Monday, 5 February 2018

о встречах радостных, и расставаньях навсегда/ My friend Otar Ioseliani (documentary, 2012)

Мой друг Отар Иоселиани
Документальный фильм (Россия, 2012)

Автор и режиссер: Андрей Пашкевич [с Иоселиани на фото внизу; завершал работу над фильмом Олег Нижегородов]

Это не традиционный документальный фильм о жизни и творчестве режиссера, а просто снятый на пленку разговор с другом. Художник и кинооператор Андрей Петрович Пашкевич (1945-2011) в течение нескольких лет снимал выдающегося режиссера Отара Иоселиани в Москве, в Париже, на съемочной площадке, в памятных для него местах. И везде маэстро легко и свободно рассказывал о себе, своих друзьях, взглядах на искусство и интересных эпизодах своей биографии, вовлекая зрителей в свой необыкновенный мир.



Часть 1, отрывки:

«Акварель» (1957) – дипломная работа, ВГИК: «Вы посмотрите, какой это дом! Вы чувствуете, как тепло струится с полотна! Тут живут прекрасные, честные, благородные, чистые люди. Наверное, они трудятся и живут дружно и весело! У них, наверное, много детей и они очень хорошо живут!»

Отар Иоселиани: Я снял первую курсовую работу про цветы. Называлась «Про цветок, который никто не может найти», «Саповнела» по-грузински (1959). Его снял я на документальной студии. Это был чистый эксперимент – по цвету, по ритму, по сочетанию музыки и пения с колоритом того, что происходит на экране. Его запретили. «Кто такие цветы, и кто такие бульдозеры?» – спросили они меня. Я сказал: это просто фильм про то, как прогресс губит всё живое. «Нет, вы не про прогресс снимали»...


Михаил Ромм меня встретил однажды – где-то мы столкнулись на Пушкинской площади... Он вышел из больницы, он был болен очень... Мы дошли до площади Моссовета, и он со мной разговаривал: «Вы знаете, какая странная вещь: ведь мы все исчезли, нас уже нет.
Вот вы ходите здесь, по улице – я просто удивился тому, что вы еще есть. Вы принадлежите, – сказал он мне как-то так, – уже в третьем растворении грузинской интеллигенции. Мне правительство выделило участок, и лесничий меня водил по свободным участкам, и сказал: видите, всё порублено, всё сломано, всё пожжено. А видите – вот сосенка растет, вот березка пробивается... вот если второй раз вырубить – будет только кустарник».
И Ромм сказал: «А вы же три раза вырублены».


Дальше я стал снимать – снял картину «Апрель» (1962), про то, как рубят деревья, из деревьев делают мебель, мебель покупают молодые люди – и становятся мещанами; становятся несчастными, перестают друг друга любить. С. Герасимов был тогда во ВГИКе в приемной комиссии и сказал: «Ну, это нельзя, это мы снимать не будем».

Ну, уже две запрещенные картины – а диплома всё нет. Тогда я схитрил и пошел работать на завод, горновым в доменном цехе. Нас было четыре человека в бригаде; это была дымная, пыльная, горячая – очень горячая, в смысле температуры, работа... Я там работал, потом мне это надоело, я оттуда ушел... Уйти с завода в то время было не так просто: придя на завод, ты сдавал свой паспорт, а тебе давали трудовую книжку. Мне пришлось раскрыть карты и пойти к директору завода, сказать: извините, но я кинорежиссер, а не горновой; я просто пришел посмотреть, как здесь у вас...

