Monday, 16 November 2015

Кинооператор Александр Борисович Жуковский/ Aleksandr Zhukovskiy (1933 - 1999)

В начале 1970-х годов благодаря творческому союзу режиссера Юрия Норштейна, художницы Франчески Ярбусовой и оператора Александра Жуковского родилась новая мультипликация, ставшая одним из важнейших открытий в современном искусстве...

Александр Борисович Жуковский. Кинооператор (СССР, Россия)

(19.11.1933 - 16.11.1999)

Лауреат Государственной премии СССР (1979)

Родился 19 ноября 1933 года в городе Москве, в семье рабочего.
1950-54 гг. – учеба в Московском театрально-художественном училище.
1954-55 гг. – работа гримёром во ВГИКе.
1955-60 гг. – гример на киностудии «Мосфильм» (фильмы «Вольница», «Коммунист», «Судьба человека», «Неподдающиеся» и другие; всего 12 фильмов)
1960-64 гг. Учеба во ВГИКе на операторском факультете.
1964-65 годы – работа ассистентом оператора на киностудии «Союзмультфильм».

Был оператором к/ст «Моснаучфильм» (1965-66), «Киргизфильм» (1966), «Союзмульфильм» (1966-67, 1968-69, 1970-77, 1981-90), «Центрнаучфильм» (1967-68), ТО «Экран» (1969, 1979).

1969 год – во время съемок фильма «Лиго-лиго» в Латвии попал в аварию. Полученная травма не позволила ему продолжать работу кинооператора натурных съёмок в документальном и игровом кино.
1970-78 годы – кинооператор студии «Союзмультфильм».
1978-1983 годы – кинооператор творческого объединения «Экран».
1983 – кинооператор высшей категории.
1990 – заслуженный деятель искусств РСФСР.

Снимал преимущественно кукольные картины, а также фильмы в технике перекладки.
Работал с режиссерами Р.А.Страутмане, В.П.Данилевичем, Н.Н.Серебряковым, Р.А.Качановым, И.В.Уфимцевым, Ю.Б.Норштейном и др.

1988 – вместе с Ю.Б.Норштейном усовершенствовал конструкцию многоярусного мультстанка, преобразовав его в новую оригинальную конструкцию.

В 1997-1999 годах работал с Ю.Б. Норштейном на студии «Артель» при Фонде Р.А.Быкова.

Снимался в документальном фильме «Юрий Норштейн» (Болгария, 1991).
Умер в ноябре 1999 года.

В 2000 году снят фильм в цикле «Острова», посвященный А.Б. Жуковскому.
источник



* * *
Александр Жуковский (документальный фильм из цикла «Острова», 2000)




Лариса Ивановна Зеневич, художник: Им в группе очень повезло. Франческа, Юра, Саша – мало кто еще подключался. Они [были] очень гармоничны друг с другом, безумно уважали друг друга. Дружба, любовь... что-то божественное, я бы сказала.


Примерно то же самое у нас с Сашей было и в семье. ...Наши переезды, даже наша встреча – этого как будто не должно было быть. Это мистично, необъяснимо... ...Может быть, я осталась, для того, чтобы что-то подытожить и понять?


Ему всё время приходилось бороться с этой оболочкой, в которую эти мозги, этот дух, эту душу поселили. Потому что тело все время разрушалось, оно сопротивлялось... Переживая адские боли, житейские трудности – он опять как-будто возрождался, это возобновление давало какую-то сверхъестественную энергетику... Это загадка... Почему так долго и много должен страдать человек, который полон сил и возможностей творить, который знает, что делать в этом мире...
Он похож на пришельца какого-то, не только я так говорю. Ему снился в детстве сон, ему тогда было лет 6. Он родился в 1933-м, то есть это было еще до войны, ничего не известно о космосе, никаких кратеров, никто на Луне не бывал... Ему снилось, что он летит в космическом пространстве. Этот сон он запомнил как очень яркий. И уже потом он нашел подтверждения - в картинках, в журналах, в фотографиях. Этот сон ему снился редко, в моменты каких-то катастроф. Летом он мне снова сказал: опять приснился этот сон...

Юрий Норштейн: Он на студию пришел, по-моему, в 1966-м году, перекантоваться. Саша закончил операторское отделение игрового кино. Хотя уже во ВГИКе он занимался документальным кино. У него несколько неудач было с игровым кино, хотя Саша очень хотел заниматься именно игровым кино.

