Sunday, 12 July 2015

Композитор Михаил Александрович Меерович/ Mikhail Meerovich (1920-1993)

Юрий Норштейн: «С музыкой всегда очень интересно. На самом деле каждый режиссер работает по-своему, но чаще всего музыка пишется до съемок, потому что в мультипликации множество эпизодов, связанных с темпоритмом. Например, в “Цапле и журавле” половина музыки писалась до съемок и половина во время съемок фильма, но последний вальс, который там звучит, как главная музыкальная тема, писался, конечно, до съёмок.

А снимая «Ёжика в тумане», я приходил к композитору и объяснял, какие в каждом конкретном эпизоде будут контрастные моменты. Например, там были целые куски, которые снимались четко по музыке. Меерович мне говорил: “Вы сумасшедший – вам это так не сыграют”. Я ему отвечал: “Михаил Александрович, значит, будут играть отдельными маленькими кусочками, а мы их потом склеим”. “Ну, вы сумасшедший”, – вновь повторял он».

Многолетнее сотрудничество связало Юрия Норштейна с композитором Михаилом Мееровичем. Его музыка звучит в лучших мультфильмах режиссера – «Лиса и заяц», «Цапля и журавль», «Ёжик в тумане», «Сказка сказок».

Вспоминая работу с Мееровичем Юрий Норштейн рассказывает:

«Это было необыкновенное счастье с ним работать! Правда, поначалу у нас с ним были жуткие стычки. Он всё бегал и недоумевал, что за чудовище к нему пришло, и говорил мне: “Юра, как вы работаете?! Вы непрофессионально работаете”. Я ему на первый раз принес эскизы – для него это уже было странно. Я объяснял: “Понимаете, я вам принес эскиз для того, чтобы вы поняли тональность музыки. Потому что дело не только в мелодии, но и в том, чтобы тональность просачивалась сквозь изображение, растворяясь в нем”. Это для него было в новинку. Мы с ним сильно ругались, но затем притерпелись друг к другу и работали уже постоянно…»

источник: В гостях у программы «Нездешние вечера»

* * *
Ю. Норштейн, из интервью, 2003 год:

— Наверное, можно вспомнить и Мееровича, вашего постоянного композитора...

— Конечно, и мне сейчас очень сложно привыкать к другим композиторам. Мы с ним трудно сходились, он поначалу страшно на меня ругался, говорил, что так никто не работает. «Что вы здесь сидите? Идите, занимайтесь делом, я музыку сам сочиню!» На что я: «Нет, Михаил Александрович, мне нужно видеть, как музыка двигается по действию». В конце концов он с этим примирился, а потом у нас пошел просто идеальный процесс.

* * *
Ю. Норштейн, из книги Снег на траве, о работе над фильмом Ёжик в тумане:

Меерович сочинял десять минут музыки столько, сколько нужно времени, чтобы ее проиграть и прослушать.
Он мне рассказывал, как однажды сочинял для одного режиссера, ныне покойного, не буду называть его имя. Тот приехал к нему и Меерович сыграл: «Нравится?» Режиссер ответил: «Нравится. Слушайте, а когда вы все это сочинили?»
Да вот, говорит, пока вы ко мне ехали. «Пока я ехал к вам?» — «Да». — «Но вы же не работали?!» — «Но вам же понравилось!» — «Не-ет, это не работа! Это…»
Но, правда, и я не один раз давил ему на плешь — круглую, как бильярдный шар, блестящую и сверкающую. «Михал Алексаныч, я слышал вашу музыку для других режиссеров — вы халтурите, вы пишите плохую музыку».
«Юра, но они же не требуют, как вы! Что же я для них буду стараться?!»

