Sunday, 18 October 2015

Люди одинаковы всегда и везде / Kira Muratova, interviews

Из статьи (2014); к 80-летию:

Недавно она сказала, что больше снимать не будет: «Здоровье мое ушло, и этой работе я больше не могу в таких условиях предаваться. Я ее очень люблю, но это тяжелый физический труд...»

Киру Муратову в кинематографе называют революционеркой — она всегда стояла особняком и снимала кино, понятное далеко не всем.
Она родилась в семье подпольщика, секретаря комитета румынской компартии Юрия Короткова, в селе Сороки, в Бессарабии (сейчас Молдова). Во время Великой Отечественной ее отец погиб в Кишиневе, принимая участие в боевых операциях. Мать уже после войны стала министром культуры Румынии.
В 1952 году Кира поступила в МГУ на филологический факультет, но, окончив первый курс, перешла на режиссерский — во ВГИК.
В 1961 году по распределению оказалась в Одессе, где живет и сейчас.
Там она вышла замуж за режиссера Александра Муратова, взяла его фамилию, родила дочь Марианну, которая погибла (у нее осталось двое сыновей, Александр и Антон, которых бабушка Кира Георгиевна снимала в эпизодах своих фильмов).
Вскоре супруги разошлись. Муратова встретила художника Евгения Голубенко, младше ее на 22 года, который и стал ее вторым мужем (детей у них нет).
В жизни Муратовой были и застои, и цензура, тогда ей приходилось устраиваться работать в библиотеку.
В 1990 году за фильм «Астенический синдром» она получила «Серебряного медведя» на Берлинском кинофестивале.

* * *
Александр Муратов, из интервью (2013):

[О расставании с Кирой] Да просто молодые были, резкие — разругались и все. Но я скажу одно: Кире крупно повезло, что мы развелись. Ведь у нее своеобразный режиссерский почерк, который она не сразу осознала. Мы оба — ученики Герасимова. Но если я составляю модель фильма из кирпичиков дословной реальности, то ей присуще составлять эту модель из кирпичиков нафантазированной реальности, она, пожалуй, единственный истинный сюрреалист в российском кино. Думаю, со мной она бы не стала той Кирой Муратовой, которую все знают.

Первые картины я ей помогал делать — у меня было больше производственного опыта, я ведь начинал учиться на операторском. Одна из лучших ее ранних работ — «Короткие встречи» — была под угрозой. Она очень хотела снять Любшина, а он ушел на картину «Щит и меч», второй режиссер Саша Боголюбов привез своего приятеля, начинающего актера Володю Высоцкого. Кира его сразу же отбросила, сказала, что у него морда, как кирпич, и вообще он не в ее вкусе. И тогда я потихоньку сказал Кире: «Я в твой фильм не лезу, но подойди трезво: геологи как раз и похожи на Высоцкого — с красными обветренными лицами и гитарами через плечо». А вместо Дмитриевой кто? Я насел на Киру в буквальном смысле: «Да играй ты. Ты прекрасная актриса».

...Кира — замечательный человек, но у нее есть одна особенность: если ей человек не нужен, то он выпадает из сферы ее внимания. Так произошло и со мной, и с другими людьми. Пока была жива наша девочка, мы общались в умеренных дозах. А после трагической гибели дочери общение сошло на нет, точек соприкосновения не стало.

* * *
Из интервью (2015):

— Кира Георгиевна, как вам живется без кино?

— Плохо. Но нельзя сказать, что жизнь без кино — это со мной впервые. В советское время были довольно долгие периоды, когда я не снимала совсем. Меня увольняли со студии и прочие гадости делали. Я к этому с ужасом, но привыкла. После того как меня дисквалифицировали на «Одесской киностудии», я сняла на «Ленфильме» картину «Познавая белый свет», но ее постигла та же участь, все заканчивалось теми же поправками, той же борьбой за каждый кусочек. В результате фильм фактически клали на полку. Или делали вид, что выпускают каким-то несуществующим тиражом. А главное — не давали снимать. Так что ощущение «без кино» мне знакомо.
Человеку свойственно болеть, стареть, умирать… Никуда не денешься. А профессия режиссера очень тяжелая физически. И у меня больше нет сил на это.

Мне в жизни слава никогда не помогала, хотя приятно. По мелочам — да, случалось: какая-нибудь продавщица будет с тобой любезна, иногда на улицах узнают, здороваются. Но я всегда вела замкнутый образ жизни, почти аутичный, несмотря на профессию. Не люблю толкотню, тусовку не перевариваю. И одесситы меня не так часто видят. Говорят: «Ой, вы к нам приехали!» А я здесь живу.

