Tuesday, 15 December 2015

Хорошо не знать стихотворение до конца/ Man on the Train/ ­L’Homme du Train (2002)

«Каждый из нас по-своему недоволен своей судьбой. Каждый из нас хочет от жизни того, что она не может ему дать».
– режиссер фильма Патрис Леконт

Я писала об этом фильме несколько лет назад. Захотелось посмотреть еще раз, но отвратил скулосводящий русскоязычный перевод. Фильм нашелся в оригинале + английские субтитры. Всё лучше, чем безграмотный подстрочник… Здесь будут, в основном, кадры и диалоги из фильма, в моем переводе с английского.

Оба ждут субботы. У одного запланировано ограбление. У другого – операция на сердце. Естественно, в этом ожидании обостряется восприятие дня сегодняшнего, буддийское «здесь и сейчас» (как в знаменитой притче про человека, повисшего над пропастью на подгрызаемой мышами лозе, но сумевшего напоследок насладиться росшей рядом земляникой).

Тихий безлюдный городишко, где все друг друга знают.

Пожилой учитель французского языка и литературы на пенсии (чудесный Жан Рошфор) всю жизнь живет в том же доме, где и родился. (Это сцена, где проходит моя жизнь, от первого кормления до последней сигары.) Читает (Сначала я ненавидел книги. Но меня все так изводили, что я начал читать. И это стало подлинным откровением. Многие люди говорят чепуху. Но стоит только её записать, и чепуха превращается в библейскую истину. А это плохо), собирает картину-паззл, проводит уроки с приходящим учеником, ежедневно обедает в одном и том же кафе.


Его мать умерла 15 лет назад. 15 лет тянется его любовная связь с Вивиан. Всё уединенно (Знакомство с кем-либо напоминает мне вызов к школьному директору), размеренно и бессобытийно.


И вот в городишко приезжает неизвестный пожилой «ковбой», бывший цирковой каскадер (Я вас обманул с фотографией. Там не Невада. Это цирк Жана Ришара. Я там работал каскадером четырнадцать лет.), планируя ограбить местный банк – охрана хлипкая, всё должно получиться просто и быстро. В ожидании назначенного дня он оседает в просторном ветхом доме бывшего учителя (— Гостиница закрыта. — Да, я знаю. В ноябре туристов мало. Впрочем, в июле тоже.), весьма довольному постояльцем, с которым может утолить свою словоохотливость (— Хотите знать секрет? — А у меня есть выбор?).

Патрис Леконт: Фильм открывает Джонни Холлидей, сходя с поезда, и все элементы вестерна — одинокий герой, уставшее разочарованное лицо, походная сумка в руке, пустынный город — все это пришло само вместе с ним, это идеально подходит к нему и именно этого ждет от него зритель. Кроме того, вестерны знают все, поэтому фильм начинается в жанре, знакомом и удобном для публики, чтобы потом превратиться во что-то более странное. Это один из моих любимых приемов: усыпить бдительность зрителя, чтобы повести его гораздо дальше, чем он может предположить. Один мой друг сделал мне лучший комплимент: «Через пять минут я забыл, что передо мной Джонни Холлидей». Так же я поступил и с Рошфором: я начал со знакомого образа, показав его слоняющимся по дому и листающим книги по искусству.


Манескье: Старый дом. Я бы предпочел японский стиль. Бумажные перегородки, пиалы с рисом, дзен. Но тогда пришлось бы здесь все перекрасить. Моя мать не пережила бы этого. Вообще-то она умерла пятнадцать лет назад, но я все оставил нетронутым. Видимо, я тоже не люблю перемен.


Милан: Дом наполнен прошлым.
Манескье: И скукой. Говоря о скуке, позвольте представить вам мою первую любовь. Человек на всю жизнь запятнан упражнениями в онанизме перед девушкой, нарисованной два столетия назад. Говоря более образно, на языке моих учеников, которым я преподавал французский, я в долгу перед этой юной леди за несколько неистовых и усердных мастурбаций.

Манескье: Я всегда мечтал быть бессловесным прохожим. Вхожу в бар, не говорю ни слова, но всё вдруг меняется. В основном женщины.