А потом в Прибалтике на съемках документального кино он разбился. Они ехали на съемку, Саша сидел в грузовике, спиной к дороге – ничего не видел. Грузовик вломился в дерево, и Саша вместе с камерой, которую он держал на руках, вылетел из машины, его выбросило оттуда. Потом замерили путь – сколько он пролетел, до его окончательной статики – он был больше 20 метров. Причем судьба его хранила – дело было в лесу, и Саша мог просто на этом пути вломиться в дерево. Он мне рассказывал, что как во сне видел, как мимо него летят деревья... и приземлился он на мох. У него отнялись ноги, он даже потерял зрение на время. Но он же мощный физически был – занимался спортом, в хоккей играл почти профессионально, на нашем, отечественном уровне. Его приглашали в команду, играть в хоккейной лиге...
Он выжил. Не только выжил – он остался таким же активным, как и был. Просто боли в позвоночнике – они временами доводили его так, что он на глазах белел. Я не знаю, как он выносил эти боли...
И вот таким образом он оказался в мультипликации. Знаете, мне иногда просто страшно, что судьба свела нас таким трагическим образом.
Я его когда-то спросил: «Саш, а ты вообще стал бы работать в мультипликации?». Он ответил резко, как обычно: «Ни-ког-да». И так бы оно и было... Я и себе задаю вопрос: а я, если бы случайно не оказался в мультипликации, стал бы туда стремиться? Никогда. Потому что это искусство, которое пожирает все твои силы, а результат, в общем, скромный.


[О съемках «Ежика в тумане», сцена с дубом]:
Божественность Жуковского в том, как он хорошо понимал, чувствовал тональность кадра. Я думаю, ему просто равных в этом нет.
...Если ты не подготовлен эстетически, если ты не развит – если не знаешь ни Паоло Учелло, ни Рембрандта – нельзя без истории искусств, мы не в пустом пространстве! Мы должны в этом жить все время... Почему нам легко было с Жуковским? Я ему через павильон мог сказать: «Саш, вспомни фактуру у Рембрандта? Помнишь, там горит рубин?»

Художник и режиссёр анимационного кино Валентин Ольшванг:
Жуковский – это личность необыкновенная, конечно. Он сам художник. В молодости он занимался живописью, у него художественное образование такое, что дай Бог любому профессиональному художнику.

Кроме того, его необыкновенные личные качества были в очень тесной, неразрывной связи с профессиональными качествами...
Можно говорить о кухне изготовления всего этого, и все равно – ту тайну, которая за этим кроется, это не объяснит. Для этого надо быть рядом с таким человеком, как Жуковский. Чувствуя его присутствие, тепло, которое он излучал, при той совершенно безумной технологической сложности, которая была при съемке этих фильмов.
Достаточно посмотреть на станок – то, как Жуковский ставил свет. При установке света станок буквально обрастал бесчисленными рассеивателями, фильтрами... Приборы обрастали какой-то царапанной эмульсией на целлулоиде... Казалось, что станок просто сейчас корни даст, что распустятся цветы, плоды начнут падать с треском... что начнет все это пахнуть прелой листвой... Пока это все не начнет пахнуть – съемка не начиналась...
И вся эта безумная технология нужна была для того, чтобы уничтожить материальность, чтобы на экране ее не было. И предназначение Жуковского было в этом – как великого художника, как поэта.
Жуковский и Норштейн как-то без слов, какими-то звуками, взглядами понимали друг друга... им не надо было ничего объяснять. Это потрясало в процессе их общения.

Директор Музея кино Наум Клейман:
Александр Жуковский начинал деятельность в кино как гример. У него были необыкновенно деликатные, нежные пальцы. Гример – одна из самых тонких профессий в кино, потому что она имеет дело с человеческим лицом. И его «живопись на лице» развила в нем необыкновенную деликатность и точность жеста. Прекрасное понимание фактуры, прекрасное понимание того, что такое выразительность человеческого лица.

Мне кажется, что кинематограф Норштейна-Жуковского-Ярбусовой представляет собой формулу кинематографа. Очень немногие произведения в мире могут претендовать на это. Только абсолютные шедевры. Поэтому это так действует – и действует на всех.

...Я очень боюсь, что Акакий Акакиевич сыграл злую шутку с Юрий Борисовичем. Он вырвался на волю до того, как были определены его рамки. И теперь он гуляет вне этих рамок, никак не дает закончить картину – это такое единоборство Норштейна с Акакием Акакиевичем. Гоголь – материя трудная, мистическая, он тоже тут вмешивается.

Юрий Норштейн: Мне Ролан Быков говорил – у тебя не характер – ты по ту сторону характера!