После этого я снял картину «Чугун» (1964) – на том же заводе, с моей бригадой, с которой я работал. И её тоже запретили, потому что мои рабочие все были усталые, как это было на самом деле, а не было вдохновенного труда и светлого взгляда в светлое будущее. Герасимов отклонил эту картину, сказал: «Где вы видели таких рабочих? Если бы этот фильм был снят про рабочих Италии – я бы еще понял, но в Советском Союзе – такие рабочие, такой тяжелый нечеловеческий труд, такие изможденные – этого нельзя».
А Гриша Чухрай меня спас. Мне диплом не давали во ВГИКе. А он уже снял – то ли «Баллада о солдате», то ли «Сорок первый» – и ему привесили медальку, называлась «Лауреат ленинской премии». Он посмотрел мою короткометражку «Чугун» и написал о ней отзыв, и подписался: «Григорий Чухрай, лауреат Ленинской премии». Кулиджанов, который был председателем комиссии, с радостью эту бумажку подхватил, и дал мне диплом. Так я стал режиссером.

После «Чугуна» я пошел работать моряком на рыбацкое судно. Тоже очень невесёлый труд...

[На «Грузия-фильм»] появился в это время Миша Квеселава, директор студии, который сказал: «Пока я жив – делайте. Я ничего не боюсь. Всё, что можешь – делай!».
И сделали. Георгий Шенгелая снял «Алавердоба» [новелла в киносборнике «Два рассказа», 1962], Эльдар [Шенгелая, брат Георгия, кинорежиссер] и Тамаз Мелиава сняли «Белый караван» (1963), Мераб Кокочашвили снял «Каникулы» (1962)... Остальные были пугливые, но неважно – кто хотел что-то сделать, смогли сделать. А потом его сняли с треском, выгнали. На смену ему пришел Тенгиз Орделадзе, очень принципиальный большевик, который опять-таки сказал: «Делайте». И мы опять стали делать. Георгий Шенгелая снял «Пиросмани» (1969) при нем, да. Один из самых чýдных фильмов, которые я только видел, да. Я снял «Листопад» (1966), «Жил певчий дрозд» (1970). Грузия была где-то далеко от Москвы...


Картину «Листопад» тоже запретили, потому что разговор шел о красном вине, которое испорчено, и о достоинстве молодого человека, который упорен и ни за что не уступает ни йоты из тех принципов, которые были воспитаны в нем семьёй.


А потом я снял «Жил певчий дрозд», про который они мне сказали: «Где это вы видели такого героя в Советском Союзе?», и тоже запретили.

Мне было, наверное, лет 30. Ой-ей-ей, подумал я, как же это происходит? Болтаемся, дурака валяем – всё время валяем дурака... А потом вдруг приходит воспоминание о том, кто каким был. Ничего не оставил, никакого следа о себе – просто прожил так, посвистывая. И я решил, что так и надо жить. С присвистом, с небрежным отношением к каждому моменту, прожитому тобой. Но чтобы все мгновения, прожитые тобой, были как-то... не мерзкими, не агрессивными, не, что очень важно – не с хапательством [хапужничеством, рвачеством] связанные, а с отдачей.

*
Из интервью Отара Иоселиани (2014):

[в 1970-х нравятся]: Например, Георгий Шенгелия – «Путешествие молодого композитора». Например, Илья Авербах. Его жена и сценарист Наталья Рязанцева. Вообще, я не хочу обсуждать свое поколение и своих товарищей – именно потому, что они мои товарищи.
Многим мешало слишком серьезное отношение к себе, от которого вообще происходит множество бед. Мне все время хочется сказать: не нервничайте! Можно же просто жить, пить вино, в конце концов... «Листопад» многим казался сложной картиной потому, что это фильм про красное вино – красное вино как состояние ума, если угодно. «Жил певчий дрозд», например, довольно элементарная картина, а для «Листопада» нужно то спокойное состояние, которое для многих почему-то недостижимо... И еще – мне кажется, что в семидесятые годы и позже многие страдали от метафизической неграмотности. В советском кинематографе это явление частое, почти поголовное. И в мировом, к сожалению.