Манескье: Должен представить вам славу нашего семейства. Полковник 117-го гусарского полка, мой предок. В битве под Аустерлицем не участвовал. Видите ли, он оказался в сан-части, отрезав себе ухо, когда точил саблю. А кроме того, он счел уместным перед атакой продемонстрировать гренадеру-пехотинцу как заряжать мушкет, и снес себе полголовы. Этот комичный персонаж пользуется полной моей симпатией. Бабушка говорила, что я на него похож. А я ей охотно верю, поскольку у меня врожденная склонность упускать в жизни важные моменты.


Манескье: Я занимаюсь время от времени. Не стоило бы. Так, для поддержания формы. В преклонном возрасте нет смысла в упражнениях. Вся жизнь сплошное спортивное мероприятие. Подъем по лестнице, посадка в автобус, завязывание шнурков… Все старики – гимнасты.

Они и по характерам, и по стилю жизни – полные противоположности. «Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень...» И как водится, каждый завидует другому, мечтая поменяться с ним местами.


Патрис Леконт: Нужно было, чтобы персонаж Джонни Холлидея выглядел почти на грани аутизма, чтобы за ним чувствовалось обширное прошлое. А персонаж Рошфора должен был быть неисправимым болтуном, но не настолько, чтобы это перерастало в патологию. Мы должны были найти золотую середину, чтобы не впасть в крайности и клише. Постановщикам света я сказал, что Милан, персонаж Джонни Холлидея, должен быть окрашен в холодные, металлические цвета; а Манескье, герой Жана Рошфора — наоборот, должен быть мягким и теплым. При их встрече эти цвета смешиваются, но, расставаясь, каждый из них возвращается в свой спектр. Мне нравится, когда фильм строится на игре всех его элементов, когда за всем чувствуется рука режиссера. [...] Я всё чаще думаю об одном: «Как снять фильм как можно проще, но чтобы не было скучно?»

В Арле, где некрополь Алискан,
когда под розами краснеет тень,
и ясен день,
остерегайся добродушия вещей.


Манескье: Идеальные тапочки должны быть разношены в клочья, как вторая кожа. Попробуйте пройтись. Да не так, Господи. Шаркайте ногами. Знаток, понимающий толк, носит их так, чтобы задники были стоптаны. Вам они не идут, но оставьте себе. Это подарок.


Манескье: Пройдемте на террасу? У меня есть терраса... Избавьте меня от реплики про бесконечность.
Милан: От чего?
Манескье: Каждый, кто сюда приходит, говорит о бесконечности. Каким маленьким чувствуешь себя в сравнении с вселенной. Меня это бесит. Видимо, я лишен ощущения космоса.
Милан: Говорят, у каждого человека есть своя звезда.
Манескье: Индейский фольклор?
Милан: Бабушкины сказки.


— Это Садко. Он произносит одно предложение в день. В 10 утра. — А до этого? — Он над ним думает. — А после? — Отдыхает.

— Верлан! Как дела? — Осталось два года.
Последний из моих коллег. Остальных я уже не знаю. — Вы часто сюда приходите? — Тридцать лет, ежедневно, в обеденное время. Во избежание школьной столовой.

(«Ковбой»-Милан в кафе, после того, как его толкнули): Вот когда понимаешь, что постарел. Не так давно ему пришлось бы извиниться.

Та, которую я люблю, сейчас в Китае
со стариками-родителями,
в башне из тонкого фарфора
с бакланами на Желтой реке... Вы были моим учителем в восемьдесят втором.

— Я пытаюсь затеять драку, и нарываюсь на типа, который мне симпатизирует. — Вы бы предпочли разбитые бутылки? — Было бы что вспомнить.


— Почему, несмотря на то, что более двадцати лет вы раз в месяц приходите сюда, ваше появление для меня всегда неожиданность? — Садовника никто никогда не помнит. — Видимо, всё дело в этом.


— Почему здесь две зубные щетки и две расчески? — Люди делятся на два типа: одни говорят «Надо купить зубную щетку, я потерял свою». Это авантюристы и искатели приключений. У других всегда есть запасная зубная щетка. — А они кто? — В лучшем случае, педанты, всё планирующие наперед. — И у вас все в двух экземплярах? — Нет. В трех!