Лариса Зеневич: Саша поехал в больницу снимать рождение ребенка на обычную камеру – им нужно это для рождения Акакия. Он доехал [назад], до студии – и у него инсульт. Вызвали скорую, я помню, как его увозят – Юра испугался жутко. А Саша сказал: не пугайся, я выйду из инсульта, а ты пока отдохни.
В это время наступают уже другие фильмы, их выталкивают со студии, чтобы не простаивал павильон. Саша оправился от инсульта. Юра начал думать, что надо искать свое помещение, свою студию... Много лет прошло, «Шинель» стояла, только в середине 1990-х начинается возвращение к работе.

Франческа Ярбусова: Очень тяжело, что Саши не стало. В нем столько было мужества. С ним было спокойно: я всегда знала, что вспыльчивый Юра при Саше сдержан... Это был единственный человек, на кого он не мог накричать, выбросить фонтан своих эмоций, Саша как-то это умел гасить.

Он преодолевал [боль] с юмором, с достоинством, казалось, что за его спиной все хорошо и благополучно, что все будет так, как надо. ...Если гости пришли – он умел накрыть на стол, вкусно приготовить. Я была поражена, когда Саша принес свои фаршированные перцы, квашеную капусту... В нем была такая житейская добротность... И в то же время он ведь постоянно испытывал дикие боли из-за травмы позвоночника.

Юрий Норштейн: Он очень резкий был – в оценке искусства, работы коллег... потому что его собственное отношение было безупречным. И абсолютно максималистским – никаких промежуточных положений. И он знал, что и у меня то же самое максималистское требование к искусству, к тому, что должно быть на экране. И это раззадоривало и его и меня. Это бы сумасшедший азарт – прийти к максимальному результату.

Я говорил: «Саш, улицу вот будем снимать»... К сожалению, мы сняли только один план... Говорю: надо будет нам повнимательней посмотреть последние циклы Гойи, самые жуткие, когда, казалось, он писал уже локтями и пальцами. Там уже не кисть – там соединение нервов, души, опыта, понимания жизни как очень сильного драматического действа – и это вошло в прямое соприкосновение с поверхностью холста. Мы об этом часто говорили, готовились к этой съемке.
...У нас были вещи, которые полностью нас объединяли. Поздний Рембрандт, поздний Гойя, поздний Микеладжело. И Ван Гог, безусловно. Поэтому мы часто разговаривали языком писем Ван Гога.


Лариса Зеневич: Саша часто говорил: «На “Шинели” я и умру». Я думаю, «Шинель» их каким-то образом защищала. Я только недавно поняла – не будь этой «Шинели», им бы пришлось гораздо тяжелее, они были бы одиноки. Работа над «Шинелью» дала им возможность дышать.
* * *
Юрий Норштейн. Монолог в 4-х частях (2007), часть третья:
[Творческое] открытие происходит там, где ты можешь рискнуть. Сергей Козлов показал свои сказки – и я выбрал «Ёжика в тумане». И Саше сказал: знаешь, тут есть одна сказочка, по-моему, очень хорошая, я думаю там можно сделать довольно легкий фильм-этюд.
Но Саша!... Он сказал – а у него такой хриповатый голос был, его поэтому звали Шкипер: «Ты думаешь... это проходное кино?.. Да ты знаешь, как туман делать?»
И конечно, если бы не он, фильма бы не было.

...Когда-то мы начинали фильм [«Шинель»] с Сашей Жуковским... Он уникум, он феномен, он единственный в своем роде. Ему нет равных в том, что он делал в операторском искусстве. Он не ограничивал свою работу профессиональной способностью поставить свет. Нет. Качество личности, вот что...

Саша был старше меня на восемь лет – он 1933-го года, а я – 1941-го. Это принципиальная разница в то время – сразу две разные биографии. Он жил в то время под Москвой, в Филях, поэтому он помнит и бомбежки, и как отец его приходил домой – он работал на авиационном заводе...
Но во многом наши биографии сходились. Мы жили в коммуналках, у нас так же топилась печь. Саша рассказывал, как он сидел у печки ночью, читал «Робинзона Крузо»...
Это совсем другое состояние – человека, который сидел у печки, видел огонь, слышал треск полена. Это совсем не то, что неоновый свет, понимаете?
Нам было о чем говорить... Так что фильм делается биографией, фильм делается судьбой – ничем другим.

Понимаете, мультипликация – такое гнусное искусство, требует технологий, ничего не поделаешь. «Сумма технологий», как сказал бы Станислав Лем. Вот эта сумма технологий составляет потом творчество. Мы с Сашей вместе сочиняли ярусный станок, саму съемку. То есть, это было до нас, но мы привели это к знаменателю, когда между ярусами поселился воздух.

* * *
Снег на траве. Часть 5. Посвящается Александру Жуковскому
май 2002 года

Бабьим летом 1976-го мы с кинооператором Александром Жуковским приехали в Марьину Рощу, чтобы успеть снять ее остатки. Знакомые с детства дворы определены были под снос.


