, я их гоню, а они стоят, не уходят». По его лицу текли слезы. Будто знал, что в последний раз видит дочерей Машу и Ольгу. Все чаще жаловался на ноги. Я видел, как ему трудно ходить, как тяжко дается даже небольшое расстояние – от пристани на Дону до площадки. В последний вечер выглядел усталым, вялым, все не хотел уходить из моей каюты – жаждал выговориться. Вдруг замолкал надолго.

Я – человек, и меня можно убить словом. И каждого живого человека можно. Я это знаю точно.

Большинство как таковое никогда не было правым, толпа и есть толпа. И куда более страшно, что плохие люди, уничтожив хороших, дали потомство. Ген хамства вездесущ.

Мое первое требование к роли – это чтобы она была живая. Или чтобы давала возможность сделать ее живой. Я очень сержусь и очень бываю недоволен, когда критик может меня поймать, так сказать, своими критическими пальчиками за хвост. И все про меня объяснить. Препарировать.

Глупый человек оскорбил другого глупого человека – человек человеку друг, товарищ и брат. Такая жизнь. А иногда пруха: попал в доброго, и тот умер. Это уже Дарвин, естественный отбор, развитой социализм. Плохо мне. Аннушка пролила масло. Ирония помогла мне во многом. Я очень рано решил не делать жизнь с Павки Корчагина или Феликса Дзержинского.

Когда же лопнет та тонкая нить, которая связывает еще Человека с Природой? К этому идет. А может, за «катастрофой» последует неведомое мне, старому, недоступное для меня Возрождение, и человек перейдет на «ты» со Вселенной. А оборачиваться человек никогда не будет. Ему некогда будет. Просто исчезнет необходимость в прошлом у человека, порвавшего с природой.

Я всю жизнь скрывал, что я «маменькин сынок». Мне было стыдно сознаться в этом. Ведь я страдал из-за всяких пустяков. Например, из-за попавшей под трамвай собаки или раздавленного машиной голубя. До сих пор помню уроки матери: я рыдаю над судьбой Муму, а счастливая от моих слез мать «добивает» меня, читает дальше. Или жестокая сказка матери, сочиненная специально для меня, когда я украл деньги. Но однажды Шукшин сознался мне, что он тоже «маменькин сынок». Что же это такое? В ребенка каким-то только матери известным способом поселяются страдание и мечта.

Какая-то закономерность существует в судьбах людей. После гибели Урбанского меня посетила эта мысль в формах неуловимого предчувствия. Я назвал это нечто готовностью к смерти. Что же это такое? Сейчас, когда меня охватывает безысходная тоска, когда я целыми днями маюсь, не могу заняться хотя бы чем-нибудь, я чувствую – от полной бессмысленности существования, – что теряю всякие надежды на будущее. Казалось бы, сейчас, в момент благоприятный для меня, на пороге больших свершений, не должно быть места пессимизму, упадку. Но нет, именно сейчас!

В такие моменты теряешь естественный страх перед смертью и живешь фатально. Надо бороться с этой пассивной завороженностью.

Сюжеты. Над гнездом кукушки

Вчера меня посмотрел сам М.! Я, кажется, произвел на него (как больной) впечатление неважное. «Нестабильное состояние», «избегать нагрузок», «почему глаза грустные, уставшие?», «никаких домашних вкусностей», «от всего отвлечься, читать Чехова, Зощенко»… И т.д. Короче, меня снова лечить начали. Но ведь и сам М. произвел на меня впечатление неважное. «Ну и нудный ты, Дормидонт!» Чехов и Зощенко – авторы не комические и не для того, чтобы отвлечься и развеселить глаза…

В нашей советской медицине заложена изначально жестокость к человеку. «Все для народа», «поголовная профилактика», «поголовная диспансеризация» и т.д. Гигантомания оборачивается стадностью, высокомерием, цинизмом.

Какой-то странный сговор существует между живыми и мертвыми. Пожалуй, это самая печальная замкнутость: мертвые сдаются на милость живым, на милость победителя. Но победители вскоре тоже уходят. Уходят побежденными.

Я артист. Я сжег себя. Почему об этом никто не должен знать? Я сжег себя – по призванию – ради людей. Чувства покрылись мхом. Крепким. Сквозь него нельзя пробиться.
Может один артист. Он живой. Но он – смертник. Пожалейте его. Поймите его. Он идет на смерть ради вас, ради всех. Все научились говорить святые слова легко. Артист не защищен. Он верит, что ему верят. Он любит.
Есть притворяющиеся. Их много. Очень. Но артист жив. Пока. Поберегите его. С ним уйдет жизнь. Из вас!