Из воспоминаний Наталии Борисовны Рязанцевой о 1964-м:

...Навстречу старый приятель-вгиковец, весь какой-то обросший, пыльный, похудевший – Отар Иоселиани, только что из Тбилиси. Обнимаемся, целуемся, идем в тот же буфет «завить горе веревочкой». Не моё – у Отара тоже неприятности. Берем бутылку болгарского коньяка «Плиска» — тогда все пили эту дешевую «Плиску», гордо именуемую коньяком. Буфет опустел, все ушли на просмотр. Сидим, плачемся друг другу в жилетку – есть о чем поплакаться. Лицо мое после трехкратного рёва подобно луже, но я уже не плачу – спасибо незабвенной «Плиске». «Ты хорошая девочка», — бормочет Отар по-отечески. Он выглядит стариком. Если вы представляете себе теперешнего, вальяжного, рассудительного господина, то это совсем не тот Отар.
Сорок лет назад он выглядел старше. Он сделал тогда документальный фильм про металлургов Рустави [речь о картине «Чугун», см. выше], и уже был под подозрением у начальства. Пустят ли его вообще в игровое кино, было неизвестно. Предстояли походы в Госкино. Хотя сценарий Амирана Чичинадзе [1934-2007, грузинский киносценарист], из которого вышел фильм «Листопад», уже был написан и одобрен как диплом на тех же Высших курсах.
В том выпуске 1964 года было много талантливых людей из разных республик, всех сейчас не перечислю. Но слава курсов росла и ширилась: там показывали запретное кино, там читались лучшие лекции, приглашали подпольно известных неблагонадежных профессоров, и ореол этой подпольности, элитарности уже витал над курсами.
А меня как раз и не пустили в элитарный зал. И вообще, кто мы здесь, в этом уютном Доме кино, куда посторонним вход воспрещен? Да никто, много нас таких, бывших вгиковцев, презренная околокиношная публика спивается по этим буфетам.
Сидим мы с Отаром, вполне отверженные, перемываем косточки начальству и удачливым знакомым, уже успевшим стать «своими», завидуем и проклинаем. Нет, своими нам никогда не стать. А тут вдруг буфетчица объявляет перерыв, гасит свет и хамским голосом велит покинуть помещение. Мы последние остались, мы тихо сидим в углу, ничего не просим, и готовы сидеть в темноте, допивать кофе. Короткое препирательство, я вскакиваю, а Отар вдруг взрывается и орет на буфетчицу так, что я пугаюсь: сейчас пойдет драться, а она милицию вызовет. Чтó он орал – ни слова не помню. Никакой матерщины, это точно, но то, что называется «состояние аффекта». У него нервный срыв, — гроза, что годами копилась, обрушилась на эту тетку. Теперь уж я его урезониваю, умоляю уносить скорее ноги и недопитую «Плиску».]


А. Пашкевич: Ты оптимист или пессимист?
О. Иоселиани: А как ты думаешь? (смеется) Если бы мы были пессимистами с тобой, оба, то мы бы пальчиком не пошевельнули, мы бы работать не стали.


Часть 2, отрывки:

Отар Иоселиани: «Пастораль» (1975) – о встречах радостных, и расставаньях навсегда. Как-то я сейчас сформулировал. Самый любимый мой фильм – из того [грузинского] периода. Трудный он был очень. Я был растерян, я его монтировал с таким трудом, с такими мучениями... И смонтировал, обрадовался, показал – они его – пфить! и запретили. Ну ладно, я решил, что наверное всё правильно.
Когда сегодня эти картины смотрят молодые люди, или смотрят заграницей – никак не могут понять, почему их запрещали? А запрещали, сейчас я уже так думаю, по одной причине: там не было даже признаков советской власти. Это их и бесило.

...Когда я сдавал фильм «Пастораль», они все его обругали, и первое, что надо было делать в такой ситуации (мы все занимались еще и техникой сдачи картин) – надо было свою картину обругать, чтобы не дать сказать им. Я им сказал: извините, не получилось... не вышло, простите. Они сказали – ну, раз автор так считает, на этом кончим. И тихо так вышли – и мне пожимали руку, тихо так. Значит, что-то такое было, все были раздавлены этим режимом. Поэтому нельзя думать, что мы головой прошибли бетон...