Дома смотрели слепыми непромытыми окнами. Возле деревьев, заборов, среди двора высились горы ненужных в новом районе вещей — старые тумбочки, эмалированные тазы, сломанные столы, разбитые гипсовые скульптуры наяд, остатки дров. В груде бревен валялся проржавевший крест. Белел череп трофейной машины. Было тихо. Дворы не оглашались криками детей, дребезжанием велосипедных звонков. Марьина Роща переезжала в новые районы, и 1976 год был годом ее бабьего лета. Но еще кое-где болтались на веревках, подпертых палками, белье и ковровые дорожки. Еще слышались в домах слабые звуки жизни — в водопроводной трубе сипела вода.


Пушистый кот оживлял поэзию запустения — нежился на солнце. Саша, который вообще никогда не мог пройти спокойно мимо любого зверька, начал неторопливую беседу с котом, и тот, признав в нем своего, принялся играть с листьями, ожидая похвалы. Из дверей вышла женщина, и кот присмирел в знакомых руках. Саша сфотографировал ее. В старом рабочем халате, в стоптанных тапочках на шерстяные носки она была частью заглохшего пейзажа. У подножия тополя на старом ящике из-под гвоздей спиной к стволу прислонился дырявый венский стул.
Я назвал его «стулом поэта». (В фильме «Сказка сказок» у дерева сидит Поэт на венском стуле.) Среди густых полынных зарослей висел израненный лист лопуха. Он героически выдержал атаку маленьких лучников и теперь медленно умирал от «смертельных ран». Саша снял и его. (В фильме в осеннем сыром лесу висит огромный лист, с него стекают капли дождя.)


Старые, отжившие свой век дома подставили солнцу иссеченные ветрами, дождями потемневшие сгнивающие стены. Много десятков лет дома медленно уходили в землю, отчего стены прогнулись, напружинив доски. Страшная неотменяемая сила земного притяжения, соединив усилия с самим временем, погружала в себя и уплотняла, уплотняла шумевшую когда-то здесь жизнь, превращая ее в перегной. Как будто я был на дне ушедшего моря.


Если в течение года можно было бы снять покадрово увиденное, мы стали бы свидетелями равнодушных сил, ломающих живое.

Оставалось одно — зафиксировать. И Саша нацеливал фотокамеру на облупившиеся двери с прибитыми почтовыми ящиками и крапом звонков, на двери, обитые войлоком, дерматином с выползающими из-под него клочьями ваты, на старые палисадники с золотыми шарами и худыми рябинками, обрызганными гроздьями ягод.
Саша сделал более сотни фотографий. Уходящий мир взяла в себя тонкая серебряная амальгама. Когда я приехал сюда через год, здесь уже хозяйничали бульдозеры, догребая былое.

Прошло двадцать с лишним лет. В 1999-м не стало Александра Жуковского.
Я так привык к его хриплому голосу, к его шаркающей походке, к его теплу, к его доброте и резкости, что до сих пор не могу примириться с его уходом.
Он был больше чем кинематографист, чем кинооператор. Он был хранитель совести, достоинства, порядочности. Он был естественным, как дождь, как деревья или падающий снег. Он был везде своим: в незнакомой компании, на вечеринке с друзьями, в павильоне на съемке, или в разговоре с одинокой собакой на улице.
Он очеловечивал пространство. Он был уникален, и любой самый завистливый профессионал не завидовал ему, потому что как можно завидовать небу. Я не могу сказать «он снимал». Нет. Он воздействовал всем своим существом, всем своим составом на свет, на пленку, на кинокамеру, на рисунок.

Пройдя учебу на операторском факультете ВГИКа, он оказался в мультипликации по причине тяжелой травмы на съемках документального фильма. И мне временами становилось страшно, что судьба соединила нас таким трагическим способом. Он одухотворял обычные стекла, обычный целлулоид. Разницы между огромным павильоном и мультипликационным станком для него не было. Экран все равно един. Снимая «Ёжика в тумане», он видел за полем съемки иные дали. Кинокадр становился малой частью его мира.