Иду дворами к себе. Старый деревянный дом в два этажа с большим крыльцом. Рядом школа-восьмилетка. Ребята играют в футбол, тепло. Хотя немного и ветрено. У деревянного дома стоит старуха в зимнем пальто и теплом платке. На ногах валенки с калошами, смотрит на бегающих по «футбольному полю» ребят. Стоит и смотрит легко и свободно, в один момент проникаюсь пониманием чего-то простого. Раньше бы прошел мимо и ничего не понял. А сейчас могу рассказать о том, как я увидел себя и радостных мальчишек-щенят глазами больной старухи, которой, может быть, завтра уже не будет.

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Wednesday, 23 November 2016

Артист - бескорыстный доброволец праздника души/ Georgi Burkov, from diaries - part 2

Продолжение; см. начало записок Г.И.Буркова

Сейчас дух зла называют демагогией. Демагогия действует на массы парализующе. Это болезнь, массовый недуг. Нашу родную демагогию недооценивать преступно. Она сильна и обворожительна.

Меня бесит, что народу подсовывают истории вроде истории янтарной комнаты или библиотеки Ивана Грозного. А в это же время архив Цветаевой лежит в гараже Н., который ждет, что к нему придет какой-то случайный и очень дальний родственник Цветаевой и заберет эти сокровища, чтобы сдать их в госархив. Спрячет от людей. В самом главном деле все стало случайным и близким к гибели.

Болезненное расставание с христианством и погружение в духовный сон под монотонную и однообразную музыку Демагогии. И не имеет уже никакого значения, что делает и как живет народ: носит ли на руках обыкновенное ничтожество, поет ли этому ничтожеству гимны, строит ли индустриальную махину, поднимает ли целину, истребляет ли бесцельно и бессмысленно своих соседей, просто спивается ли… Все это не имеет значения. Страшный сон духа. Массовая летаргия, «жизнь – есть сон». Сон русской нации – не смерть! И не всепрощение. Даже не смерть памяти. Нельзя жить тем, чем сейчас будто бы живет русский человек. Но нельзя жить и для того, чтобы активно и безжалостно бороться с тем, что есть сейчас. Единственный выход в наше время – сон. Вот когда начнет рождаться новая духовная культура, новая «религия», тогда медленно будет выходить и подыматься из глубокого сна русская нация. Не для того нация проснется, чтобы мстить (За что мстить? За сон? Кому мстить?), а для того, чтобы жить в заново обретенном единстве. А сон сам по себе спадет, как пелена с глаз, и – забудется.

Мы уже привыкли наблюдать, как талантливые и популярные актеры разрываются между театром и кино, испытывают тяжелые нагрузки, ибо требования и театра, и кино очень жесткие. Как правило, актеры не выдерживают перегрузок и отказываются от театра и становятся «свободными художниками». В конечном счете страдает зритель. Да и актеры. Покидают они театр, как правило, в расцвете сил, как раз к этому моменту готовые к своим главным открытиям и свершениям. И на сцене, и на экране. Давно уже замечено, что без системной работы над ролью, какую дает театр, без работы на живой публике актер быстро теряет форму, начинает повторяться, а иногда и просто «выпадает» в типажность. Мы только можем догадываться о внутренних драмах, а иногда и трагедиях, происходящих с известными, любимыми народом актерами. И только когда приходит твой черед мучиться и решать свою судьбу в одиночку, вдруг начинаешь понимать, что в сущности до нас никому нет дела. Проблема «блуждающих звезд» давно стала общей. Зрители спрашивают: почему давно не видно Х-а, что делает сейчас У, куда девался ЗЭТ, не помер ли он?

Смерть Брежнева. Началось.

У нас на набережной совсем не чувствуется, что страну потрясло великое горе. Идут с сумками озабоченные хозяйки. Гуляют с собаками, шныряют по магазинам. Простые будни. Идет навстречу работяга в грязной телогрейке, несет под мышкой несколько траурных флагов.

С «ужасом» думаю о переменах курса. Вдруг я выпаду из новой системы. И будут говорить обо мне, как о Петрове-Водкине или о Бурлаке (Андреев), в прошедшем времени. Смешно. Я-то все знаю. Святого нет. Ни в чем. Лишь бы выжить. Остальное (я в том числе) мешает. Страшно подумать, что будет. Одни подонки на самом верху.