Я приехала сюда после ВГИКа по распределению, так это называлось. И стала Одессу анализировать, рассматривать. Я не принадлежу к воспевателям Одессы, я просто старалась ее показать — как можно подробней, как можно более похоже. Все любят свои города, но у одесситов это свойство настолько чрезмерно, настолько преувеличенно, что вызывает раздражение. Они все время говорят, что Одесса — красавица, что таких городов вообще нет на свете и все знаменитые талантливые люди родом из Одессы. Сразу возникает вопрос: а почему же они все уезжают, если Одесса такая замечательная?
Помню, мы как-то поехали в Узбекистан, снимали в кишлаке, группа была в основном одесская. И они все время говорили: фу, как здесь грязно, как же грязно! А там беспрерывно подметают, отхожие места находятся бог знает где далеко, ничем не пахнет и вообще очень чисто по сравнению с одесскими подъездами. Одесса грязный город, замусоренный, неухоженный. И безвкусный, я бы сказала. Здесь любят юмор и музыку, а кино совершенно не понимают. Но знаменитостей они обожают. Встретят тебя на улице: «Вы наш режиссер! Мы так вас любим! — Вы хоть один фильм мой смотрели? — Нет». Я им нравлюсь как что-то, что прославляет их город, и все. Меня это бесит.
Когда я возвращалась из Ленинграда, где снимала фильм, я ехала в такси и думала: «Одессочка, родненькая, грязненькая!» Вот так я ее люблю.

— Год назад здесь пролилась кровь. Это как-то изменило жизнь города?

— Нет, не замечаю, чтобы Одесса изменилась. Все напугались и немного притихли, присмирели. Но не стали воинственнее, просто поняли, что может плохо закончиться. Мне трудно говорить об этом. Я настолько глубокий пацифист, что все события последние меня очень ранят. Мне отвратительно, когда убивают. Даже война за свою территорию — это все равно ведь убийство. Мне очень нравился Майдан. Там было такое идеалистическое состояние огромных масс людей, главное в нем было прекрасным, потому что мирным и, я бы сказала, идеалистически поэтическим. А потом, как бывает со всякой революцией, обязательно начинаются гильотины или что-нибудь в таком роде. И все сразу становится обычным, человеческим. В данном случае войной.
В юриспруденции есть два вида убийства: преднамеренное и в состоянии аффекта. Так вот, война — это преднамеренное убийство.

Мне кажется, это так просто, так понятно — не убий. Что тут еще снимать? И я не верю, что это повлияет на что-то. Искусство вообще мало влияет. Немножко, иногда, где-то, чуть-чуть. А не так, что снимешь антивоенный фильм, и сразу же война прекратится.

Я всеядна, нет такого, чтобы я что-то не принимала, меня можно захватить чем угодно. Это ведь эмоциональное дело. Смотришь на экране парад. Вот идут в ногу и поют вместе. Возникает ритм. И у тебя, независимо ни от чего, к горлу подкатывает ком. Думаешь: что такое? Оказывается, это захватывает.
Я многое ценю из чужого, но самой мне так не хочется. Зачем? Ведь все уже сделано. Это как с литературой. Чем лучше книга, тем меньше мне по ней хочется что-то снять. Она этого просто не требует. Мне нужно наоборот, чтобы там были какие-то изъяны, незаконченность, чтобы я это доделала, изменила.

Если говорить обо мне, о моем кино, то я люблю, чтобы было конкретное и одновременно обобщенное. Вечное, но в конкретных одежках. И чтобы что-то было над этим, какое-то парение вечное. Когда удается это объединить, сочетать, тогда я собой довольна. Про «Астенический синдром» говорили, что это диагноз своему времени, а я считаю, что это диагноз человечеству, всему и всегда. Просто на тот момент он выглядел так.
Посмотрите фильм Ханеке «Любовь». Это про сейчас? Нет, про всегда. Я не понимаю, что такое сейчас. Наверно, дело в том, что я не верю в прогресс, вообще. Какая разница — пунические войны или сейчас? Какая разница — Нерон или сейчас? Да никакой. Есть люди, которые в прогресс верят, они мне симпатичны. Мне кажется, Лозница именно такой человек, он в это верит. И он еще к тому же очень талантлив. Но говорить, что сейчас нужно именно это, а потом будет нужно то — что за чепуха! Это к тому же разговору, что как это Германия, где Бетховен и Гете, как она могла… А вот так! Потому что люди одинаковы всегда и везде. И в плохом и в хорошем. В главном. Меняются только внешние вещи. Раньше нельзя было целоваться на улице, а сейчас можно. Раньше пытки были более изощренные, а сейчас менее. Но всегда целовались и всегда пытали, всегда.