Для него процесс выращивания чеснока, возделывания газона, восторг от Эль Греко или становление кинокадра были равновелики, поскольку всем процессам он отдавался самозабвенно. Глядя на его ворожбу, я мог сказать: снимают не кинокамерой, не на пленку и не при помощи осветительных приборов, нет. Подлинность кинокадра — это подлинность совести, сочувствия, просвещения, человечности. Поэтому даже в самых сложных кадрах «Шинели» с ним было спокойно. Его неторопливая убежденность в справедливости работы невольно проникала в тебя. И ты обретал равновесие. С ним сняты два фильма — «Ежик в тумане» и «Цапля и Журавль». И двадцать минут «Шинели». Но прожита целая жизнь. С ним мы сочинили принцип съемки на подвижных ярусах, покадрово меняющих высоту. При подвижной во всех плоскостях кинокамере этот принцип давал свободу парения в съемочном поле. Кинокадр обретал летучесть. Диффузион размером 80 на 130 см делался природным путем — стекло затуманивалось падающей на него пылью. Ровнее придумать невозможно.
«Ребята, у вас стекло запылилось». — «Только не вздумай дунуть или чихать!»
Легкость дыхания равнялась мягкости падения молекул на стекло кадра. И пространство наполнялось воздухом.
В Швеции меня спросили: «Как вы добиваетесь воздуха в кадре?»
Я ответил: «В вашей стране этот эффект невозможен. Вы каждый день моете стекла».

Я могу сказать об Александре Жуковском: он был великий кинооператор, из созвездия А. Княжинского, Г. Рерберга. Даже в фильм «Сказка сказок», снятый другим кинооператором — И. Скидан-Босиным, — простирается его влияние.

В сущности, его энергия наполняла все слои изображения. Свет для него был не просто экспозиционный элемент. Свет — вещество, янтарная плазма, в которую запаяно действие. Он изнурял себя работой и работой гнал от себя почти ежедневные боли. Он не говорил высоких слов. Целлулоид называл «портянкой».
«Ну-ка, брось-ка еще портянку! — сипел своим «шкиперским» голосом и, если результат его устраивал, добавлял: — Вот это уже фенечка».
Почему «фенечка», не знаю, но меня устраивала подобная эстетическая категория. И «портянка» нравилась.
Это ему принадлежит краткий и ёмкий афоризм: «Лучше портвейн в стакане, чем Ежик в тумане».

С оператором Сашей Жуковским у меня никогда не было никаких противоречий. Мы ровно и одинаково смотрели на киношную пахоту. У нас не было разночтений. Конечно, я иногда мог ему сказать, что он идиот, равно как и он мне, но это совсем другое.

Я никогда не слышал в его словаре вертлявых, сытых фраз: «нет проблем», «это ваши проблемы» или решительного «однозначно».

Когда Саша заболел, я ходил и молил об одном: даже если не будет сил на съемку — пусть просто приходит, отпускает реплики да хотя бы даже дома сидит. Мне бы только знать, что он дома, что можно к нему зайти или позвонить. Только был бы жив.
В последний день, когда приехала «скорая» и после укола ему сделалось лучше, он стал метать из холодильника еду, сипя: «Вы в ночную, устали, надо подкрепиться. Ребята! Никаких “нет”. Поешьте».
Саша умер от послеинфаркта. Врачи, сделавшие вскрытие, говорили, что вообще непонятно, как он жил. Я знаю, как он жил. Он всей духовной мощью тащил свой организм. Дух оторвался от плоти, оставил ее, и плоть умерла.
Я слышу Сашин голос: «Юра, ну ты что, будешь снимать? Мне включать свет?»
[...]

Вот два эскиза к фильму «Шинель» — в одном сюжет «младенец над городом» входит в состав более общей композиции, в другом младенец и город отдельны.
...
Перед нами фотографии отца Саши Жуковского. Они сидели, разговаривали, и отец не замечал, что его фотографируют. Человека уже нет на свете, а лицо продолжает жить в отпечатке.
Фотографии появились примерно через год после начала съемок. Одну из них мы использовали для эпизода, где Акакий приходит домой, сбрасывает с себя шинель и стягивает шейный платок. Именно эта фотография использована как основа для изображения Акакия Акакиевича в таком его состоянии. Какой трагизм в лице!
А вот другое выражение… А вот еще замечательное выражение…
И все это пойдет в работу над персонажем. Вот еще. Лицо ничем не примечательно, в нем нет каких-то необыкновенных выразительных деталей, я имею в виду, что нет какой-то внешней красоты. Но оно содержательно прожитой жизнью.
Никакой актер не сыграет документальность, какая есть на фотографии. Необходим непрофессионал, способный прожить в конкретном состоянии.
Не сыграть — прожить.

источник: Кинооператор Александр Жуковский

Использованы кадры из фильмов Острова: Александр Жуковский (2000) и Юрий Норштейн - Монолог в 4-х частях

* * *
Радио Свобода, 2004 год:

Вы пересматриваете старые фильмы свои?