...дегероизации жизни. Положительны не отдельные люди, а сама жизнь, а значит, Человек. Противопоставление героев и простых людей фальшиво. Герои мечтают о неосуществимой жизни, а люди живут, просто живут.

Меня многие родственники и знакомые, да незнакомые тоже, обвиняют в том, что я никому не отвечаю на письма, на поздравления, на телефонные звонки и т. д. Обвиняют в эгоизме, в черствости, в зазнайстве, в высокомерии и черт знает еще в чем. Можно отговориться нехваткой времени, что я и делаю иной раз, можно сослаться на наш быстрый век, дескать, эпистолярный жанр отмирает почти так же быстро, как, скажем, рвутся родственные связи. Да мало ли отговорок, тем более что в Демагогии мы все изрядно поднаторели. Но я буду неискренен в своих отговорках. Потребность писать у меня великая. Некому. И не о чем. Я был удивлен, друг, когда увидел на твоей могиле много писем и открыток. Удивлен и потрясен.

Соцреализм – рыцарские романы. Но только неправды еще больше.

Послали дурака за справкой (или еще за чем-то), а он пропал. Ждали, ждали его, пошли искать. А их, дураков, много! И все со справками. И все при деле и все командуют.

Большевики давно уже не верят в правильность того, что и как ими делается. Ярость, с какой преследуются, изолируются, изгоняются и убиваются сомневающиеся, лишь подтверждает догадку. Идет борьба за хорошую жизнь за счет других. Вот и все.

Меня последнее время не перестает удивлять одна простая истина: все, что мы сегодня имеем и чем возмущаемся и от чего хотим избавиться, как от кошмара, все это было обещано нам утопистами, социалистами и коммунистами. И ничего другого нам не обещали. Они честны перед нами. Кто виноват? Сколько масштабных кампаний и чисток прошло у нас в стране за какие-то 60 лет? На разных уровнях, во всех слоях общества! Истреблен и истребляется цвет народа. Военной терминологией пропитана вся жизнь: на научном фронте, на литературном фронте и т. д. Мгновенная картинка.

Меня выбрали в правление общества СССР – Колумбия. Почему? Кого я представляю в этом обществе? Кого представляют другие? Кого представляет само общество? И зачем оно вообще? Кому польза от этого фиктивного общества? Почему на него тратят деньги? Зачем отрывают от серьезных дел взрослых людей и превращают их в смехотворные декоративные фигуры?
Много еще вопросов! Вообще-то я не дурак и хорошо понимаю, что это общество – одно из средств проникновения в другие страны и наведения нужных «нам» мостов. Общество дружбы – удобное и хорошо отработанное орудие идеологической экспансии, великолепная крыша для диверсий. Не зря же этим занимается военная (так я думаю, догадываюсь) разведка. Им и зарплата идет. Нас же, марионеток, могут за шмотками свозить, ну и мир показать любознательным, непьющим.

Мы живем отчаянно лживо, сознательно лживо. Живем как будто для того лишь, чтоб в конце, перед последним вздохом, страстно и сладостно отказаться от своей лживой и грязной жизни. Или мы ведем себя как Нобель. Всю жизнь изобретаем динамит (орудие разрушения), зарабатываем на нем бешеные деньги, а после смерти завещаем премии для поощрения людей, которые будут бороться против разрушения. Типичная черта русского интеллигента: иметь в глубокой заначке на самый крайний случай либо самоубийство, либо разоблачительную книгу о нашей преступной жизни.

Революция – это война варваров против других варваров.

Артист – это прежде всего бескорыстный доброволец праздника души.

Когда начинается в Человеке искусство? Тогда ли, когда я увидел лошадь со сломанной ногой? Или когда я впервые узнал о смерти и вдруг меня пронзила мысль, что мои родители умрут? Или когда молоденький солдатик бросил тетрадку и весело крикнул: «Смотри, учись хорошо!»? Или когда я впервые пошел в школу?

Люди отпускают усы, бороды, носят самые разнообразные платья, очки, трости и т.д. Мода, скажут. Нет, театр! Вся наша жизнь пропитана театром.
Не люблю играть людей исключительных. Меня привлекает человек, который внешне мало приметен. Непоказной, скромный, но с ярким внутренним миром, несущий в себе неповторимость, индивидуальность характера.