Может быть, он прав. С Мееровичем у нас никогда не было такого, чтобы он просто написал к фильму какую-нибудь мелодию. Шесть минут музыки к «Ежику в тумане» сочинялись месяца два. Музыка выстраивалась медленно, как собор (ку-у-да хватил!). Пройдя сквозь действие, она внезапно проявилась литургическими звучаниями, и фильм обрел купол. Поскольку многие куски строились на музыке, я четко видел все движения, и поэтому она сочинялась уже в согласии с движением будущим. Работа с композитором велась на покадровом уровне, например, кусок, где надо было сделать сложение музыкальных (читай — туманных) дуновений и очень резких, буквально втыкающихся в плоть тумана глиссандо, зигзагов. Резкие мелкие штрихи музыки сочинялись так, как если бы надо было делать покадровый мультипликат. Работа велась не по раскадровке, раскадровку я Мееровичу показал и отложил. Я ему рисовал музыкальный путь в линиях и фактуре тона, буквально рисовал зигзаг, по которому должен пробежать персонаж. И говорил о том, что музыка вот так должна пойти, вот таким зигзагом. И когда он возражал: «Юра, это же лишний звук! Что вам еще?», я отвечал: «Михал Алексаныч! Тарарам! Вот это должно быть». И снова рисовал зигзаг. Он говорил: «Вам не сыграют». «Ничего, мы будем записывать отдельно каждый кусочек — три секунды, четыре секунды».
И действительно, так и записывали. Даже отдельные фразы сразу не игрались. Нужно было репетировать. Конечно, какой-нибудь квартет сыграл бы это после репетиции. «Тарарам!» Но нужно было из отдельных мгновений сложить музыкальную фразу. Вот один зигзаг, второй — более сложный, третий — еще сложнее.

* * *
Людмила Петрушевская, источник (2001):

Много лет спустя выяснилась подкладка, лейтмотив, скрытая линия «Цапли и журавля».
— Я тебе не рассказывал? (сказал он мне недавно, когда мы начали вспоминать нашего любимого друга, композитора Михаила Александровича Мееровича, про которого я думаю, что он написал лучший вальс XX столетия, вальс прощания из мультфильма «Цапля и журавль». Михал Саныча любимого, который изрекал шутки постоянно, ухаживая за дамами или даже сидя в одиночестве за роялем у себя дома. Знаменитого дома, заселенного одними композиторами при обычной бытовой слышимости. К примеру, разобравшись, что кто-то за стеной плохо играет, к примеру, Баха, Меерович, не выдержав, включался в исполнение и играл синхронно, чтобы не слышать этого безобразия. Мне он звонил, надеясь получить от меня либретто оперы (в дальнейшем) и говорил: «Ваш голос: у меня от него побежали мурашки по спине, и трех я уже поймал». Итак, в процессе подготовки к «Цапле и журавлю» настал момент, когда Юре понадобился композитор Меерович.)

— Я тебе не рассказывал? Я стал искать Мееровича, он был мне нужен.
(Еще отдельная тема — это те люди, которые нужны для работы и жизни Норштейну. Он их буквально выкапывает, достает, что называется, из-под земли. Это настоящая охота, вроде сбора белых грибов. Юра в голодные времена ходил по грибы вместе с Франей и учился — Франческа была выдающимся грибником, по запаху находила даже трюфели в сорока пяти километрах от Красной площади.)
— Он был мне нужен. И, оказывается, он в это время сидел в сумасшедшем доме!

(Объясняю, чтó тогда были за времена. Переработал человек, перестал спать, пошел к врачу за снотворным, переадресовали к психиатру, а тот ласково говорит: пусть пациент у нас полежит-отдохнет, его обязательно подлечат, такой запущенный случай, только в условиях стационара мы можем..., и т.д. Тем более если это полузапрещенный, авангардный сочинитель музыки Меерович, над которым соседи по Союзу композиторов не прочь, видимо, были установить контроль. Все.)