...я принимаю сторону Украины. Мне не нравится, что она воюет, но я не знаю, как можно из этого выйти — в тех стандартах, в которых живет человечество: «Надо защищать свою территорию, надо бороться!» Но никакая территория не стоит того, чтобы за нее убивать, даже если эту территорию называют родиной. Человечество очень любит воевать, оно усматривает в этом героизм, тех, кто не хочет воевать, оно осуждает. Но таких, к сожалению, очень мало. Мало пацифистов. Кому-то все равно, а кому-то кажется — ну, а как иначе. Многие просто не верят, что мир без войны возможен. Зачем трепыхаться, если ничего не изменишь.

Из интервью (2015):

Режиссер превратился в зрителя — причем самого благодарного, какого только можно представить. Закрывшись в удивительной одесской квартире, больше похожей на музей (здесь же расположена мастерская ее мужа и соавтора — художника Евгения Голубенко; на фото вверху), она практически не выходит в свет. Более того, Муратова отказывается писать мемуары и со вздохом встречает любое предложение дать интервью.

Кира Муратова:

После войны мне было 12 лет. Мама работала в министерстве культуры, у них даже было помещение, где смотрели иностранные фильмы и принимали решение: покупать или не покупать. Как-то мама дала мне пропуск, с которым я могла пройти в любой кинотеатр города Бухареста, и я часто там бывала после школы. В перерывах в фойе происходило маленькое шоу: пели, показывали фокусы. Так я впервые увидела Петра Лещенко. Запомнила, как он пел с девушкой: «Я тоскую по родине, по родной своей стороне». Лещенко был уже совсем старый, когда переехал в Румынию, где открыл свой ресторан. Там он и погиб. Его посадили в тюрьму и, в общем, сгноили.

Бывает, [в Одессе] женщины руки целуют. Когда целуют мужчины — это как бы ничего. Но есть такие восторженные дамы, которые хотят что-то выразить, но не умеют, а оттого повторяют: «Боже, ну как мне нравится!» Да я уже поняла, что вам нравится, может быть, вы хотите что-то уточнить? А они опять: «Ну мне очень нравится!» И ты думаешь: ну хватит, что ты пристала. А вот когда человеку нравится и он тебя понимает — это приятно, если недолго. Ругайте недолго, хвалите недолго. Что-то интересное скажите, а так — что повторять?

Я стала советской гражданкой, а потом украинской только к концу перестройки, потому что нужно было решить какой-то квартирный вопрос. До этого я всегда была советским режиссером с румынским паспортом и постоянным видом на жительство в СССР. Это означало, что, если я куда-то еду, я должна зайти в ОВИР и поставить штамп. А больше на моей жизни это никак не сказывалось. Разве что когда возникали какие-нибудь мелочи, скажем, когда меня преследовали за фильмы, то кто-нибудь мог встать и сказать: «А что эта фифа приехала к нам из Румынии и позволяет себе сопротивляться начальству?». Но это было несущественным. Существенным было то, что я не снимала то, что они хотели.

Иногда зримое в кино перевешивает что-то другое. Когда в глаза бросается, как много народу в массовке, сколько одежды сшили. И только ты это заметишь, сразу думаешь: а, это киношка. Дорогая киношка. У меня мания: делать как можно проще и как можно дешевле, чтобы всем угодить, чтобы мне разрешили это делать. Это уже стало любовью, своим пристрастием, своей гордостью. Честолюбием ничего не стоящего действа, которое имеет результат. Есть много фильмов, очень хорошо сделанных, на которых я думаю: сколько же это стоит? Даже «Андрея Рублева» я смотрю так же. Недавно случайно включила и вижу: боже, это так дорого! Зачем?

Есть существо профессии: репетиция, съемки, монтаж. А есть то, что все время вертится около: деньги, погода, которая может испортиться, общение с людьми, от которых ты все время зависишь — даже от того, что они заболеют или умрут. Масса вещей, которые я называю аксессуарами кино. Я их всегда не любила, но могла выносить, а сейчас перестала. Мне так отвратительны эти вещи стали, что я решила: не хочу больше терпеть. Не хочу ничего вообще. Уйдите, отстаньте, не буду. Даже то, что уже написано, — не хочу снимать. Я его начинаю критиковать, разрушать, еще не сделавши. Считать, что оно не стоит того моего усилия, которое нужно к нему приложить. Или вдруг начинаю вспоминать, как моя ассистентка когда-то нехорошо себя повела, испортила мне настроение. Это же глупость, я никогда этим не занималась: мне было плевать, плевать, плевать. Так этого хотелось, что я перла как танк. Но последний фильм закончился, и стало происходить отчуждение от кино. Все можно сказать: что на меня влияет состояние мира, война. На самом деле нельзя назвать одну причину, а много причин сливается вместе. А в основе все равно лежит нездоровье. Такое простое нездоровье — не какое-то там.