Характер – это явление. Нечастый гость на нашей Земле. Точно так же, как талант или любовь. Стандартизация настигла и редчайшие явления. «Делай вместе с нами, делай, как мы, делай лучше нас». Что-то вроде этого.

...делая добро, будь готов к смерти.

Основная масса театральных деятелей напоминает стаю рыб, которые в секунду съедают живого быка, оставляя только мычащий скелет. Удивительно быстро молодыми людьми усваивается спекулятивный характер современного театрального режиссера. Вовсе не обязательно мучительное самостроительство. Личность художника, его талант не представляют в наши дни никакой ценности. Более того, талант обременителен. Умение слепить спектакль из дорожных знаков, т.е. на языке социалистической фени, вот что сейчас ценится. Это умение даже не предполагает каких-то личных качеств художника. Ловкость рук, и никакого мошенства. Художественная идея? Идеи летают в воздухе. Умей слушать, вернее подслушивать, и будет у тебя полная пазуха идей. Воровство идей, как и воровство книг, не позорно, а модно.

Женщины-актрисы вообще понаглее в этом деле. И вот льют пьяные слезы над своей «творческой темой», до того им, сегодняшним, жалко себя за эти самые «темы». Мужики, те поироничнее, похитрее. Сам утонет в собственной иронии, но и остальных утопит. Циник, пошляк, деляга! А вот поди же ты, ироничен – и все. И не подкопаешься. Вся жизнь из одних неудач. Но до конца дней своих будет отстаивать свою «ироническую тему» или «право на импровизацию».

Странная сейчас ситуация в искусстве. Деньги, звания, ордена и Новодевичье все в тех же руках, что и прежде.

«Изобретена» новая форма эксплуатации: взывая к твоей национальной гордости, тебя же и обирают. То же самое наблюдается и в театре: актеров замучили производственной необходимостью. Во всех театрах, где мне приходилось работать, постоянно создаются экстремальные ситуации с обязательной отменой выходных и с ночными репетициями и т.п., постоянно выискивают мнимых врагов, которые замышляют подорвать авторитет родного театра. А цель одна: отвлечь внимание от действительных проблем, от творческого бесплодия руководителей, от отсутствия идей, от нудного, однообразного процесса репетиций, от отсутствия праздника в театре. И заранее поливаются грязью критики, которые могут обругать спектакль.

Если врач проводит эксперимент на себе, это геройство. Для актера – это профессия. Легенда и жизнь, притча и жизнь, искусство и жизнь. Как пронзить чужого человека своим страданием, своим горем, своим страхом?

Готовность к смерти (не только человека, но и нации) – это не умирание, не постепенное, поэтапное отмирание клеток, а миг прозрения и духовного очищения от суетной борьбы неизвестно за что.

Иди по жизни смело, но осторожно. Не зачерпни грязи.

Прошу мою жизнь считать недействительной.

Добрый ли я? Многие скажут, что да, добрый. Причем очень многие. И знающие меня близко, и знающие меня по картинам. Тем более что мнение это авторитетно закреплено за мной самим Шукшиным. Все равно что звание получил, все равно что это возведено в степень закона. А все же должен сознаться, что это не так. Может быть, не совсем так. Не знаю еще. Просто мне стыдно. За что? За кого? А ни за что, ни за кого. Или за всех, за всех. Вот что роднит меня с большинством, вот что делает меня народным. Беспричинный и беспредметный стыд. Добро предполагает положительность, нечто достойное. Добро – это талант, как говорится. А беспричинный стыд необъясним и непонятен. Именно стыд. Именно стыд заставляет меня быть постоянно веселым, заставляет развлекать и веселить всех. Я не даю людям слова сказать, не разрешаю если уж правду, – врать. Жизнь наша, видимо, безнадежно лжива. Вообще жизнь. А уж наша, социалистическая, нестерпимо. Стыд заставил меня и на сцену пойти. И талантлив я от стыда, а не от ума. И большинству стыдно жить. Вот меня и любят за то, что мне, как большинству, стыдно жить. Возможно, я ошибаюсь на счет большинства? Не думаю. Ведь я же вру от стыда! И большинство врет от стыда. А может быть, от страха? Так ведь за собственный страх тоже стыдно!

Мы довели народ до того, что матери бросают своих детей, а общество не находит в себе сил покрыть эту беду любовью. Мы до предела истощили национальные силы любви. Сирот стало больше, чем в войну. А приказами любить чужих детей не заставишь. Чужими стали собственные дети. Мы дали немыслимое потомство дебилов. Мы истощили гигантские запасы добра, любви, ума и таланта, доставшиеся нам от предков.

