Wednesday, 20 September 2017

Я искал этот город, заросший крапивой /Vladimir Valutsky - from student's notebook

Кинодраматург Владимир Валуцкий (1936-2015)

Эту толстую тетрадку в коленкоровом переплете я нашел, разбирая старые бумаги. До того она мне никогда не попадалась на глаза, и я прочел ее как будто впервые. Через пятьдесят лет…
Во ВГИКе сценаристов каждое лето отправляли «на практику». Это значило, что мы должны были изучать жизнь на заводах, в колхозах и на великих стройках коммунизма. А потом представить идеологически выдержанный художественный отчет.
Собираясь в дорогу, я завел записные книжки — две чистые тетрадки в коленкоре. В одну я собрался записывать то, что для отчета, а в другую — все, что «для себя». Эту, другую тетрадку я сегодня представляю читателю.

*
Июль

Дождь всю дорогу. Купе — три женщины и я. Первая — сухая, вся плоская, волосы на голове удивленным барашком, она работает в какой-то канцелярии. Утром, проснувшись, сообщила, что «ой, уже белые хатки». Вторая — близорукая бой-баба, лет тридцати, из хохлушек, недостаток зрения восполняет певучей болтовней. Учительница музыки, и говорит, что «ужасно строгая».
Ее на какой-то маленькой станции должна была встретить мать, живущая там. Чем ближе подъезжали, тем больше волновалась: «Ой, увижу мамочку». Дождь продолжался, они так и не подошли друг к другу. У матери рассыпались бусы, она их подбирала из луж — этим, в основном, и занималась все пять минут. У ее ног дрожала и моргала под дождем маленькая старая собачонка — эта собачка чуть ли не из детства, и дочери хотелось увидеть их обеих.
Третья была студентка, некрасивая, молча читала всю дорогу на верхней полке. Временами переглядывалась со мной: «Мы-то с вами все понимаем».

*
В одном из его очерков я прочел: «За окошком брезговал рассвет».

*
Первым моим триумфом во ВГИКе было первое же задание: документальный очерк. Нас всех послали на сельхозвыставку, благо, рядом. Пошел дождь, и я спрятался в образцово-показательном коровнике. Очерк так и начинался: «В коровник я попал случайно». Над этой фразой наши мастера смеялись, но очерк очень хвалили за хорошо подслушанные разговоры и проникновение в суть животноводства. Только название «Коровник» велели переделать на «Уголок коммунизма».

*
Массовик с баяном. Официально его должность именуется: «Баянист-библиотекарь».

*
Перед отъездом встретил школьного товарища. Его демобилизовали с проломанной головой после событий в Венгрии. Раненный, он лежал в нашем госпитале, за городом, возле небольшого хутора. Девушка с хутора приходила, ухаживала за ним, приносила цветы. Он плакал от чувства вины и умиления.
Самое яркое его впечатление: лето, поле, по полю идет человек в шляпе, в темном костюме, с саквояжиком. Останавливается, аккуратно снимает пиджак, достает из саквояжа бутылку молока, подкрепляется. Садится на трактор и начинает работать. Это венгерский крестьянин.

*
Собачка возле магазина посмотрела на меня с выражением пьяницы, у которого не хватает 20 копеек на выпивку.

*
Ахмадуллина читает свои стихи голосом небольшого электронного инструмента.

*
Надписи на подъезде к станции: «Закрой сифон», «Закрой поддувало». Нет бы написать: «Добро пожаловать».

*
В автобусе на Николаев. Дождь размыл горизонт, и мокрая дорога уходит прямо в небо.

*
«Поелику» и «коль скоро» в речи секретаря парткома. На столе стоит чугунный чертик — «для комизма». Толстые пальцы, тяжелые ногти. Наказ молодому инженеру: «Прежде всего уважай рабочего. Не куришь, а папиросочку всегда с собой носи».

*
Жара и степь. Это трудно себе представить, если не видел и не чувствовал. Возле самой земли в зыбком, раскаленном воздухе извиваются придорожные заросли полыни. Иногда, когда шевельнется подобие ветерка, в лицо пышет печкой. Все мертво. Одни кузнечики звенят и разлетаются из-под ног на обе стороны.
За балкой поле пшеницы, туда ведет окаменевшая серая дорога. Так жарко, что даже пыли лень подниматься за телегой, которую тянут пара волов.

