Monday, 13 June 2016

умер композитор Олег Каравайчук/ Oleg Karavajchuk (1927-2016)

Сегодня, 13 июня, в Петербурге в возрасте 88 лет умер композитор Олег Каравайчук.

Олег Николаевич Каравайчук родился в 1927 году в Киеве, в 1945 году окончил музыкальное училище при Ленинградской консерватории по классу фортепиано, в 1945–1951 годах учился в Ленинградской консерватории по классу фортепиано (педагог Самарий Савшинский).


[В фильме «Волга-Волга» (1938) в одной из заключительных сцен бойкий пионер садится за рояль и мастерски исполняет «Много песен над Волгой звенело». Это и есть первое явление юного гения народу.]

С начала 1950-х Олег Каравайчук работал в кино, автор музыки к более чем 150 документальным и игровым фильмам, среди которых «Алеша Птицын вырабатывает характер» (1953), «Два капитана» (1955), «Поднятая целина» (1959), «Город мастеров» (1965), «Короткие встречи» (1967), «Мама вышла замуж» (1969), «Долгие проводы» (1971), «Драма из старинной жизни» (1971), «Монолог» (1972), «Чужие письма» (1975), «Женитьба» (1977), «Нога» (1991/2), «Темная ночь» (2001).
Сотрудничал с Сергеем Параджановым, Василием Шукшиным, Ильей Авербахом, Кирой Муратовой, Сергеем Курехиным.





До начала 1990-х концерты Олега Каравайчука запрещались, сочинения изымались, до сих пор многие из них не опубликованы. Композитор вел закрытый образ жизни, его первое публичное выступление состоялось в начале 1960-х, а следующее — в Доме актера им. К.С. Станиславского на Невском — в 1984 году.

В последние годы Олег Каравайчук участвовал в перформансах, объединявших его музыку, классический и современный балет, поэзию и видео. Основным направлением творчества композитора была импровизация: он садился за рояль, сочиняя произведение по ходу выступления.

источник

* * *
Мы приезжаем в Комарово. Вокруг дома высокая нечесаная трава, живые и сухие деревья, сам дом кажется диким наростом. С соседнего участка с лаем прибегает собака. «Тихо, я тебе говорю! Отстань!» — по-дирижерски машет ей Каравайчук. Собака замолкает.
В глубине участка — пень. «Тут была любимая сосна моей мамы. А полтора года назад я приезжаю — нет ее. Сосед спилил, потому что она бросала тень на его баню. Взял и без спросу спилил. Я спрашиваю: как же так? А он только улыбается и молчит».

— Я по три раза за ночь встаю — записываю музыку. Шуберт вообще со светом и в очках спал, чтобы не пропустить музыку, если она придет. Сны мне не снятся, а музыка — да. Я ее постоянно слышу, она вот из дерева может идти или из ложки. У меня сейчас колоссальная проблема — в Комарове постоянно до-диезом гудит железная дорога. И ничего с этим не могу поделать. Даже во сне ее слышу. Вынужден сочинять к этому гудению, под до-диез. Нет, надо бежать из Комарова! Но как я тогда буду ходить в Эрмитаж?

Идем в лес. «Раньше тут было лучше. Зайцы прыгали. А сейчас бутылки валяются, дома трехэтажные стоят».
Идем по Комарово. «Вот, смотрите, чего тут понастроили! Это же склепы, могилы прижизненные! Они тут кладбищенские плиты положили, заборы бетонные поставили. Как они там дышат?»

— Мы дружили с Иннокентием Смоктуновским, и помню, идем однажды по Петропавловской крепости, я ему что-то рассказываю, а он все время смотрит на меня как-то странно. Смотрит и смотрит. А потом тихо так говорит: «Да ты же князь Мышкин!» Поэтому на премьеру «Идиота» со Смоктуновским в главной роли я не пошел — боялся себя увидеть.

отрывки; источник

* * *
Олег Николаевич похож на состарившегося Питера Пена — невысокий, задиристый, веселый и странный мальчик, который упрямо носит вязаную жилеточку задом наперед, живет в полном одиночестве на даче в Комарово.