С пионерских лет мы знаем, что никогда, нигде, ни перед кем, ни при каких обстоятельствах нельзя признаваться в своих ошибках. Ибо тебя тут же сметут и затопчут, занесут это в учетную карточку и будут преследовать за эту ошибку до гроба. Так вот и выковываются идейные номенклатурные бойцы: лучше сойти за тупого, чем за совестливого.

Надо отчетливо знать: кто ты по своему существу? Философ, журналист, юморист? Комик, трагик, резонер? Это не амплуа, это – суть. Просто у меня сейчас нет других слов, вот я и воспользовался истертыми.

Причин, толкающих человека в актерство, на сцену, несчетное множество. Порой причины, побудившие двух людей пойти на сцену, могут быть взаимоисключающими. Например, доброта и тщеславие. Но результат общий: оба стали хорошими актерами.

Воспоминание всегда лучше жизни.

Я знаю, что лучший режиссер в стране – А. Васильев, но работать с ним не буду. Ничего трагичного в этом нет. Разные установки на жизнь. Но я лично заинтересован, чтоб у Васильева был театр.

Отец мой, когда мы с матерью уговорили его позвонить Устинову насчет постоянной прописки в Москве, взял трубку и… покрылся в секунду потом. Я вырвал у него трубку: операция отменилась навсегда. Разгадывая отца, начинаешь догадываться о себе. Не могу похвастаться своей непоколебимой натурой. Всякое бывало. Но каждый раз, когда мне выпадает «удача» от популярности или приходится эксплуатировать народные симпатии, красный сигнал тревоги в душе долго после этого не дает спокойно уснуть и как ножом вдруг уколет стыдное воспоминание. А вот сейчас я хочу сказать об очень стыдном, о том, что я скрываю, но оно, это «стыдное», не ранит меня, а веселит, лечит. Вот я сейчас лежу в больнице. Меня узнали, ко мне хорошо относятся. Надо сказать, что здесь ко всем хорошо относятся, но здесь простые. Вот они удивлены и счастливы, что я с ними, что я не в цековской больнице, а вместе с народом, с ними. Они рады, что не обманулись во мне. Правда, их, простых, всего здесь двое: рабочий да милиционер. Таких простых вообще мало осталось. Но это уже отдельный разговор. Борьба с алкоголизмом.

Иногда меня посещает беспричинный страх. Я думаю – а что, если я внезапно умру и не успею сделать запись о самом главном?! У меня нет уверенности, что после моей смерти записи попадут в чистые и бескорыстные руки. И все-таки я не снимаю с себя обязанности записать свои чувства, с которыми теперь уж не расстаюсь никогда. Они устойчиво поселились во мне, стали частью моего организма. Я очень люблю свою мать и своего отца. Вот и все, и казалось бы, дальше говорить об этом не надо. Если бы именно сейчас, в зрелом возрасте, я не догадался, что любовь моя (буду обозначать мое чувство этим словом «любовь», т. к. другого не знаю) вернее, обоюдная любовь-связь – явление исключительное и редкое. Оно случилось с нами. Могло случиться с другими. Да и случилось, наверное. Но уверен твердо – нас, людей связанных такой любовью, мало на земле.

Запомнился мне один случай. Снимался я в короткометражном фильме режиссера Андрея Смирнова «Ангел». Действие происходило во время гражданской войны. И был в нем такой эпизод: крушение поезда. Массовка для него требовалась огромная, человек 400, полный поезд. Костюмерная бедная, такого количества костюмов в ней, по-моему, отродясь не было. Вот и объявили людям, чтобы оделись они самостоятельно в стиле 20-х годов. Оделись, разумеется, кто во что горазд. Вдруг подходит ко мне человек, который так в память мне на всю жизнь и врезался: в старой шинели, под ней майка, в каких-то комнатных брюках, на ногах – парусиновые ботинки, а на голове – соломенная шляпа. И с детским гробиком на плече… Была в нем какая-то особенная приметность: седой такой мальчишка. Подошел и просит меня поговорить с оператором и режиссером, чтобы его крупно сняли. Зачем? – спрашиваю. Для внуков, говорит. Будут они когда-нибудь фильм этот смотреть, а там их дед, живой. Но говорить об этом и не понадобилось. Его и без меня заметили – очень уж живописен. Стали снимать: идут люди с поезда друг за другом, цепочкой, подходит он к камере и вдруг прямо в нее смотрит. «Стоп! – закричали. – Не смотреть в камеру!» Если вспомнить документальные фильмы, хронику – там все смотрят в камеру, и это не раздражает. Они смотрят в нас. Жадно смотрят… И не думают о том, что нарушают важный принцип кино, запрещающий смотреть в камеру. Лучшие из этих фильмов смотрят нам, потомкам, в душу, волнуя нас.