Юрий Норштейн: Нет, я не могу их смотреть. Они у меня вызывают много в памяти всяких и приятных, и неприятных вещей, иногда драматических. Мне трудно смотреть «Ежик в тумане», поскольку это связано с Александром Жуковским, который умер пять лет почти назад. Это было больше, чем дружба, и больше, чем профессиональные отношения, так что мне это действительно очень трудно.

* * *
Мы начали «Шинель», а через полгода нас закрыли. Кинооператору не дали его зарплату, кинооператор высшей категории Александр Жуковский, к сожалению, его уже нет в живых, почему я о нем так говорю, это был не просто друг или соратник по работе или коллега, это было гораздо больше. Может быть, это были братские отношения, мы понимали друг друга на расстоянии, мы могли быть в разных концах Москвы, но могли в одно время созвониться по одному и тому же вопросу.

из интервью, 2014 год

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Sunday, 15 November 2015

чувство юмора — кажется, главное, что должно быть у мужчины/ Judi Dench

С Майклом (актер Майкл Уильямс, бывший мужем Денч на протяжении 30 лет. — Esquire) нас познакомили общие друзья, и до самой его смерти мы были вместе. У него было отличное чувство юмора — кажется, главное, что должно быть у мужчины. Но знаете, что я думаю? Если бы мы тогда не поженились, мы все равно остались бы лучшими друзьями. Это ощущение, мне кажется, и есть секрет счастливого брака.

Год назад я слушала по радио интервью женщины, которой исполнилось 105 лет. Когда о ней объявили, я ожидала услышать слабый дрожащий голосок, но ее голос был тверд и прекрасен. Она сказала: «Я поняла одну вещь: с возрастом нельзя останавливаться. Я никогда не переставала делать то, что делаю, потому что знаю — у меня никогда уже не будет возможности вернуться к этому снова».

Ежедневно я стараюсь узнавать что-нибудь новое и поэтому люблю все эти «Знаете ли вы, что?». Вот вы знали, например, что Нострадамуса звали Мишель? Звучит дико, да?


Я живу в маленькой деревне на границе Кента, Суссекса и Суррея. Иногда меня навещает дочь с внуком, но чаще в этом старом доме я одна — со своей собакой, двумя кошками и чрезмерно активной золотой рыбкой, которая постоянно норовит выпрыгнуть из аквариума и в которую я дважды буквально вдувала жизнь. Его зовут Лазарь — ну, вы понимаете.

Отрывки; источник

* * *
You may be offended by my use of the word “old,” but only if you equate age with unsightliness, which I don’t. I’m not sure Dame Judi has ever been more beautiful, and that may be because she does not look like a peeled, hardboiled egg or a waxed chipmunk, as so many older actresses do these days. There are pouches at her eyes and her jowls, a fine web of lines near her mouth. She is 77, and we have forgotten what 77 should look like. She looks old, and she looks gorgeous. These two things are not incompatible.

In her memoir, And Furthermore, Ms. Dench keeps a diary of her trip to the Oscars in 1998, when she had a best-actress nomination for playing Queen Victoria in Mrs. Brown. The diary is titled “Countdown to the Oscars, Or Will I Be the Only Unlifted Face in Hollywood?” We’re lucky, in fact, that we have her on screen at all: When she was a young stage actress in the late 1950s and went for her first screen test, the casting director said, “Well, Miss Dench, I have to tell you that you have every single thing wrong with your face.” That man then went to work in a canning factory (at least in my fantasy).

The vanishing face of the older woman (2012)

Monday, 2 November 2015

"Downton Abbey" tv-series - selected trivia, quotes

Downton Abbey – trivia

• Although Robert and Cora Crawley both have blue eyes, their daughter, Mary, has brown eyes. This was thought biologically impossible in the Davenport Model (1907), although not very common, two blue-eyed parents can produce children with brown eyes. Eye color is a complex trait that depends on the state of several interacting genes. The gene that usually decides the issue (blue eyes or brown eyes) is the OCA2 gene on chromosome 15. But it comes in different strengths. A person with a weak form of the OCA2 gene will have blue eyes. Likewise a person with a strong form will have brown eyes, but individuals also have other eye-color genes that each has a say in the final eye-color outcome. For example, if one of these lesser genes is strong, it can make the weak form (blue) of OCA2 work much more effectively - almost like the strong form (brown). Then the eye color may be brown. In fact, the resulting color can be any shade of brown, hazel, green or blue depending on the interactions.

Julian Fellowes' inspiration for his original story came from authors such as Edith Wharton ("The Buccaneers") and close friend Henry James's general research of the novel's time period and subject matter. He also sourced the 1989 book "To Marry an English Lord". Elizabeth McGovern's character Cora, was the first one that he developed.