— Странно: когда играешь, люди думают, что тебе это нравится. «О, счастливые мгновения, которые он проводит за пианино!» Но игра на пианино бывает чертовски скучна.
— Даже Бетховен?
— Даже Бетховен! Но хуже всех Шуман. О, Бог мой, Шуман! Шопена я еще могу принять. Забежал на минутку: «Как поживаете мадам Шопен? – Плохо», и немедленно всё забываешь. Но Шуман! Слой за слоем засахаренных скучных банальностей; чрезмерная демонстративность проявления чувств… Но мне нравится Шуман. Он льстит моей склонности к неудачам.

— Со временем чаще задаешься вопросом «случится ли это?» чем «когда?», не правда ли? Нет? Еще один неоспоримый факт погублен. Тем лучше.


— Мне нравится пить с вами вот так. Возникает ощущение общности. Алкоголь, истинный ключ к общению.

«На Новом Мосту я встретил...
Кто поёт эту песню вдалеке...
Плохо заякоренная баржа
или метро Самаритэн...
На Новом Мосту я встретил
Без собаки, без трости,
без таблички.
Пожалейте отчаявшихся,
от которых отворачивается толпа»... Вы знаете это стихотворение?
— Слышал однажды. Хотелось узнать продолжение. — Мои ученики его не понимали. Каждый год приходилось буквально навязывать. Прочесть до конца?

«На Новом Мосту я встретил…
Сидя на истертых камнях,
Воздух, который шептал я,
Мечта, которая была мне светом».
— У вас эта книга дома? Со стихотворением. — Да. Только не знаю, где. — Ладно, так даже лучше. Хорошо не знать стихотворение до конца.


— Живопись способна довести до безумия. Пока рассмотришь все детали, тронуться можно...
Вот он. Ухватил закон чередования цветов, и важность основного. И в этом своем путешествии забыл о безумии. Решил, что искусство сводится к правилам. В результате он оказался здесь, а не в Лувре.


— Почему мы стали такими? — Какими? — Никогда не переезжали. Ты вышла за придурка, сделавшего тебе двух придурковатых детей. — Не смей так говорить. — Буду говорить, если хочу. И ты можешь это сказать, если захочешь. Посмотри на меня. Фернан болван, верно? — Не смей! — Ты 30 лет мечтала это сказать! Давай. — Чем это поможет? — Нам обоим поможет, если ты хотя бы раз скажешь что-нибудь, кроме «прохладный сегодня вечер». Давай, скажи: Фернан жирный болван. — Не могу. — Конечно, не можешь. Мы никогда не говорили того, что думали. Ни разу. Он изуродовал тебе жизнь своими масштабными макетами, галстуками и мелкими амбициями. Ты ни разу не послала его? Он тебя даже не трахает. — Перестань! Я никогда тебя таким не видела. — К сожалению!.. Что с нами стало? Мы были нормальными детьми, с нормальными играми, но однажды приняли позу и превратились в мумий.


— Подровнять как обычно? — Нет, давайте внесем изменения. — Изменения? — Сделайте покороче. И без пробора. — Без пробора? — Больше никакого пробора. — Но вам ведь не нужен «ёжик»? — Что-то среднее между только что вышедшим из тюрьмы и футболистом мирового класса. Возможно, я попробую также козлиную бородку. — Козлиную? — Но оставлю усы. — Спасибо...

Вивьен: Он настоящий оптимист. Не весельчак, но оптимист.
Милан: А вы? Вам он нравится?
Вивьен: Давняя любовная история необязательно обветшалая.

Манескье: Хотел бы я плавать от одной незнакомой женщины к другой. Исследовать разные континенты, никогда не бросая якорь, новые острова...
Милан: Женщины теперь не такие, какими были раньше.
Манескье: Всё равно. Открывать и исследовать новые объятия...
Милан: В итоге вас губят слова.


Леконт рассказывает, что хотел, чтобы «персонажи умерли не совсем. Финал странноват, но его можно назвать счастливым».


Патрис Леконт: Однажды Клод Клотц [сценарист картины] пришел ко мне с целым списком возможных названий, в котором было и «Человек с поезда». Других я даже не запомнил: «Человек с поезда» сразу же показалось мне идеальным вариантом. Я вообще люблю названия, звучащие как надписи под картинами. Мне понравилось, что это название обращает внимание на перемену в герое: человек, сошедший с поезда в начале картины, станет в конце другим человеком.


В финале: редчайшая деталь – чемодан учителя не пустой! (О лживых кино-чемоданах я когда-то давно писала...)

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...