Monday, 8 June 2020

Юрий Клепиков, отрывки и цитаты, разное/ Yuriy Klepikov - quotes from book, misc

Источник: Юрий Клепиков. «Не болит голова у дятла» и другие киносценарии (2008)

Ответ на анкету ВНИИ киноискусства
Отвечаю на вашу содержательную анкету, приветствуя замысел будущей «Диалектики застоя». Останавливаюсь только на вопросах мне интересных и доступных.

ЛИЧНЫЕ ПОТЕРИ
Трудно представить сценариста, смолоду наметившего некий творческий маршрут и знающего, на какую станцию он намерен прибыть спустя годы. Я ничего не намечал. Писал то, что хотел, что мне было интересно. Довольно быстро обнаружилось, что такой способ творческого бытия — большая роскошь в условиях тоталитарной идеологии. За свободу выбора приходилось платить. В течение двадцати лет ни один из моих сценариев (я говорю об оригинальных сочинениях) не принимался в Госкино с первого захода. Каждый останавливался на год, на два и даже на три. И не потому, что в моих сценариях было что-то дерзкое, вызывающее. Свобода моего выбора инстинктивно располагалась в рамках дозволенного. Но оказалось, что даже к границам этих рамок приближаться нельзя. Следовало держаться умеренной середины во всем. За этим бдительно следили работники нашей идеологической таможни. А как еще можно назвать редактуру Госкино? Сегодня, оглядываясь во времена застоя, ясно вижу, что обладал правом свободы перемещения в клетке. Не более. В соседней сидели эти псы из Малогнездиковского, заточившие себя добровольно и потому особенно злобные.
К этому нехитрому образу еще придется вернуться.
Как же сложилась моя судьба? Грустно, как у многих. И все-таки есть ощущение, что творческая жизнь прошла в борьбе. Стало быть, имела позитивный смысл. Да, был законопослушным. Но не верноподданным. Из этой разницы, мне кажется, возникла вся энергия советской культуры.

МЕХАНИЗМ ПОДАВЛЕНИЯ
Среди фильмов, снятых по моим сценариям, есть несколько, которыми я особенно дорожу. На каждый из них было совершено покушение. «История Аси Клячиной» — на полке. «Летняя поездка к морю» — искалечен требованием снимать в цвете, массой поправок и насильственно навязанным финалом. «Пацаны» — изуродован многочисленными вмешательствами в ткань фильма, и в том числе вставкой эпизода с телевизионным журналистом — дидактического и внехудожественного, удлинившего картину на десять минут и разрушившего ее тонко организованный ритм.

О ЧУВСТВАХ
С первых шагов в кино (1964 г.) я понял, что предстоит борьба. А раз так, то надо привыкнуть к этому состоянию, быть терпеливым, выносливым. За привилегию заниматься любимым делом — не ждать никакого воздаяния, ничего не просить, не вступать ни в какие личные контакты с властителями отрасли. Вероятно, мне удалась такая самоподготовка. Никогда не чувствовал себя несчастным и раздавленным. Не впадал в отчаяние. Огрызался с доступных мне трибун. Не чувствовал себя одиноким. Напротив, всегда был окружен людьми стойкими, чувствовал их поддержку. Но признаюсь — долгие годы застоя незаметно сделали свое черное дело. Я утратил былой интерес к искусству кино. Пропали кураж, пылкость, заводка. Из клетки, о которой уже было сказано, выхожу свободным, но изнуренным, надорванным. Страшно подумать, что это участь моего поколения. Не буду обобщать. История очень скоро все взвесит.

О САМОРЕДАКТУРЕ
В условиях тоталитарной идеологии человеку, имеющему четкие нравственные и культурные ориентиры, приходилось заботиться о самовыживании. Когда хрущевская оттепель исчерпала себя и наступили глухие времена застоя, действительность предлагала несколько позиций: конформизм, нонконформизм и диссидентство. Первое было предательством. Последнее — самоубийством. Вероятно, я могу причислить себя к середине.