Павлёнок (был такой заместитель Ермаша) мне сказал: «Больше вы снимать здесь не будете». Ну, я вышел и закрыл дверь, разговор окончен. Я поехал в Тбилиси и сказал Шеварнадзе, что вот мне они так сказали. «У меня есть приглашение во Францию, – я сказал, – отпýстите или не отпустите – от вас зависит». И это дошло до уровня Андропова. «Если он там останется – отвечаете головой». Шеварнадзе сказал: ручаюсь, он не останется, фамилия у него такая – жить вне Грузии он не будет.
Я поехал, снял «Фаворитов Луны» (1984) и вернулся.

В Париже денег у меня не было. Я мыл стекла в больших магазинах. Да. Там давали орудия такие [для мытья окон]... За стекло давали 500 франков. Это лучше, чем согласиться вдруг снимать «Травиату».


Выбрал себе я отвратительную профессию – тяжелую, жуткую... Профессия, по сегодняшнему времени, ужасная. Но потом я обнаружил, что если бы я ею не занимался – то чтó бы мне делать на этом свете? Неинтересно было бы совсем, печально было бы. Если бы не пришли большевики, то я был бы большим землевладельцем, гонял бы коней, ездил бы на охоту, ничего бы не делал, приглашал бы гостей домой, все бы веселились, и мы бы ничего бы не делали. Может, я был бы врачом – лечил бы кого-нибудь...

Они поют [о героях фильма «Пастораль»] – чудно поют. Все время поют... В основном я снимаю о том, чего уже нет и чего никогда не будет. Так мне кажется.

[О фильме «И стал свет» (1986)]: Я решил – так как я снимаю притчу или басню про то, как всё было хорошо и потом всё исчезло, – поеду в Африку и посмотрю. Может, найду какое-то место, где это можно снимать. Я был в разных уголках Африки – в Намибии, Кот-д’Ивуар (Берег Слоновой Кости), я был у людоедов... И отчаялся, потому что Африка была уже просто испохаблена, разорена, именно в силу колонизации, в силу присутствия европейцев, которые местных жителей развратили. Думаю: мне здесь снимать нечего, потому что не осталось благородных людей нигде. Все чего-то от тебя хотят, чем-то торгуют, что-то вымогают... Ну, неинтересно, то же самое, что у нас. Второй раз я приехал туда – и вдруг попал в деревню, где были очень хорошо воспитанные молодые люди. У них есть вождь. Я пошел к нему – увидел, что он мудр, спокоен. Он собрал всю деревню и сказал: сейчас вот этот белый человек вам расскажет, что он хочет делать. Мне он уже рассказал, я с ним согласен.

[О фильме «И стал свет» (1986) в интервью 2014 года:

Это был восемьдесят восьмой год, я хотел снять про Сванетию, про Мингрелию, про ужас, который тогда происходил. Но я не хотел конкретики, мне интересно было снять притчу. Я взял машину – вся пластмассовая, которая удивительным образом не разваливалась на тамошних сплошных ухабах – и поехал по Африке, но вся она оказалась настолько загажена белыми людьми, что найти чисто африканское племя, которое было мне нужно, никак не получалось. Наконец доехал до Сенегала, до реки Казаманс, около которой жило маленькое племя: я сидел у этой реки призадумавшись, и вдруг мимо меня прошла женщина и спросила [по-французски] с крайним изумлением: «Белый?» Я понял, что приехал.
Я сказал, что она очень красива. Она ответила, что есть гораздо красивее и она не замедлит меня с ними познакомить. Познакомился я и с вождем, который был, к моему удивлению, намного меня младше. Я изложил ему свою затею. Он ответил: «Я посмотрел на вашу gueule – морду – и нашел ее приличной, так что снимайте». Все обычаи в фильме ненастоящие, их выдумал я – скажем, когда женщины собираются в круг, советуются, а потом ребенок идет сообщать их решение мужчинам. Это их устроило, они нашли обычай приличным. Я иногда хочу туда вернуться, но боюсь увидеть то, что видел во всей остальной Африке, то есть цивилизацию, состоящую в нищенстве и торговле божками.]