— А он был мне нужен! Я поехал. Кащенко назывался этот сумасшедший дом. Меня пропустили внутрь, потом сказали, он на прогулке. Вышел во двор, а там еще одна ограда. Железная, как на дачных участках. Рабица? Сетка, короче. Высокая. И никакой Ван Гог! Помнишь, «Прогулка заключенных»? И никакой Ван Гог с этим не сравнится! Там площадка за оградой, в центре сухое дерево, и вокруг этого дерева быстро-быстро носятся люди в байковых пижамах. Почему-то очень быстро. Может быть, у них мысли бегут? Короче, и я увидел Михаила Александровича. Нет, он не бегал. Он сидел на скамейке. Я его позвал, он подошел к решетке. Я стал к нему рваться через калитку, санитар не пустил. Меерович ему сказал: «Это мой брат!» Я потом вернулся на студию. А у нас там был один человек, который мог все. У него были какие-то связи. Он ребят-мультипликаторов от армии спасал.

(Да, я знаю, Юра. Его имя стоит на многих мультфильмах: «Директор картины Битман».)
— А ведь попасть в психбольницу было легко, а обратно они не выпускали. Тогда, в те годы, калечили людей там. Ну и Битман его оттуда вытащил.

Юра так закончил свой рассказ:
— Меерович мне много лет спустя как-то сказал: «Вы меня тогда спасли. Я думал, что никому уже не нужен».

Теперь я сама скажу, что Меерович создал совершенную музыку для «Цапли и журавля»! В особенности этот вальс. Я думаю, он писал его для своего названого брата, для Юры Норштейна. Может быть, Меерович смотрел вслед Юре из своего сумасшедшего дома, из клетки с сухим деревом посредине, а сам уже сочинял эту музыку, которую Юра ему только что заказал. Меерович знал, что его освободят. Меерович, как и многие люди, после «Лисы и зайца» начал безоговорочно верить в Норштейна. Безоглядно, безусловно.

* * *
«Сейчас, рассматривая фотографии Мееровича, [Михаил Александрович Меерович, прекрасный композитор, автор музыки ко всем фильмам Норштейна] поражаюсь красоте его уха. Какой мощный аппарат! Казалось, приникни... — и услышишь музыку, дремлющую в могучей голове. Ему пошла бы грубая одежда доминиканского монаха... Он к роялю-то подходил, как подходит к штанге атлет — потряхивая кистями рук... Мир его душе. Теперь мне всегда будет казаться, что он ушел следом за длинной тенью Волчка, по слепящему коридору… туда — в свет».

* * *
Михаил Александрович Меерович (26 февраля 1920, Киев — 12 июля 1993, Москва) — советский композитор.
Заслуженный деятель искусств РСФСР (1981).

Краткая фильмография

Михаил Меерович создал музыку к мультфильмам, признанным лучшими анимационными фильмами всех времен и народов. Имеются ввиду «Ежик в тумане» и «Сказка сказок» Юрия Норштейна (соответственно №1 и №2 в японском рейтинге 2003 года «150 лучших анимационных фильмов всех времён Японии и мира»).

О Михаиле Мееровиче крайне мало информации. Меж тем Меерович был яркой личностью со своеобразным, часто сюрреалистическим музыкальным мышлением. Он фактически создал себе «нерукотворный памятник», написав великолепную музыку к десяткам популярнейших мультфильмов, среди которых: серия «Котенок по имени Гав», «Цапля и журавль», «Как грибы с горохом воевали», «Возвращение домовенка».

Писать музыку по посекундному хронометражу – это ювелирная, головоломная работа. И в этой области Меерович был мастером.

Михаил Меерович прожил очень непростую жизнь.
Он родился в Киеве, 26 февраля 1920 года.
Музыку начал писать в 13 лет.
Учился в Московской консерватории, которую окончил по классу композиции в 1944 году.
Учителями Мееровича были у Г. И. Литинский, А. Н. Александров, Я. И. Закк и А. Г. Рубах.

