Tuesday, 11 August 2015

Самые грустные люди всегда стараются сделать других счастливыми/ In memory of Robin Williams - by Tim Kreider

Робин Уильямс, как все великие комедианты, видел этот мир таким, какой он есть.

17 августа 2014 года

Автор: Тим Крейдер

После того, как я услышал о смерти Робина Уильямса, я еще раз посмотрел фильм Бобкэта Голдтвейта «Самый лучший папа в мире». Уильямс играет Лэнса Клэйтона, хорошего парня, напоминающего нам, насколько неадекватным может быть «хорошее». Клэйтон эгоистичен, лжив и слаб — это человек, который использует смерть своего подростка-сына для осуществления собственных несбыточных мечтаний; завоевывает свою ветреную как-бы-подружку, превосходит красавца-коллегу, напечатавшего юмористическую статью в Нью-Йоркере и вообще спасается от блеклой скуки среднего возраста.


Это рискованное и интересное исполнение. Сцена, в которой у Клэйтона случается подобие нервного срыва во время дьявольски сострадательного психологического теле-шоу, — он притворяется, будто пытается сдержать слезы, тогда как на самом деле едва удерживается от смеха, — эта сцена заставляет сначала отводить взгляд, а затем посмотреть еще раз.


В финале картины Уильямс обнажается — буквально, прямо на экране; его персонаж срывает с себя покровы в экстатическом смирении высказанной, наконец, правды. Эти сцены вызывают непрошеный резонанс в свете самоубийства актера — напоминая, что веселье и горе могут выглядеть пугающе похожими, а право быть честным зачастую означает лишение всего остального.

Я был потрясен, когда услышал, что Уильямс покончил с собой. Но не был шокирован, как был бы шокирован, услышав, что покончил с собой Билл Клинтон, или Мадонна, или Дональд Трамп — кто-либо из тех, кто пожирает популярность подобно личинкам, пожирающим гангрену. Банально утверждать, что комедианты – люди не счастливые: рассерженные, подавленные, выхваченные из исторически презираемых этнических и расовых групп, склонные к злоупотреблениям и излишествам.

Нет необходимости приводить здесь список веселых людей, преждевременно умерших от несчастного случая, суицида, передозировки или вождения в пьяном виде. Конечно, стереотипу грустного клоуна существует множество контрпримеров. Но депрессивный комедиант остается трюизмом, поскольку это, по крайней мере отчасти, правда. Даже среди актеров-трагиков статистика смертей скромнее.

Тем не менее, для меня есть нечто безвкусное, неприятное и хвастливое в романтическом стереотипе, утверждающем, что творческие люди страдают сильнее, чем простые обыватели, что комедианты все как один Паяцы, возвышенно рыдающие в глубине души. Все доказательства этой корреляции скорее анекдотичны, чем эмпиричны. (Одно недавнее исследование обнаружило, что комедийные исполнители имеют множество общих личностных особенностей с психопатами, но при этом подчеркивало, что сами психопаты вовсе необязательно весельчаки и практически лишены чувства юмора). Возможно, комики заражены страхом не более чем библиотекари, агенты по торговле недвижимостью или сварщики. Возможно, они просто более склонны выставлять его напоказ.

А возможно, мы ставим причинную связь с ног на голову. Может, дело не в том, что весельчаки депрессивны, а в том, что только депрессивные люди могут быть по-настоящему смешными. Неправда, что только депрессивные вещи смешат, или что фраза «черная комедия» — непременно тавтология. Однако комедия, не менее чем трагедия, несет катарсис, очищение страданием, а катарсис требует от нас глубокого погружения в самые голые и кровавые факты нашего существования — то, что весельчак Элиот называл «рожденье, и совокупление, и смерть».

Разумеется, есть масса примеров юмора легкого и безобидного, который возносится до аристократизма — просто это никогда не бывает по-настоящему смешно. По крайней мере, не смешно настолько, чтобы заставить вас хохотать до слез, умолять перестать, почувствовать себя беспечным, омытым и помолодевшим. Тонкий юмор — это не тот юмор, который может помочь. Легко говорить смешно о забавных и милых вещах; те, кто этим занимается, называются юмористами и являются ценными членами нашего общества, подобно карикатуристам в тематических парках и людям, которые делают фигурки зверюшек из воздушных шариков. Совсем другое дело — смешно говорить о самом серьезном, например, о рабстве, или о Второй мировой войне, или об онкологии. Тех, кто умеет это делать, мы называем иначе.