• Cast members of the show have revealed that the costumes are, in many cases, actual articles of clothing from the 1910s and 1920s. They are so fragile that they cannot be laundered, and as a result, don't smell very good.

• According to Julian Fellowes, the parts played by Hugh Bonneville, Brendan Coyle (Bates) and Maggie Smith (Lady Violet) were written for the actors that played them.

• Julian Fellowes admitted in an interview that he didn't know about Dan Stevens' intentions to leave the show until it was too late into the Mary/ Matthew storyline, so the only option he had was to kill him to write him out of the show.


• Julian Fellowes revealed in an interview that the story of Pamuk dying and being dragged back to his room was based off a diary entry found in Highclere Castle during one of his stays at the house. He is good friends with the current Earl and Countess.

• In 2014 and '15, several crew and cast members refuted the bizarre rumors that the on-screen death of Lord Grantham's dog Isis was motivated by an off-screen mandate to shed the name (which had lately been associated in the news with a terrorist group (ISIS in that case standing for "Islamic State of Iraq and Syria"). Hugh Bonneville (Lord Grantham), who was particularly impatient with and dismissive of these rumors, posted his rebuttal on his own website: "To clarify recent speculation, the labrador that appeared in Series One (1912-14) was a dog called Pharaoh. From Series Two (1916-1920) onwards, the labrador has been a bitch named - in keeping with the Egyptian theme - Isis. Anyone who genuinely believes the Series 5 storyline (1924) involving the animal was a reaction to recent world news is a complete berk." "Berk" is a British slang term meaning "idiot" or "fool," although its original meaning (from Cockney rhyming slang) was once much anatomically cruder.


• Hugh Bonneville quote [on the appeal of Downton Abbey (2010)]: "It's Breaking Bad (2008) with tea instead of meth."

• Lady Mary's Michelle Dockery is also an accomplished jazz singer.

• Butler Carson is played by the actually lovable and hilarious Jim Carter, who you may not have known is married to Imelda Staunton.

• Young George Crawley is played by twin boys, Oliver and Zac Barker.
- source

Maggie Smith has never watched “Downton Abbey”
Smith said she’s too much of a perfectionist to actually watch herself on-screen.
“It’s frustrating. I always see things I would do differently and think, ‘Oh, why in the name of God did I do that?’” Smith said.
The 78-year-old actress [born 1934] — who has won three Emmy Awards, two Oscars, and a Tony — also said that her acting style can scare many of her co-workers.
“You’re trying to say that I am what everybody says ... I’m scary — and I understand totally,” Smith said. “Old people are scary, and I have to face it, I am old, and I am scary, and I am very sorry about it, but I don’t know what you do.”
- source

The opera singer appears in the fourth series of the period drama, which begins in the autumn, and heralds the start of the Roaring Twenties by performing two pieces as the Australian operatic soprano, one of the most famous singers of the late Victorian era, during a house party thrown by the Earl of Grantham.
Producer Gareth Neame revealed that her appearance on set had created such a "buzz" that everyone working on the show had rushed to watch her perform.
"It was the sight of all these tough electricians and grips and all the people you see on a film set with tears in their eyes and wiping a tear away," he said at the season launch in central London. "It was quite a special day." - source
Dame Kiri Janette Te Kanawa (born 1944) is a New Zealand soprano.
She played Dame Nellie Melba (1861 – 1931), born Helen Porter Mitchell, was an Australian operatic soprano. She became one of the most famous singers of the late Victorian era and the early 20th century. She was the first Australian to achieve international recognition as a classical musician. She took the pseudonym "Melba" from Melbourne, her home town.

*
"It's rather embarrassing," says Lesley Nicol, who plays the feisty queen of the kitchen Mrs. Patmore. "People are always asking me for my favorite recipe, and I have to say I don't really have one. I can cook a little, to a point, but I have a husband who's much better. When we have company, he cooks and I do the 'front of the house,' which is to be the hostess. It works out much better.”

This terrible truth was exposed again recently when the cast of "Downton Abbey" was approached about doing a benefit cookbook for a London charity.

"I told them I would be glad to add my name,” says Nicol, “but I had nothing I could contribute."
That would have created an odd situation, she agrees — a "Downton Abbey" cookbook with no Downton Abbey cook.
"They asked me if they could put my name on a meat recipe and I said that would not be good, because I'm active with animal rights,” she says. “So they found a vegetable dish. It all worked out."
She doesn’t know how long “Downton Abbey” will go on — “The actors are always the last to know” — but she does remember the moment when she first realized its impact.
“I was walking my dogs in the park and a woman ran over and hugged me," she says. She laughs. “We're British. We just don't do that.” - source

см. эту статью на русском языке

* * *
Selected quotes
Season 1
Violet Crawley, Dowager Countess of Grantham: "What is a weekend?"
[at dinner table when Matthew is talking about his freetime on the weekend (Episode 1.2)]

Lady Violet: One can’t go to pieces at the death of every foreigner. We’d all be in a constant state of collapse whenever we opened a newspaper.