*
Эта запись — из первой, официальной тетрадки:

Мне хотелось найти маленький районный городишко. Одноэтажный, заросший крапивой, — похожий на сильно обжитую коммунальную квартиру. В нем обитают люди, которые друг у друга на ладони. Между собой они и дружат, и враждуют, и женятся, и разводятся. Их жизнь определяется одними и теми же факторами. Если в магазине продают сахар — все пьют чай с сахаром. Если повидло — пьют с повидлом. Это сближает людей даже в ненависти. В таком городишке я хотел разглядеть полуодетые человеческие души. Ведь жильцы коммунальных квартир не стесняются ходить в трусах и наскоро запахнутых халатах. Я искал этот город, заросший крапивой.

*
Я представляю себе далекую и, кажется, несбыточную картину.
Московский вечер, когда еще не совсем стемнело, но уже горят фонари. Пахнет остывающими крышами. Ни ветерка. Я — в чистой белой рубашке, галстуке, костюме и — что совсем сейчас кажется невероятным — в незапыленных, начищенных ботинках, выхожу из дома.

*
Вечная история с непонятностью моей профессии! Надо отметить командировку, куда-то определиться жить. Кадровик долго смотрит в мой «мандат»: направляется на практику… просим оказывать содействие. «Так вы по какой специальности практикуетесь?» Объясняю, что собираю материал. Подозрительно: «На кого — материал?» Объясняю проще: для кино. «Киномеханик?» Объясняю, что киномеханик — это который показывает кино, а я из тех, кто его снимает. Вдруг просветлился: «Съемщик? Съемщики тут у нас практикуют. Целую комнату в общежитии со своими съемниками заняли». Так мне нашлась койка у операторов, которые ведут кинолетопись стройки [ГЭС].

*
На скользком после дождя шоссе опрокинулась, перевернулась и снова встала на колеса бежевая «Победа». У пассажиров тихий, торжественный, почти святой вид. Глаза как у новорожденных.

*
К красной пожарной доске были прибиты крепкими гвоздями и прикручены проволокой багры, крюки и топоры — чтобы не украли. Когда же начался пожар, их не смогли отодрать — и сгорело все: и дом, и доска, и ручки от топоров. А топоры все равно украли.

*
На Почтамте получил ее письмо, с грамматическими ошибками и старанием писать умнее. Она [Алла Демидова] всегда немножко стеснялась своих однокурсников-актеров, думая, что я считаю их глупыми. А я как раз полюбил — и актеров, и их пыльные мастерские на 2-м этаже. Там можно было целоваться у всех на виду, не думать о том, умно ты остришь или глупо. Меня знали — и без вопроса сообщали, где она. «Твоя — в буфете». «Твою вызвали в деканат за прогулы». Она снималась в первой своей «взрослой» роли, и сейчас письмо — из экспедиции, из Свердловска.

*
Фотограф перезаряжался в вырытой могиле. И все ждали, потому что хотели иметь на память фото с покойником.

*
Когда вино стало проходить, все стало плоским, скучным и серым — как предметы в предрассветном бестеневом сумраке. Стало грустно, и очень захотелось получить письмо из дома.

*
С высоты, в иллюминаторе, земля кажется удивительно упорядоченной. Прямые нитки рельсов и дорог; дома, выстроившиеся ровно, как полки на плацу; расчерченные геометрически правильными разноцветными лоскутами поля. Все так ухожено, чисто подметено и гармонично на земле с высоты, что не хочется возвращаться вниз.

*
Кот аккуратно вылизывал протянутую вперед заднюю ногу. Не опуская ноги, посмотрел на вошедшего хозяина спокойно и внимательно — и вернулся к прежнему занятию.

*
И письма ее где-то кружит ветер, как осенние листья, и телефонные звонки запутались, заблудились в проводах.

*
Одинокому человеку стало невыносимо в городе, где он никого не знал, и его не знал никто, и не с кем было даже перекинуться словом. А публичное одиночество — самое тягостное. И он поселился в зимнем, совершенно безлюдном дачном поселке. Жить-сторожить чужую дачу. Протопил дом, полил почти высохшие герани на окне. «Спасибо, дяденька!» — отозвались они. Не успел он удивиться, как вылезла тощая мышь. «Тоже скажешь: изголодалась?» — «Да, дяденька, дай хоть корочку!» Больше он уже не удивлялся — разговаривал подобным образом с воронами, с приходящими котами, одичавшими собаками. Потом разговорился и старый шкаф… Звери, вещи, цветы и птицы беседовали охотно и рассказывали много интересного, просили о чем-то, благодарили — и человек забыл, что такое одиночество.
И ничего в этом не было сказочного: просто он не замечал, что после долгого молчания разговаривает сам с собою — и за себя, и за них.

*
Медная табличка на двери с изящно загнутым уголком: «Многоуважаемому профессору А.И. Добровольскому. 23/IV — 23 г.» Видимо, отодрана от дарственного портфеля. А ниже надпись от руки: «Звонить 3 раза».