Часть 3:

Иоселиани: Хочешь, одну простую вещь скажу? У тебя на физиономии написано, что ты – романтик.
Андрей Пашкевич: Отарчик, скажи, пожалуйста, – жизнь удалась?
Иоселиани: Ну, знаешь, в последнее десятилетие этой жизни я встретил тебя.
Пашкевич: Всё – жизнь удалась (смеется). Мы ушли.



Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Monday, 29 January 2018

Наш рай – сейчас, здесь! А вы хотите его изгадить/ Sylvain Chomet - Attila Marcel (2013)

Эпиграф:
«Ведь в нашей памяти есть все: это что‑то вроде аптеки или химической лаборатории, откуда достают то успокоительное средство, то смертельный яд».
Марсель Пруст. Пленница

Мой эпиграф:
«Плохие воспоминания надо топить в потоках маленьких радостей».
Мадам Натали Пруст

Это первая полнометражная кинолента прославленного аниматора Сильвена Шомэ (см. о нем также). Он – автор мультипликационных фильмов «Трио из Белльвилля»», «Иллюзионист», а также одного из эпизодов калейдоскопа «Париж, я тебя люблю» (2006) - История девятая. VII округ: Эйфелева башня (Tour Eiffel) – музыкальная, но безмолвная история про мимов.

В этом фильме много музыкальных номеров – а я не переношу мюзиклы. И все-таки картина мне понравилась.
Казалось бы – безыскусные ассоциации и прямодушные намёки (мадам Пруст и её спаржа да печенюшки; срубленное дерево и умирающий человек; травмирующие воспоминания, задвинутые на задворки подсознания...). Но рассказано – вернее, показано очень ярко и увлекательно. Детали, цвет, мимика актеров, диалоги, ярко окрашенные персонажи.

«Малышу» Полю исполнилось 33 года, но разум у него 2-хлетнего ребёнка.
Его опекают две аристократичные тётки (Бернадетт Лафон/ Bernadette Lafont, это одна из её последних ролей и Элен Венсан/ Hélène Vincent) – карикатурно-жутковато одинаково одетые и говорящие, словно престарелые близнецы. Они обожают выдержанные танцы (танго, вальс, менуэт и прочее утраченное с приходом 20-го столетия благородство).
Кстати, у трёх сестёр (тёток и их умершую сестру, мать Поля) нелепо-смешные одинаковые имена (Анна, Анни и Анита):
Поль нем, безучастен, послушно играет на рояле (идея фикс его аристократичных тётушек) под суровым взглядом скульптурного Бетховена, аккомпанирует на уроках танцев в студии тёток и неутомимо поедает пироженки (привет от Пруста с его «мадленками»). Безмолвная роль хорошо удалась Гийому Гуи (Guillaume Gouix).

Тётки-сёстры (о вечно сломанном лифте): Нам идти на шестой этаж!
Консьерж: Вы в форме – танцы помогают. А каково другим старикам...

Как-то раз слепой настройщик уронил на лестнице пластинку – и подобравший её Поль, следуя за ним, оказался у странной соседки, живущей в каком-то полуэтаже.
С помощью сложной системы зеркал она умудрилась сделать свою каморку солнечной – и выращивает там массу растений
(«Я мечтала быть пейзажисткой, жить за городом, рисовать и сажать деревья, насколько хватит глаз») – вдоль стен, а также на импровизированной грядке на месте выломанных из пола паркетин...
Интерьер квартиры мадам Пруст – одна из причин, почему эта картина мне так полюбилась; я тоже tree-hugger.
Мадам Пруст наблюдательна, постоянно шутит, носит пестрые наряды, держит мохнатую собаку размером с небольшого медведя, а также играет на укулеле, гавайской полугитарке-полубанджо.
Те, кто смотрел прежние, анимационные ленты Шомэ, не смогут не заметить, насколько ощутим глаз художника-мультипликатора в этой киноистории. Даже жесты танцовщиков в музыкальном эпизоде на пляже – это отчасти фрагмент из «Бельвилльских тройняшек».