Не вижу ничего героического в этой позиции. Нонконформист был в меру жив и в меру мертв. Для самоуважения, для творчества нужна была хоть какая-то мера. Как кинематографический литератор, т. е. человек, находящийся под жесточайшим контролем, я пользовался неким внутренним органом, расположенным рядом с совестью. Не надо думать, что внутренний цензор существует у автора на правах клинического двойника. Это прямолинейное представление, все упрощающее. Саморедактирующий орган, назовем его так, выполняет не враждебные, а жизнеобеспечивающие функции. С ним не надо бороться, поскольку он указывает на опасность.

Кто был главным объектом запрещения? Народ. Художникам отказывали в праве исследовать духовное и материальное состояние народа, его жизненный уровень, его исторические корни. В кино не случилось того, что мы найдем в так называемой «деревенской прозе». Или в «московских повестях» Ю. Трифонова.
Этому и служили фильтры нашей идеологической таможни. В них и застряли на долгие годы фильмы, образовавшие «полку». Все арестованные картины рассказывали о жизни простого человека — главного персонажа истории.
В соответствии с сусловским «марксизмом» кинематографу надлежало надежно скрыть подлинные противоречия жизни, фальсифицировать ее, исказить, не стесняясь идеологических, исторических и эстетических приписок.

ТРИУМФ ЗАСТОЯ
В 70-е годы была выработана формула образцового советского фильма. Это было возвращение к сталинским эстетическим нормативам. Без их крайностей, разумеется. Разрешалось взволновать, рассмешить, заставить призадуматься, но ни в коем случае — встревожить. Формула предписывала фильму необходимость быть уравновешенным, пристойным, респектабельным. Противоположные устремления получили название «чернухи» и рассматривались как оскорбительные.
Верховные зрители не желали видеть народ, которым управляли, даже на экране. Было ли это приказом? Или руководители кинематографа угадали пожелания вождей эпохи? Полагаю, выяснением этого займется «Диалектика застоя».
«Председатель», выпущенный в конце 60-х, был последним серьезным антикультовым фильмом из жизни народа, спасший себя от полки чудовищно фальшивым финалом. Затем явились народные фильмы Шукшина, искренние и правдивые, но исторически нейтральные (включая замечательную «Калину красную» с ее метафорическим центральным характером крестьянина, ставшего вором). Единственным историческим местом встречи с народом для нас по-прежнему оставалась война, из которой его (народ) нельзя было исключить. Однако застой не вынес «Операции „С Новым годом"» и отправил ее на полку. Картина «Двадцать дней без войны» была спасена для экрана авторитетом Симонова. А «Восхождение» — высоким положением Машерова. В грандиозной военной олеографии «Освобождение» для народа уже не нашлось места.
Кинематографический процесс времен застоя в конце 70-х годов стабилизировался, войдя в берега изобразительного конформизма. Формула образцового советского фильма приветствовала новых героев, населивших экран. Густой толпой предстали директора, академики, генералы, заместители министров, главные конструкторы, партработники, писатели. Этим героям естественно отвечало и физическое пространство их обитания: просторные апартаменты, шикарные квартиры, дачи, автомобили, лаборатории, космодром. Все в целом якобы являло советский образ жизни — сытый, благополучный, почти буржуазный. Его было не стыдно показать за рубежом. Показывали. Но никто не поверил в это вранье.
Высшая бюрократия требовала своего отражения на экране. Госкино услужливо выполняло этот партзаказ. Отыскались и льстивые исполнители, нашедшие применение своей бездарности. Это были мастера имперского реализма — эстетики застоя. Кинематограф заходил в тупик.