Season 2
Lady Violet: I don't dislike him. I just don't like him, which is quite different.

Lady Violet: The truth is neither here nor there. It's the look of the thing that matters.

Lady Violet: A change is as good as a rest.

Season 3
Lady Violet: I do think a woman's place is eventually in the home, but I see no harm in her having some fun before she gets there.
Edith Crawley: Oh Granny! Thank you!
Lady Violet: And another thing. I mean, Edith isn't getting any younger. Perhaps she isn't cut out for domestic life.

Carson: Hard work and diligence weigh more than beauty in the real world.
Lady Violet: If only that were true.

Dr. Clarkson: You want me to lie?
Lady Violet: “Lie” is so unmusical a word.

Lady Violet [to Isobel Crawley]: Just because you’re an old widow, I see no necessity to eat off a tray.


Season 4
Lady Violet: If I were to ever search for logic I wouldn't look for it among the English upper class.

Lady Violet: I'm afraid Tom's small talk is very small indeed!
Robert Crawley: Not everyone can be Oscar Wilde.
Violet Crawley: That's a relief.

Evelyn Napier: Is this your first experience of jazz, Lady Crawley?
Lady Violet: Oh, is that what it is? [pause] Do you think that any of them know what the others are playing?


Season 4 series 8
Anthony Gillingham: I've enjoyed myself. It gave me time to think for once.
Lady Violet: Oh, what about, particularly?
Anthony Gillingham: My life, I suppose.
Isobel Crawley: Everyone should, from time to time.
Lady Violet: Oh, I can't agree. In my experience it's a dangerous occupation.
Isobel Crawley: Dangerous?
Lady Violet: Well, no life appears rewarding if you think too much about it.


Lady Violet: Rosamund has no interest in French. If she wishes to be understood by a foreigner, she shouts.

Lady Violet: Switzerland has everything to offer, except perhaps conversation. And one can learn to live without that.


Edith Crawley: Sometimes I feel that God doesn't want me to be happy.
Lady Violet: My dear, all life is a series of problems which we must try and solve. You know, first one, then the next and the next, until at last we die... [sighing] Why don't you get us an ice cream?

Season 5
Lady Violet: I won't take sides, it's true. But I don't think I could ever be described as "neutral".


A commentator, about the tv-series ending:
"Dame Maggie Smith herself said that she would not return for another season because the time frame would become unrealistic given her character's age. She also believes the show has come to its natural end. That is one of the joys of British television, given a choice between arbitrary longevity and money on one side and artistic integrity on the other, the Brits always lean toward the art."
additional sources: 1, 2, 3, 4

Paper dolls:

* * *
Final episode (Xmas 2015)

Lady Violet: Why can't men ever paint themselves out of a corner?

Lady Violet [to Robert Crawley]: Oh, don't be mysterious. It's the last resort of people with no secrets.


Isobel Crawley: After Prince Kuragin, did you ever fall in love again?
Lady Violet: You must know by now I never answer any question more incriminating than whether or not I need a rug.


Lady Rosamund: We didn't always think there'd be a happy ending for Edith.
Lady Violet: Well, there's a lot at risk, but with any luck they'll be happy enough. Which is the English version of a happy ending.
Lady Rosamund: What do you think makes the English the way we are?
Lady Violet: I don't know. Opinions differ. Some say our history, but I blame the weather.


Lady Violet: Makes me smile, the way every year we drink to the future, - whatever it may bring.
Isobel Crawley: Well, what else could we drink to? We're going forward to the future, not back into the past.
Lady Violet: If only we had the choice!


UPD 2016:
Lesley Nicol: ‘People say you’ll not get married, you’re over 50. Don’t be restricted by other people’s perceptions’
I was 50 when I met my husband Da’aboth. He was teaching reiki and I went to a class. I didn’t see him as a potential husband. He’d had an unhappy breakup and was so low he was almost invisible. Slowly, I got to know him and saw what a sweetheart he is. I haven’t always had the pleasure of that in relationships. There are men who are game players – they can screw with your head. Darbs wouldn’t know a game if it bit him on the nose. He’s safe in his own skin.

Dogs aren’t child replacements, but if you have one, they’re your family. They give us so much affection and joy, I don’t know how I managed without Bertie, our terrier, and Freddie, our poodle.
- source

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...