Слепой настройщик (о Поле): Он потерял родителей в два года, это случилось у него на глазах. Не говорит.
Мадам Пруст: От этого не только дар речи потеряешь... У него, похоже, частые кошмары.

Сначала она опасается: Как бы он не донёс, что у меня есть огород.

И мадам Пруст (Анн Ле Ни/ Anne Le Ny; отличная роль – давно подмечаю её в разных французских картинах) опаивает (и без того обалдевшего от постоянного недосыпания из-за кошмарных снов) Поля неким напитком на основе спаржи (которую, как известно, обожал её прославленный однофамилец).

Поль улавливает «ароматные» последствия употребления спаржи в пищу, но в отличие от Пруста-писателя, не упивается ими...

Мадам Пруст: Твоя мама – там, в мутных водах твоей памяти. Воспоминания – как рыбы, прячутся под водой. А чем можно приманить воспоминание? Вот этим – воспоминания любят музыку.

Загадочная мадам (не бесплатно, жить-то как-то надо) угощает новоявленного ловца воспоминаний неприятным на вкус напитком.
В отличие от мадленок Пруста Марселя, её печенье не триггер для воспоминаний – оно служит лишь в качестве закуски после «грибного чая».

Она жалеет Поля: Если не вмешаться – он всю жизнь будет двухлетним. Что у него есть? Лишь рояль и печальные глаза. И больше ничего.

Для маскировки мадам снабжает «малыша» овощами: Если тётушки что-то заподозрят – пусть думают, что ты был на рынке.

У мадам Пруст оказывается весьма оживленная «практика», от посетителей нет отбоя. И Поль принимается раз в неделю, по четвергам, посещать «сеансы» музыкально-психоделической ловли воспоминаний... А тётушки теряются в тревожных догадках вследствие его внезапно вспыхнувшей страсти к овощам.

Доктор (в приёмной мадам Пруст): У меня был страх профессии. Это родители хотели, чтобы я стал врачом. А я мечтал работать с животными: они не разговаривают и никого не достают своими проблемами.
(А ведь это как раз про Поля, который при этих словах заерзал на своем месте).

– Его карма – быть таксидермистом, – объясняет Полю мадам Пруст. – Его пациентам не повезло.

...По желанию тёток, Поль в очередной раз вышел в финал молодых пианистов.
В гостях на взморье тётушки так и сыплют словами:
«Это в последний раз! 33 года – предел»; «Поль уже 15 лет сражается с конкурентами-китайцами! Они многочисленны – в этом их сила! Берут численностью!»
«Вы пробовали вишню в водке?» – не моргнув глазом выпутываются они при появлении Мишель, приемной дочери гостеприимного хозяина и виолончелистки-дикарки. Она китаянка.

Мишель (Полю): Красивое дерево! Из него хоть не сделают рояль. Или виолончель...

Мадам Пруст – Полю: Мне нравится, что ты улыбаешься. Мой брат никогда не улыбался. Хотя обстановка в доме и не располагала. Отец спал с соседкой, мать пила, чтоб забыться. Я была старше брата и помню, как родители еще любили друг друга... А он не видел их поцелуев в уголке, смеха без причины, видел только фигню. Вот и перестал улыбаться. Я пыталась развлечь его, как могла – всякими ужимками. Так и сделалась идиоткой. А однажды всё надоело, и я уехала. Далеко – в Индию. Там встретила Будду. Будда весёлый.


Чиновник: Это больное дерево – его спилят и посадят новое. Таков круговорот жизни.
М-м Пруст: Не чиновникам мне объяснять про круговорот жизни.
Чиновник: Я ничего лично против вас не имею, это моя работа.
М-м Пруст: Так говорят все мерзавцы.
Второй чиновник (показывает крохотное юное растеньице): Посадим такое же.