* * *
Разное

Осень. Уже просвечивают исхудавшие листопадом деревья. На ветвях висят парики грачиных гнезд. А в небе происходит невероятное, потрясающее событие. Под непрестанный гам, слетаясь и разлетаясь, сотни, тысячи грачей будто решают вопрос: лететь или не лететь. И наконец, забравшись высоко, сбившись в кучу и оглашая землю прощальным кличем, черная армада медленно и торжественно потянула на юг.
Их провожают глазами Чиркунов и Женя. Они сидят у пруда, куда закинули удочки. Им сейчас трудно и сложно, потому что не просто найти слова близости, которые остались бы словами мужчин.
«Год спокойного солнца», киносценарий

*
— Мне нужно сфотографироваться на паспорт.
— Фамилия?
— Родимцева. Женя.
Дурацкая какая-то непосредственность. Паспорт пора получать, а я все еще по-детски называю себя Женей.

Когда шли, знала, что совру. А вот соврала и будто сапогом пнула в живот.
— Тетка твоя одинокая и несчастная, да?
Молчу. Сказать ему правду? Я запутываюсь. А что будет потом?
— Скажи, только честно... Если бы я...
— Ну, что? Говори, — приблизил лицо к моему лицу.
— Если бы я была Кругликова... ты бы заметил меня?
— А если бы я был Вожжов, ты бы мне звонила?
— Ты не понял. Ты ничего не понял. Что ты знаешь обо мне?
— Самое главное.
— А что это — главное?
— Я люблю тебя.
— Ты любишь Незнакомку.

Не могу уснуть. Замучило чувство вины. Думаю о маме. Представляю, как она там одна. Тоже, наверное, не спит. Думает о своей несложившейся жизни. Обо мне. Ведь у нее никого нет, кроме меня. На всем земном шаре. И сколько гордости. Не позвонила сюда, не устроила скандала отцу. Что же я здесь лежу?
Включаю ночник. Встаю. Сворачиваю постель, запихиваю в шкаф. Влезаю в школьную форму. Гашу ночник.
Осторожно выхожу в прихожую. Где тут выключатель? Ага, вот он. Отыскиваю на вешалке свое затрапезное пальтишко. Влезаю в сапоги. Шапчонку вязаную на голову — порядок. Вроде никого не разбудила.
«Незнакомка», киносценарий

*
Горенштейн (отрывки из рассказа)

В феврале 1988 года оказываюсь гостем Берлинского кинофестиваля. Все время помню — надо позвонить Фридриху. Что-то удерживает. Не виделись много лет. Все отношения прервались. Да и не были они никогда ближе приятельских. И боюсь нарваться на грубость. Причин вроде бы никаких. Когда-то вместе написали сценарий. Даже продали его. Ни разу не поссорились. Потом сценарий зарубили в застенках Госкино. Обычное дело. А вот то, что я благополучный сравнительно советский сценарист? Разве не причина для упрека? За Фридрихом водятся неожиданные неприязни, застарелые вражды. Но упустить случай повидать товарища, узнать, как живет, что пишет, что издал, — недопустимо. Звоню. Выясняется, если бы позвонил утром, увиделись бы уже сегодня. У него правило: с утра за столом, днем — двухчасовая прогулка. Так что завтра, у театра Шиллера.
Мы познакомились в начале 60-х на Высших сценарных курсах. Горенштейн — даже не студент, всего лишь вольнослушатель. Значит, по творческим признакам недобрал каких-то баллов. Далекий приличных манер, бедно одетый, он казался еще и претенциозным. На лекциях постоянно высовывается, что-то хочет оспорить, косноязычно выдвигает аргументы, задает неловкие вопросы, пытается загнать в угол, надоедает, вызывает смех. Заподозренный в интеллектуальном юродстве, не был впущен ни в одну компанию. Одинокий и странный, он бродит среди нас, презрительно кривя губы.

Последний московский приют перед отъездом в Германию Фридрих найдет в доме Розовского. «Отъезжант» явился с вещами, женой, маленьким сыном и кошкой Кристиной. Представлялось, что гости всего лишь переночуют. Ну, может, еще день-другой. Однако и напоследок Родина терзала ненужного ей писателя. Какие-то формальности тянулись еще две недели. Для Кристи была изготовлена специальная корзинка. Ветеринар заверил справку. Фридрих страшно переживал: а вдруг к чему-нибудь придерутся? Например, признают кошку советской и не выпустят. Все обошлось.