*
Пьяный с карманными шахматами. Сидя на полу в магазине, увлеченно разыгрывал этюд. Пришел милиционер. «А что, в шахматы играть нельзя?» Милиционер серьезно объяснял: «Почему нельзя? Можно. Но я вас привлекаю за то, что вы играете в нетрезвом виде». — «А какое кому дело? В правилах не записано». Милиционер не нашелся, как возразить, и молча потащил. Вдруг пьяный крикнул страшно: «Стойте!» Все остановились, и он загадочно спросил: «А может, я — Ботвинник?..»

*
Октябрь

Самое страшное — это когда у сопровождающего тебя человека спрашивает охранник на входе: «Обратно гражданин выходить будет?»
Меня «взяли» и привели в это серое, страшное здание обманным путем: в деканате сказали, что меня просят приехать в Управление учебными заведениями на Неглинке, комната 35. Я ехал и строил самые радужные догадки: наградят за отличные успехи в учебе? Закажут сценарий? Но человек из 35-й комнаты вяло поздоровался, молчал и все поглядывал на дверь, которая наконец раскрылась. Вошел другой человек, молодой, приветливый и очень вежливый. — «Надо побеседовать, здесь не очень удобно, пойдемте». Я, все еще ничего не подозревая, вышел за ним на улицу. Думал: куда? в кафе? Но мы пошли вверх по Неглинке, в направлении хорошо знакомых мне серых зданий — и тут я впервые понял, что значит выражение «ноги его стали ватными».
Мой вежливый сопровождающий ответил охраннику: «Да, да, конечно», и стало немного легче. Может, предложат что-нибудь написать о славных чекистах?.. Но зачем все обставлять так хитроумно?
Странные, полукруглые коридоры, в которых уже шагов за десять не видно их продолжения. Кабинет, в котором мне навстречу поднялся человек, тоже молодой, но чуть постарше. Они только обменялись взглядами с моим сопровождающим, и тот исчез.
«Проходите, садитесь. Курите? Курите, вот», — пододвинул сигареты и пепельницу. В хорошем костюме, интеллигентное лицо, чуть рассеянный взгляд. «Какая теплая нынче осень. Как дела, успехи? На практике где были? Волжская ГЭС? Интересно, наверное. А тут вот сидишь, ничего не видишь… Как вам последний матч „Динамо“? Вы болеете? Да, позорно продули…»
Я курил одну за другой, старался, по возможности, участвовать в этой пустой и очень долгой болтовне, лихорадочно соображая: натворил что-нибудь в поездке? Вроде нет. Вербуют в стукачи? Как в этом случае повежливее отказаться?..

Потом я понял, что в болтовне прячутся вроде бы случайные и незначительные, но — вопросы. «Да, настоящего друга найти — это как в лотерее выиграть. Мне вот, например, не повезло — а вам?» Или: «Вы хорошо знаете Х.?» — «Немного знакомы, а что?» — «Да нет, ничего, к слову». Это продолжалось еще час, он увидел мою напряженность, улыбнулся: «Да, здание наше невеселое. Но после того, как убрали этого подонка Берию, было полное обновление кадров — пришла молодежь с высшим образованием и чистыми руками. Вот товарищ, который вас сопровождал, — учится заочно… в консерватории».
К тому времени я совсем сдулся и молчал, думая только об одном: когда кончится этот бред? Чем угодно, но — скорее…
Но оказалось, что это был только второй акт. А третий начался с появлением в кабинете третьего человека, тоже в штатском, но заметно старше первых двух. Мой собеседник при этом встал и вышел, а вошедший по-хозяйски занял его стол.
Лицо у него было тоже довольно дружелюбное, но менее интеллигентное. И начал он более определенно:
«Хорошие вы ребята, но зачем равняетесь на фронду?»
Я не расслышал, мне показалось «фронт». «Какой фронт? — он легким взмахом руки простил мне незнание заграничного слова. — Почему нельзя — просто, а нужно обязательно с намеком, с подковыркой? Извините грубое слово — выпендриваться?»
Я не понял: «В каком смысле?»
«Да все вы понимаете, я же вижу, умный парень. Собираетесь, вот, на вечеринки. Нет чтобы попеть, потанцевать — так вы дурость какую-то сочиняете на магнитофоне…»
«Это наш ежегодный курсовой капустник».
«А зачем на курсе замыкаться? Капустник — дело хорошее, веселое. Есть у вас, наверное, в институте клуб, сцена, пусть все послушают, посмеются!»
«Всем это будет неинтересно. И непонятно: мы друг над другом шутим, пародируем…»
«Да если бы только, — он вздохнул. — Нет, там у вас еще есть и другие персонажи».