М-м Пруст: Ну да, и оно будет давать тень? Да детишки получат рак кожи на несколько поколений! Какая же я дура! Им ведь плевать на своих детей – после них хоть потоп! Они собрались в рай, на дерьмовое облако! А я не верю в ваш паршивый рай – я буддистка! Наш рай – сейчас, здесь! А вы хотите его изгадить! Да ведь на дверях ваших сортиров написано: «Просьба выходя оставить его таким же чистым, каким вы его нашли»! Вы свои сортиры уважаете больше, чем планету!

...Однажды, после страшного воспоминания под поистине адский ансамбль из плюшевых лягушек Поль перестал посещать сеансы мадам Пруст...

Слепой настройщик (он словно из мультика Шомэ): У меня тоже был печальный опыт. Бывают нехорошие воспоминания. Иногда доза сильная – у мадам Пруст порой тяжелая рука...


Тётушки-сестрички услыхали и поняли, кто опаивает их малыша. Мадам Пруст пришлось несладко – пока слепой мсье витал в приятных воспоминаниях, связанных с его первой эрекцией, они яростно навалились на соседку: «Поль наш! Мы его мамочки!»

«Всему приходит конец. Я решила прикрыть лавочку. Пришло время мне изменить жизнь. Я собралась в большое и долгое путешествие – надо приготовиться. Если решишь половить воспоминания – я собрала тебе набор. Плохие воспоминания надо топить в потоках маленьких радостей».


Автору фильма не откажешь в блистательном сардоническом остроумии. Доктор-неудачник мечтает работать с животными – то есть, таксидермистом. Старинный рояль (гордость одержимых своей родословной тёток) становится могильной плитой для обоих родителей Поля: треснула стена – друг отца Поля, делавший ремонт, получил пять лет тюрьмы...

Это он тот оборванец, который теперь заглядывает в гротескный танц-салон тётушек, клянча милостыню. Покойный родитель Поля взял сценическое имя Аттила Марсель из популярной (придуманной) песенки... («Аттила-Марсель – имя твоего отца. Оно есть в песне. Про грубияна, который бьет свою жену».)


Но всё непременно закончится хорошо. Мадам Натали Пруст исцелила Поля – и от кошмаров, и от тускло-безрадостного существования.

Несмотря на обилие весёлой музыки, танцев и шуток – история показалась мне очень грустной. Тут и умирание, и одиночество, и замораживающая чопорность, и зашоренность, и профессиональная неустроенность – все делают то, чего хотят родители, а не они сами...

Хороший фильм не для всех.
Важны детали – включая детали интерьеров.
Важен настрой, жизненный опыт и воспоминания зрителя.

* * *
Для справки: Сильвен Шомэ (Sylvain Chomet, род. 1963) - французский режиссер, сценарист, аниматор, музыкант.
С детства рисовал. Начал учиться в парижской Высшей школе прикладных искусств, ушел оттуда, окончил Европейскую высшую изобразительную школу в Ангулеме (1987). В 1986 опубликовал свой первый комикс. Работал в рекламе (в том числе в Великобритании), снимал видеоклипы.
Его первый анимационный фильм «Старушка и голуби» (1996, короткометражный) получил, помимо многих других, награды BAFTA и Гран-при Аннеси, а также заслужил номинацию на «Оскар». Следующий анимационный фильм «Трио из Бельвилля» (2003, полнометражный) также заслужил множество призов, в том числе два «Оскара».

Интервью С. Шомэ о картине «Аттила Марсель»

Отрывки; источник (2014)

Перевод с англ. Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

[Для фильма] Я не готовил эскизы или раскадровку. Но художник картины, костюмер и их помощники работали действительно очень ярко, визуально. В сценарии я прописал кое-что: дал описание тётушек и квартир, они не должны быть чересчур реалистичными. Только эпизоды сновидений-воспоминаний подвергались специальной обработке, остальное мы так и снимали, я не работал с цветом отдельно. Основное внимание я уделял персонажам.

Я вырос в 1970-е, все знают, как выглядят фотографии того времени.
Основные события происходят в современном Париже, а ретроспективные – в 1970-е и в начале 1980-х. Я тогда вырос, я всё помню. Тогдашняя мода, автомобили, всё было визуально ярким, необычным.