В середине 40-х годов Михаил Меерович был отмечен Сергеем Прокофьевым как один из наиболее талантливых молодых композиторов. А преподаватель Мееровича Генрих Литинский говорил, что тот фантастически талантлив, и что его мастерство не знает себе равных

В 1944–52 годах Меерович преподавал в Московской консерватории историю музыки, инструментовку и чтение партитур. Но в начале 50-х годов в СССР началась так называемая «борьба с космополитизмом» и «формализмом» в искусстве, за которыми скрывался самый натуральный государственный антисемитизм. По свидетельству Юрия Поволоцкого, о тех временах Меерович горько шутил: «Антисемитизм, как высшая стадия пролетарского интернационализма».

Однажды на собрании в Большом зале Московской консерватории Поликарп Лебедев, председатель комитета по делам искусств ЦК ВКП(б) назвал композитора «Змеерович» и заклеймил его как формалиста в музыке.
В 1952 году Меерович за этот самый «формализм» был уволен из консерватории. И до конца 50-х годов его произведения были запрещены к исполнению.

Михаилу Александровичу пришлось буквально бороться за выживание. Его нигде не брали на работу, и композитор хватался за любые заказы. Меерович рассказывал, что в те годы вполне успешно делали карьеру «прогрессивные коллеги демократического направления», многие из которых не могли сыграть на рояле собственную музыку. Для ее исполнения такие «композиторы» приглашали молодых музыкантов. Таким образом подрабатывал и Меерович. Кроме того, ему доводилось писать музыку и вместо некоторых советских композиторов, которые ставили под ней свои подписи.

Первый заказ из мира мультипликации попал к Мееровичу в 1954 году, когда ему было уже 34 года (мультфильм «Карандаш и Клякса – веселые охотники»).
А первый кинозаказ – в возрасте 37 лет (фильм «На графских развалинах»).
Всего Меерович проработал как композитор для анимационных фильмов около 35 лет.
Одной из последних его работ стала музыка к мультфильму Юрия Норштейна «Шинель», которую композитор не успел закончить.

Несмотря на то, что дела Мееровича в 60-е годы поправились, начало 70-х оказалось для него кране сложным временем. Композитор был отправлен на лечение в психиатрическую больницу имени Кащенко. По некоторым источникам, формальным поводом упечь Мееровича в сумасшедший дом стала его бессонница, а реальным – его авангардные музыкальные опыты.

Вытащил композитора из Кащенко Юрий Норштейн, которому в это время понадобилась музыка для мультфильма «Цапля и журавль».
Режиссер вспоминал: «…Я увидел его на прогулке. Больные в пижамах ходили по дворику, огороженному проволочной сеткой, как на картине «Прогулка заключенных». А Меерович сидел на скамейке. Я попытался пройти к нему, но санитар не пустил. На студии один сотрудник, у которого были большие связи, помог Мееровича вытащить, когда он думал, что никому больше не нужен»…

Норштейн рассказывал о том, что Меерович был совершенно феерической личностью:
«…Это был самый смешной, необычайный и оригинальный человек на свете, о нём ходили легенды. Рассказывали, что один из друзей Мееровича, придя к нему в гости после того, как тот сменил квартиру, увидел, что он в течение нескольких месяцев не нашел времени, чтобы распаковать мебель, а деньги лежат прямо на полу, на газете. "Ты теряешь деньги!" — ужаснулся друг, а Меерович лишь усмехнулся: "Ай, мне легче заработать, чем нагнуться!"»…

…У него долго не получался вальс для моего фильма «Цапля и Журавль», а я всё время рисовал этот вальс, показывал эскизы — там солнечный луч скользит, освещая беседку…
А однажды ночью, часа в два, Меерович позвонил мне и спросил: «Вы не спите?». Я ответил: «Мне не до сна».
И тогда он сказал: «Сейчас я вам сыграю, только тихо, мои спят».
Я бывал у него неоднократно и потому по звукам прекрасно представлял все, что там происходило. Услышал очередной приступ кашля, тишину, потом трубка погремела, — я понял, что он клал ее на рояль, потом, наклонившись к трубке, что-то поиграл и спросил: «Слышно?» «Слышно!» — крикнул я, и он заиграл вальс: «Та-та-ри-ра-ра-ра…».
Я заорал: «Это то, что надо, только запишите ноты, вы же утром забудете!».
Такое тоже бывало. Иногда он записывал ноты, а бумажка улетала, скажем, в окно, и он говорил: "Ай, мне легче новое написать, чем ее искать". Как Моцарт…»