Только тут до меня все дошло. В нашем капустнике была небольшая пародия на историко-революционную пьесу. И я играл роль Ленина. Были там и Сталин, и Дзержинский…
«Ох ты, время-то уже позднее, — посмотрел он на часы. — Родители не волнуются? Можете позвонить. Да мы скоро. В общем, так: нам все это, конечно, известно, но вы тоже напишите коротенько, вот бумага. Да не бойтесь, донос мы вас писать не заставляем. Не те времена. Просто положено отчитаться — у нас ведь тоже отчетность, — что проведена воспитательная беседа. А то скажут — зачем зря хлопца вызывали?»
Пока я коротенько писал, прикидывая, что им вправду известно, а что, может быть, и нет, — он как бы задремал в кресле. Листок мой, почти не читая, небрежно бросил в стол. Сказал, вставая: «Так что давайте, ребята, — полегче на поворотах. Времена другие, а люди кое-где остались прежние». И сочувственно посмотрел на меня, заставив тут же начать думать: кто донес?
Протянул бумажку с телефоном: «Вот, если что… скажем, обижать будут — звоните».
«Могу идти?» — «А что же, не ночевать же здесь. Только вот еще что: о нашем разговоре — никому. Такой порядок. Подписку брать не буду — и так вижу: честный парень».
Он мог бы сказать вернее: запуганный. И более всего — его подозрительной отеческой доброжелательностью.
Я никому ничего не рассказал. Потому что понял, сопоставляя разные детали беседы, — я не был у них тут первым.

*
Декабрь

В редакцию «Комсомольской правды»,
И. Шатуновскому. Черновик.

Тов. Шатуновский!
Вам пишет В. Валуцкий. Надеюсь, эта фамилия вам еще памятна — если только вы не оперировали ей всего лишь как незначительной деталью вашего фельетона «На пороге большого экрана».
Я пишу не опровержение. Давайте забудем на время, что вы — автор фельетона, а я — человек, выгнанный вместе с шестью моими однокурсниками, отчасти и вашими стараниями, из комсомола и института. Мне и раньше хотелось поговорить с вами. Но мне передали — вы не хотите встречаться ни с кем. Не хотите «разрушать сложившееся впечатление». Мне всегда казалось, что впечатление — это следствие живого общения. Так чего вы боялись? Увидеть какие-то положительные черты у людей, которых вы, не видя, твердо решили уничтожить? В чем-то усомниться? Понять, что в действительности все гораздо сложнее, чем в протоколах собраний?
...
И — верх вашей эквилибристики — вы ухитрились в статье на два подвала так и не сказать, что же такое «сочинили и записали» эти гнусно кривляющиеся выродки! Меня многие спрашивали с ужасом: а что же вы там натворили?..

Письмо осталось незаконченным — я вдруг понял всю его бессмысленность перед железобетонностью советской печати.

*
Запахло из подворотни мокрой известкой, и это напомнило бомбоубежище начала войны и детское чувство интереса напополам со страхом — и, как тогда, мучительно и сладко захотелось спать.

*
Когда я выступил и, как положено, сказал, что поеду куда-нибудь далеко и буду там искупать вину, я получил записку: «Встретимся на 2 этаже. М.Л.» Там меня ждала актриса с ее курса, очень взволнованная и решительная.
«Я поеду с тобой!» — я еще не знал, куда поеду, и поеду ли вообще. — «Понимаешь, Маша…» Она поняла по-своему: «Ты думаешь, она с тобой поедет?.. Не тот человек. Ты хоть знаешь, что она уже неделю в Москве? И даже на собрание не пришла».
Я не знал. Но зато — ох, как хорошо стало понятно отсутствие писем и звонков… «Мне ничего от тебя не надо, просто надоело все, и этот ВГИК похабный. Ты — подумай». — «Я подумаю». — «Ты хорошенько подумай. Ты правда подумаешь?» — «Конечно. Спасибо, Маша», — я поцеловал ей руку. Что я мог еще сделать?..

*
Уехать бы в деревню поглуше, жить в маленькой сосновой комнате со слезинками смолы на стенах и писать вечерами при свете керосиновой лампы под шелест рябин за окном. Встречать стадо коров, разбредающихся под бряканье колокольцев по домам. Ходить в лес, наугад, без троп, забираться далеко, а потом по чутью жилья возвращаться домой — как раньше. Калитки, белые платья в темноте, разговоры и смех у забора… Смешно? Но ведь это все мое, а почему — не знаю, и сам я где-то глубоко внутри совсем не такой, каким кажусь. Даже самому себе.

Отрывки; источник: Владимир Валуцкий - Записная книжка студента
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...