Музыка и рисование очень близки. В фильме основная музыкальная тема – вальс. Для [образа] мадам Пруст мы использовали китайские колокольчики, а также укулеле – инструмент, который наиболее радикально отличается от пианино.

[Работа над картиной] началась с названия. Еще когда я 12 лет назад работал над «Трио из Бельвилля», однажды я вышел из студии – и у меня в голове возникло: Аттила Марсель, именно вот эти два имени рядом. Это было словно дежавю. Я их записал, а через пару месяцев сочинил песенку с таким названием – о некоем грубияне. Мне очень хотелось снять фильм, связанный с музыкой – но не мюзикл, где персонажи внезапно кидаются петь. Хотя у меня тоже есть пара подобных сцен. Но у меня музыка – центральная тема, благодаря ей всплывают на поверхность воспоминания... Вот такие роились замыслы. Потом, на съемках «Париж, я тебя люблю», я познакомился с продюсером Клоди Оссардом (Claudie Ossard). У меня к тому времени уже было написано много музыки. Затем я открыл для себя укулеле – очень смешно, что случилось это в Шотландии. Продюсер сказал: давай работать, и мы запустились. Я не писал диалогов для Поля, но я точно знал, чтó это будет за история.

Я знал, что роль Поля будет немая. И хотел, чтобы фильм был художественным, с игрой актеров. Я когда-то сочинял комиксы, писал для них диалоги – некоторые мои персонажи были весьма болтливыми. Мне нравится писать диалоги, а вот сочинение романа – не для меня, мне плохо даются описания. Для меня главное – изображение, картинка. В фильме всё основано на диалогах героев, это самое важное.

Мне хотелось сделать художественный фильм, чтобы играл настоящий актер. В анимации многое сделать невозможно. Возьмем образ главного героя. Хотя он ничего не говорит, глазами, взглядами он должен выразить очень многое – и в анимации этого добиться невозможно, вот этой передачи эмоций глазами. Случилось так, что я познакомился с Гийомом Гуи и подемал – вот располагающая внешность, он будет центром картины. Будет своеобразным наблюдателем, зрителем – мы ему верим, верим в его историю и хотим знать, что же будет дальше. А когда вы смотрите на его близких, то думаете: О, боже, а что, если бы подобные люди воспитывали меня? Так что Поль – ключевая фигура.

Гийом Гуи сказал, что когда у тебя нет диалогов – ты не можешь лгать, фальшивить. Если твои глаза выражают не то чувство, не ту эмоцию – это сразу понятно. А еще, при отсутствии диалогов актер не слышал себя, затруднялся понять: хорош ли он был в данной сцене. Он шел ко мне и спрашивал: уверен, что я справился?


Тема памяти вас как-то особенно интересует?

Да, очень. В 1970-е мне было двадцать с чем-то, это был важный период в жизни. Моя семья больше напоминала семью Аттилы Марселя, а не дом тётушек. У меня был приятель с аристократическими корнями, и как-то раз меня на неделю пригласили пожить в его замке. Я тогда был поражен – все время наблюдал, каким образом они общаются в семье. Все они были чрезвычайно вежливые, очень умные, культурные люди – но они мало говорили о чувствах, многое скрывали. Именно это я пытался показать в образах Поля и его тёток.

Честно сказать, на меня сильно повлиял британский юмор.
[От автора блога: мимика Поля подчас очень напоминает прославленного Мистера Бина:
]
Есть мало французских кинолент, способных меня рассмешить. А британское телевидение мне по-настоящему нравится, есть столько сериалов. Думаю, [британский актер] Рики Джервейс [в роли Дэвида Брента из сериала «Офис»] – потрясающий персонаж! Он ведь ужасен и по отношению к себе самому. Неуверенный, презирающий самого себя, и в то же время какой-то человечный. Вот в чем трагедия.
...Юмор должен как-то увести вас от [печальных] реалий жизни.

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...