Олег Каравайчук:
У вас у всех более подробное мышление. Вы чувствуете подробно все свои перипетии между причиной и следствием. Это благодаря тому, что вам тяжелее дается искусство. Вообще все то, что для человека является вершиной, это не вершина. Потому что он не атлант. Чтобы это было вершиной, он должен быть как монастырь. Должна быть пустота — это его сила. Что такое атлант? Это беспричинная способность поднять, не чувствуя меры тяжести. А для всех это мера. И все постепенно понимают, сколько они там подняли.
Но есть люди, которые созданы для того, чтобы осуществить этот спонтанный момент непрерывной сочинительскости. Без осознания, без труда. Вот я сочиняю без труда. И вот, зная эту разницу между собой и людьми, которым ничего не дается, но которые к этому стремятся, зная эту разницу, я понимаю, что это вообще есть что-то особенное. А так бы я не понимал. Жил бы я на необитаемом острове, и было бы мое счастье, что я не понимаю и не сравниваю. На это сравнение уходят силы и лишние размышления. Потому что мне это непонятно — как можно жить без искусства! Поэтому человечество уже утомление. Я от него себя чувствую утомленным.

Мне некогда. У меня все время мелодии в голове. Я весь подвержен этому. Вот и сейчас. Я остановился, а у меня мелодия... Есть ли музыка времени? Я сейчас подумаю. По-видимому, времени как такового нет, а идут субстанции. Они идут как радуга. Мы видим рядом цвет зеленый, желтый и так далее. Но это нам так кажется. Солнце, радуга — это и есть время, они бесцветны и вечны. Временное, часовое начало там другое, и вот оно цветное. Нам кажется, что радуга живет два часа и потом уходит. А для самой радуги, благодаря бесцветности ее, времени нет. Вот я бесцветный. Поэтому так долго живу и все понимаю как-то по-другому.

Я же сочиняю, а потом кто-то исполняет. Особенно в кино. Я же не на рояле играю в кино. Один только раз в «Долгих проводах» [фильм Киры Муратовой] играл на рояле сам, и то потому что денег не было. Я тогда сделал эту мелодию — действительно гениальную. Меня все и знают через «Долгие проводы». Говорят, это гениальная картина Муратовой, и сразу добавляют, конечно, что из-за музыки. Она мне с Богом явилась. Я просто сел и все сыграл. Музыка уже готова. Я так все сочиняю.



...постепенно это человеческое начинает проникать в вечное, не подлежащее твоему осознанию. И тогда где-то к 45 годам он попадает в кризис. Попал Малер, Шостакович, попал Чайковский перед 6-й симфонией. Попал Бетховен — пять лет ничего не мог сочинить. Все попадают в кризис. А вот я никогда не попадаю. Дай ему уйти! Не держи! А человеку свойственно себя анализировать. У него есть мания увеличить еще больше. Уж и так тебе все дано, но я его хочу еще разделить и понять, как это делается.

Современность более всего повлияла на сон, на ночь. Отсюда очень много бед. Нам кажется, что мы спим, а на самом деле мы уже не спим. Это смесь дремоты, изнеможения, усталости, пригвожденности, привычки, поверженности. И последнего философского вздоха, когда умный человек посидел и говорит: «Боже, как я устал!»
Вы спросúте, что снится современным людям? Что они — Лоэнгрина, Вагнера слышат? А я слышу. Я встаю с музыкой, сразу ее записываю. Поэтому я долго живу. Я хорошо сплю. Полностью сплю.