Мне давно нравится простое кино — как бы просто сделанное. Ханеке, «Любовь» — для меня это идеал. Очень страшный фильм и так мизерно сделанный, без всяких пыток и катаклизмов, — просто человеческая жизнь. Еще люблю старый фильм «Крамер против Крамера» с Хоффманом и Мерил Стрип. Он весь построен на замечательных актерах, им ничего больше не нужно, так подробно, филигранно они играют, без малейших преувеличений. Ну что там — ну развод. Это много раз было. Но они это сделали лучше всех.

Раньше я участвовала во встречах со зрителями, потому что чувствовала обязанность и удовольствие оттого, что этих людей, которые пришли, я удовлетворила своим поведением. А также, что это, может, повлияет на судьбу фильма. Такое корыстное чувство. А теперь я больше не снимаю кино и отвечать на их вопросы мне ни к чему. Я много где была, и теперь мне не хочется никуда. Я не хочу лететь самолетом, да и поездом тоже. Мне приятно, что прошлые фильмы показывают, но я не хочу там присутствовать. И не поеду ни в Киев, ни в Бразилию — никуда. Улыбаться, кланяться, общаться — мне это неинтересно на самом деле. Эгоистическая такая черта, но люди этой профессии вообще эгоисты.

Вся литература — графомания. В семье Толстого все сестры и братья писали дневники и письма. А сам Толстой умер, сложив пальцы так, будто держит перо. Это и есть графомания. Просто у кого-то получается, а у кого-то нет. Вот в последнее время Бунина разлюбила немножко, Набокова. Только «Лолиту» могу читать. А в остальном, мне кажется, много снобизма, каких-то дежурных вещей, свойственных довольно умным людям, и которые их убивают. Они поддаются дешевкам, высокомерности, начинают перевершивать.

Петрушевская — самый лучший писатель для меня сейчас. Хотя у нее тоже есть ерунда, но это все мизерно. Не могу ни Сорокина с ней сравнить, которого очень люблю, — никого. Недавно перечитывала небольшой ее сборник, так там подряд все рассказы гениальные. И страшно, и так красиво написано, что никуда не денешься от восторга. Я с ней знакома, но она как человек меня не устроила. Мне показалось, что она прикидывается немножко дурочкой. Ну не дурочкой, но глупее, чем она есть: «Да? Правда? Что вы говорите!» Может, она хотела, чтобы я ее снимала, а может, просто, чтобы мы подружились. Но я не могу ее судить, кто ее знает, ее внутренние мотивы. Боже мой, такой сложный человек — Петрушевская!

Вы хотите от меня постулатов, а я не берусь их выдавать. Слишком много чести. Мне. Я не господь бог, я даже про кино не имею окончательного мнения.

Не могу сказать, что я гурман, но люблю вкусно поесть. Обычную пищу, совсем простую. В последнее время больше не хочу есть мясо. Стала его почти не любить. Я склонна к вегетарианству и пытаюсь его осуществлять, но не всегда успешно.

Как-то я посмотрела документальный фильм про казнь Чаушеску. Его с женой привели в какую-то школу, зачитали приговор, отвели во двор, выстрелили, и они упали. Приговор был приведен в исполнение мгновенно. Видно, как боялись, что что-то переменится, и не получится этих злодеев убить. У меня мама была высокопоставленная коммунистка, у Георгиу-Дежа я даже на коленях сидела, как какая-нибудь Мамлакат. И с Чаушеску мы жили в одном районе. Я лично с ним не общалась, но видела иногда, как он уезжал или приезжал. Для других Румыния — чужая страна, чужое место, а для меня все это было очень знакомо. Что-то очень близкое. Фильм произвел на меня огромное впечатление. Я понимала, что они в этот момент думают. Как они даже не могут поверить, что с ними это происходит. И я проникалась этим. Нравится он вам, не нравится, но всякая принудительная смерть вызывает ужас. Как бойня. Как убийство. Как война. Что тут говорить, это и так понятно.

Мы живем отшельниками. Абсолютно. Когда случается, что приходят гости, это очень мило, бывает интересно. А так, чтобы собирать посиделки, — нет. Когда день рождения, то куда уж денешься, но я не люблю все это устройство. В гости не хожу, Женя [муж, на фото] как-то тоже. Теперь еще и болезни наступили. Но это не от болезней.

Когда ничего нельзя сделать, ты постепенно осознаешь: а почему я ничего не чувствую? А потому что бессмысленно что-либо чувствовать. От человека многое зависит, но в конечном итоге ничего. Так, по мелочам, моментами. Это и есть рок. То, что древние трагедии превозносили главной темой. А она все время главная.

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...