Было бы совершенно неправильно говорить о Мееровиче только как о кино- и мульт-композиторе. Он всегда писал так называемую «большую музыку». Но в этом мире он получил некоторую известность только в последние 15 лет своей жизни. Юрий Поволоцкий, который несколько лет дружил с Мееровичем, писал, что в эти годы у композитора произошел настоящий творческий подъем.

До начала 1980-х годов Меерович «…оставался вне зоны внимания прессы, концертных организаций, музыковедов, критиков и широкой слушательской аудитории — результат невхождения в разряд официальных» композиторов и пребывания в стороне от каких-либо творческих и нетворческих группировок»…

Однако в 1981 году в Чехословакии была поставлена опера Мееровича «Жизнь и приключения Котофеева, или Концерт для треугольника с оркестром» (по повести М. Зощенко «Страшная ночь»).

Чуть ранее, в 1978 году в Японии был поставлен балет Мееровича «Принцесса Кагуя» (по японской сказке). Он был написан композитором к 15-летию знаменитой японской труппы «Токио-балет».

В конце 80-х и начале 90-х годов Меерович создал ряд инструментальных произведений сюрреалистического характера. Одно из них, например, называлось «Тринадцатимерный сон, подсказанный пауком за шесть секунд до полёта клопа». В этот же время был написан еще один балет на японскую тему – «Превращение (Невероятная история, которая произошла с Осипо Хандзабуро)».

Также Меерович написал две оперы на сюжеты классиков еврейской литературы М. Мойхер-Сфорима и Шолом-Алейхема – «Чудо на седьмой день праздника кущей» и «Правдивая история Рыжего Мотла». Причем композитор сам создал либретто для опер на русском языке.
Правда, ни одна из опер Мееровича в России так и не была поставлена.

К счастью, многие другие свои вокальные и инструментальные произведения Меерович все-таки услышал звучащими со сцены. Произведения композитора исполнялись на ежегодных фестивалях «Московская осень», авторских вечерах и концертах.
Среди них, по свидетельству Юрия Поволоцкого, были: две камерные симфонии; несколько инструментальных концертов (в частности «Концерт в итальянском стиле» для скрипки с оркестром и «Моё любимое старое пианино», концерт для фортепиано, струнных и английского рожка); струнные квартеты; камерные ансамбли («Маленькая ночная серенада» для скрипки и английского рожка; «Цирковая музыка» для трёх скрипок; «Семейный концерт» для голоса, скрипки и фортепиано в четыре руки; «Струнная серенада» — концерт для двух скрипок, гобоя и контрабаса и другие).

Исполнялись со сцены при жизни Мееровича и его кантаты «Немецкая старина» на стихи поэтов-вагантов и «Весёлые песни Эдварда Лира», а также вокальные циклы на стихи поэтов-обэриутов Хармса и Олейникова…

Мы упомянули лишь малую часть из написанного Михаилом Мееровичем. К сожалению, очень много его музыки до сих пор не издано и не исполнено. И это печально и несправедливо, ведь Меерович действительно большой композитор, а не только выдающийся «прикладник».

Сейчас Михаил Меерович более или менее забыт.
Он не был признан при жизни и говорил: «Мое поколение придавлено постановлением 1948 года…» (постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о «формалистическом, антинародным направлении» в музыке Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Шебалина, Попова, Мясковского).
Не признанным в достаточной мере Меерович остался и после своей смерти, которая наступила в 1993 году.

Остается радоваться, что Юрий Норштейн в свое время выбрал именно Мееровича «своим» композитором, и поэтому его музыка к выдающимся мультфильмам навсегда останется «на слуху» у многих поколений любителей анимации.

источник

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...