Возникла странная общность в нашей стране. В обстановке спокойной, ничего не предвещающей, тебя уважают, считают чуть ли не гением. А попади на собрание, где расправляются с кем-нибудь, или в очередь за дефицитом (распределение иностранного барахла в МХАТе – никогда не забуду, коммунисты – вперед!) или в водоворот квартирных страстей. Тебя в упор никто не узнает. Наоборот, твоя популярность рассматривается как отягощающее вину обстоятельство. И это когда ты не за себя хлопочешь!

Идеология разрушает ноосферу.

Не сразу мы узнали и о «смершах». Конечно, никто не найдет ни одного приказа о том, чтоб стреляли в спину. Однако стреляли. Детдомовец Матросов бросился на амбразуру. Зоя Космодемьянская, дочь врага народа, приняла мученическую смерть. Никто не узнает истинных причин, истинных подробностей. Однако есть масса документов типа «прошу считать меня коммунистом». Бюрократизм в нашей армии, дедовщина (уголовщина), выросшая на партийной уголовщине и на неспособности контролировать армию, шкурничество и равнодушие, спекуляция и контрабанда… Все это пришло на смену террору сверху и рабству, сталинщине. Зона. СССР – это огромная зона. С посылками, свиданиями, родственными вызовами и выездами.

Большевикам нужна атомная бомба для того, чтобы удержаться у власти, т. е. против своего же народа. Пройдет немного времени, и они начнут шантажировать весь мир, чтобы весь мир умолял нас, народ, не делать революции и терпеть этих упырей и содержать их. Так вот я готовился к обращению к народу по поводу восстановления храма Христа Спасителя. Через «Взгляд». Переговоры с А. Пономаревым затянулись, зашли в тупик. Я для них пока не фигура.

Легкость, с которой мы входим в чужие страны (или вводим туда оружие) – Чехословакия, Венгрия, Польша, ГДР, Афганистан, Куба, Никарагуа, Китай, Вьетнам и мн. др., – говорит о том, что Запад вооружился не зря. Мы – профессиональные агрессоры. И не отказались до сих пор от идеи Мирового господства, скромно называя эту идею «Мировой революцией». Недоразвитые и бездарные людишки продолжают терроризировать и обирать огромную страну. И плодят, твари, подобных себе. Это катастрофа. Потом будут клянчить подаяние. Опять корми! Победа в Великой Отечественной окончательно развалила русских. И, естественно, позволила большевикам держаться до сих пор. Ведь Победа дала право думать, что путь правильный: лагеря, соц. реализм и пр. И безкультурье. Падение в будку. Мы выбрали «родное» рабство, рассчитывая на то, что у коммунистов оттает сердце. Дураки! Мы ввергли себя в большую глупость и униженность. Дело еще вот в чем: война не дает повод для геройства ни с той, ни с другой стороны. Война – это грязь и убийство на самом дне сознания. Геройство создают идеологические подонки. Выбор между двумя фашизмами. Что может быть мучительней?! Но я никогда не скажу, что выбор был сделан правильный. Раб на выбор не способен. Такова судьба. Раба.

Наконец, понял, что усилия, которые я трачу, чтоб 60-летие В. М. Шукшина прошло как память об исстрадавшемся Человеке, напрасны. Придет время, и Васю помянут те, кто его унижал и убивал, как своего соучастника строительства коммунизма. Ведь он был коммунист? А иначе не подпустим к кино, к литературе. Его принудили.

И пусть каждый (даже если она или он сейчас в тюрьме и сидят за тяжкое преступление) вспомнит свой первый (ведь был! был!!) добрый поступок, от которого ему стало хорошо (значит, осознанный).

Шукшин оказал на меня огромное духовное влияние. Общение, дружба с ним стали для меня переломным моментом в жизни. Он заставлял серьезней и ответственней относиться к тому, чем занимаешься, торопил жить, заразил ощущением, что нет времени ждать, отсиживаться.

см. окончание записок: Бурков о Шукшине

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...