Так что, возможно, именно это «оказание помощи» и есть ключ к пониманию причин высокого коэффициента изнашивания среди комиков. Юмор — это противоядие (или, по меньшей мере, болеутоляющее) против недуга, которым страдаем мы все. Я бы назвал это состояние ясностью, прозрачностью, а не депрессией. Юмор и депрессия — два разных, но не взаимоисключающих, ответа на него. Знаю, нас просят считать депрессию заболеванием, а её жертв – ничем не отличающимися от людей, которые умирают от рака или диабета. Но поскольку это болезнь, симптомы которой принимают форму идей, подробно проанализировать патологию в масштабе картины мира представляется сложным.

Гарвардский психолог Дэниэл Гилберт (Daniel Gilbert) однажды мне сказал, что «существуют люди, которые не питают иллюзий; их называют клинически депрессивными». Депрессивные озарения совсем необязательно болезненны; просто они бесполезны. Депрессия использует ясность как орудие пытки; юмор использует её как трюк. Комедия говорит нам: «Но постойте — это еще не самое лучшее». Депрессия порицает этот мир и нас как ненавистных и омерзительных; смех — способ простить этот мир и нас самих за то, что мы такие.

Как-то раз разговоре о Робине Уильямсе кто-то заметил, что комики способны быть такими смешными потому, что они сами не видят ничего смешного. (Мой приятель, который когда-то писал сценарии для знаменитого комического мульт-сериала, рассказывал, что сценаристы комедий никогда не смеются над идеями друг друга, они лишь спокойно комментируют: «Да, вот это смешно»). Возможно, чтобы рассмешить других, нужно иметь способность насквозь прозревать факты, в высшей степени несмешные. Может быть, поэтому многие комики относятся к своим зрителям с долей презрения.

Я думаю, самые грустные люди всегда изо всех сил стараются сделать других счастливыми,
потому что они знают, что такое чувствовать себя совершенно никчёмными,
и не хотят, чтобы так чувствовал себя кто-то еще.

«Самый лучший в мире папа» заявлен как «комедия», хотя это не тот фильм, который заставит вас в голос хохотать. Несколько сцен в картине откровенно абсурдны, но в целом она вызывает ощущение дьявольской неловкости. Картина высмеивает одну из наиболее священных американских иллюзий: импровизированные коммунальные храмы лжи, воздвигаемые в память любого, кто умер молодым. Персонаж Уильямса извлекает выгоду из случайной смерти своего отталкивающего сына-подростка (тот задохнулся во время мастурбации), подделывая проникновенную прощальную записку и дневник, которые вызывают среди школьников идолопоклонство, наподобие культа «Над пропастью во ржи».

В одном из эпизодов призрачная фигура погибшего подростка появляется как проекция собственного «я» каждого из его одноклассников — вызывающей готки, одинокой отличницы-зубрилки, спортсмена-гомика, — становясь для каждого идеализированным лучшим другом.


Теперь это выглядит как прообраз массовой реакции на смерть самого Уильямса, со всеми вымышленными или ошибочными сентиментальными воспоминаниями; предостерегающими газетными колонками о психических заболеваниях и злоупотреблениях алкоголем и наркотиками; и предприимчивыми эссе-рассуждениями о комедии и депрессии.

Определенные произведения искусства маркируют «комедиями» не потому, что это точное описание; но потому, что отнесение их к данной категории выполняет две важные и взаимосвязанные функции. Во-первых, это позволяет нам не принимать данное произведение искусства всерьез (именно поэтому комические произведения не номинируются на «Оскар» или Пулицеровскую премию). Во-вторых, освобождает данное произведение от стандартного запрета на высказывание чего-либо неприятно правдивого. «Самый лучший в мире папа» назван «комедией» не потому, что смешит вас или предлагает счастливый финал (хотя, верите или нет, это так), но потому, что эта история говорит нам вещи, неприемлемые вне рамок «да просто шутка», ограничивающих этот жанр. А именно: что некоторые трагедии и некоторые жизни проходят неискуплёнными; что всех нас втайне волнует и возрождает к жизни смерть кого-то, о ком мы можем претвориться, будто знали его, но до кого нам не было дела; что мы предпочитаем истине слезливую сентиментальную ложь и плохие стихи; и что почти каждый — не исключая, возможно, тебя, и почти наверняка включая меня, — набит дерьмом.

Единственный разумный ответ на всё вышеперечисленное, конечно же, смех. Потому что отсутствие Уильямса напоминает всем нам о невысказанном ответе на риторический вопрос: А что еще делать?

С небольшими сокращениями; полный текст статьи

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...