Меня всю жизнь преследуют какие-то патологические влюбленности. Не то поклонницы, не то черт его знает кто, но просто жить невозможно. На лестнице стоят, в дачу влезают. Вообще это страшно. Это у них такая любовь. Но это патология. Такого беспощадного влюбления не может быть. Влюбление — это сокровенное дело, очень осторожное. Самая высшая влюбленность — это осторожность: не навязаться бы. Она может страдать, может любить, но стыдясь, осторожно. А это любовный канцер. Такого ни в какие века раньше не было. Такой прозы чувства к искусству. Это же идет не столько от меня, конечно, сколько от моего искусства. Вот на концерте посидят, и с этого начинается все. Или вот еще: а можно вас обнять? И она непрерывно пытается меня обнять, руку поцеловать. Я себя внутри очень сильно мальчиком чувствую, я не чувствую прожитых лет, а наоборот, как-то молодею. Ну, правда, мне кажется, что мне где-то лет 12-13. И вот поэтому в меня влюбляются еще и 12-13-летние девочки. Иногда они такие застенчивые бывают. И врожденно необычайно благородны. Чтобы вот так меня тискать, обнимать — ни одна еще. И вот за это для меня они просто богини. Но я понимаю, что они не меня любят. Это, конечно, шок искусства.

…Сейчас все фрейдисты. Именно Фрейд и расфрейдировал землю. Она слабеет от Фрейда и несет последствия потери таланта, потери гения на земле.
Современное искусство все рождается теперь на этом добавлении. К величайшей непонятности в себе, то есть к гению, добавляют еще патологию, чтобы она была еще выразительней. Я сейчас не знаю ни одного произведения кинематографии, где бы не была добавлена к явлениям таланта и гения художника, которого они воплощают, еще порция патологии. Погоня за большей ударной силой по человеку стала манией. И пришло искусство к вырождению. Получается общий образ и от таланта, и от патологии. И он очень сильно действует, но не искусством, а патологией.

Вообще любви нету. Есть форма высшей независимости от причин. Высшая реальность. Вы что, влюбляетесь от причины? Вот она вошла, или он вошел. Где тут причина? Это настолько широкий вопрос. Вообще, эта мания в широкий вопрос вогнать все — это самое жалкое свойство вопрошающего и вообще всей истории человечества. То, что необъятно и что дано не понимать свыше от богов, вы начинаете истолковывать. Это патология, все ваши вопросы. Постепенное изуродование всего.

Я перестал ходит на рояль в 13 лет. Меня выгоняли за это. Я ушел из класса Штернберга. Я понял, что я сам по себе. Пушкин правильно говорил, что настоящему абсолюту в искусстве нельзя учиться. Его будут долбать. Потому что этот абсолют — абсолютно один. Рядом с ним никого нет. Если мне будут советовать, то я не пройду ни по своей дороге, ни по его дороге. Учиться таким, как я, вообще нельзя. Тем более что мы меняем себя с каждым сочинением. Я такой сегодня, а через неделю буду другой. Чему меня учить, если я кроме себя никуда не пойду?

Я из отчаяния не выхожу. Я привык к нему. К такому отчаянию, которого вы даже и представить не можете. И навряд ли кроме таких, как я, такое отчаяние кто-то знает. В нашей галактике, может, я один. Мне хорошо, когда прибежал в свою лачугу, заперся, никого не пускаю, сижу и сочиняю. Все. Больше мне ничего не надо. Поэтому отчаяние — это мое все.

Я ничего не потерял. Я полный музыки, а то, что меня не слышат, мне наплевать. Вот если бы я хотел славы, денег или очень бы верил в то, что я награжу человечество вдохновением, я, конечно, мог бы считать, что я потерял. Но мне это не надо совсем.

На земле все прекрасно в итоге. Не надо, чтобы было много хорошего. Всего должно быть в меру. Это меня Мравинский научил. Я поступил в филармонию на стажировку как дирижер. Я должен был дирижировать пятую симфонию Бетховена. И вот я подхожу к Мравинскому: Евгений Александрович, правильно я беру такт? И рукой показываю. Евгений Александрович отскакивает, садится на кресло и говорит: вот так увидишь один раз такт и вся жизнь прожита зря. На следующий день мне музыканты говорят: а тебя из поступивших вычеркнули. Что он сделал? Отнял меня у людей, которые меня могли слышать. Я ничего не потерял. Я насочинял тьму всего. А публика? А время? Подумайте, что вы сделали? Вы же меня не имели! Ну, что? Лучше стало.

источник

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...