Фридрих был слушателем сценарной мастерской Виктора Сергеевича Розова. Оказался «неудобным» учеником. Все завершилось скандалом. Дипломный сценарий Горенштейна завалила комиссия, состоявшая из ведущих сценаристов того времени. Мастер не защитил подопечного. Зато сценарием заинтересовался Тарковский. Ему нравилась такая подробность: «В комнате пахло засохшими чернилами».
Позже Горенштейн напишет с Тарковским сценарий «Соляриса».

Переместимся в Берлин 88-го года. Театр Шиллера. Фридрих уже на месте. Располнел. Отрастил нелепые баки. Приветлив. Приглашает к себе на завтрашний обед. Новостями с Родины интересуется в обычной своей манере:
— Ну, как там этот Розовский? А этот Славкин? А Женя Попов? Ты знаком с ним? Хороший писатель.
Вот еще несколько его фраз. Они документальны. Как и все предыдущие. Я записывал. К сожалению, скупо.
— Первые три года было очень трудно. Я печатался в журналах. Но мне нужны книги.
— Меня поддержала Франция. «Псалом» вызвал интерес. Ада Мнушкина поставила «Бердичев».
— Я написал статью. Ее здесь опубликовали. «Идеологические проблемы берлинских городских уборных».
— Я член Союза писателей. Плачу пятнадцать марок в месяц. Беда в том, что мне здесь не с кем общаться. Берлин не литературный город.
— У меня есть автостоянка. При доме. Машины нет. Плачу, чтобы не раздражать хозяина.
Назавтра за обедом:
— Бунин и Чехов. Удивительное мастерство. Меня привлекает именно мастерство. Вот Чехов. Его внимание к человеку. У него есть то, чего нет у Достоевского. Этот силен учением. Чехов человечностью. Достоевский неряшлив. Его можно принимать или нет. Чехов всегда интересен.
За столом еще были тоненький, хрупкий мальчик — сын, приветливая хозяйка — вторая жена Фридриха, и разместившаяся на коленях хозяина Кристи — худая, хворая, капризная. Нежность и обожание, обрушиваемые на Кристи суровым писателем, выглядели причудой, гротеском. Пришло в голову, а был ли в его в жизни человек столь же исступленно любимый?
Я пытался угадать, где он работает. Вроде бы должна быть еще одна комната. Или он подыскал себе где-нибудь место уединения, как в Москве Некрасовскую библиотеку. Квартира вроде нашей хрущобы, только потолок повыше. Приличная мебель. Во всем скорее достаток, чем бедность. Говорит, что жилье дороговато, зато в центре Берлина. Он это ценит и ничего не хочет менять.
Потом я слышу слово «кабинет». И мы оказываемся в «спичечном коробке», где Генрих Белль и Гюнтер Грасс, зайди они вдвоем, попросту не поместились бы. Несколько книжных полок и письменный стол, почти детский. Здесь Фридрих надписывает мне «Псалом» и «Искупление». Я впервые узнаю о существовании этих сочинений. Страшно подумать, сколько лет Горенштейн ждал их выхода. Как писал старый классик — «Единственная награда заключалась в самом трепете творчества». Провожая, сказал:
— Здесь я чувствую себя свободным. Я в безопасности. Это главное. Я счастлив.
...Через три года снова оказываюсь в Берлине. Звоню. Скрипучий, неприветливый голос:
— Я не могу с тобой встретиться. Умерла Кристина.
Короткие гудки.

*
В мастерской Фрида и Дунского было весело, непринужденно. Но критиками они были вовсе не безобидными. Заявка моя не имела успеха. Мягко и тактично я был уличен в неподготовленности замысла. Мне была предписана такая жесткая диета по чтению, добыванию материала, что в конце концов пришлось капитулировать. Урок состоял в том, что замысел может сколь угодно далеко отстоять от твоего опыта переживаний, но не порывать с ним совсем. Самое атлетическое воображение собьется на надуманность, сфальшивит.
«Лучшие из нас»

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...