Thursday, 9 January 2014

«Объяснение в любви»/ Obyasneniye v lyubvi / A Declaration of Love (1977) - part 2

см. начало рассказа о фильме

Вторая часть киноистории начинается отрывистой советской фразой немолодой медсестры в приемной роддома:
— Паспорт, женщина!

Примирение Филиппка с Зиночкой дало плоды. Прощенная и любимая, Зиночка привычно ворчит на мужа:
— Ради Бога, не суетись! Можно подумать, что это ты рожаешь, а не я!

А Филиппок, сам не замечая своего жеста, жалостно поглаживает плечо жены.

Дома в ожидании новостей он дремлет над телефоном:
— Я хотел ночевать там, но они меня выгнали, — бормочет он зашедшему Гладышеву.
— Радуйтесь: ваш очерк пошел в набор, — отвлек он Филиппка от телефона. — Правда, свадьбу на полустанке пришлось уступить.

— Без свадьбы не надо.
— Да перестаньте кокетничать! Этот очерк даст вам имя, понимаете?
Филиппок сник из-за необходимости компромисса, и забыл, что минуту назад ждал звонка из роддома. О рождении сына сообщил ему метнувшийся к телефону Гладышев.

Наконец получена так давно желанная квартира, они переезжают из старого деревянного дома, куда провожал Зиночку вечером после знакомства Филиппок.

Симпатичная Зиночкина черта – любовь к растениям; весь фильм она с цветочными горшками да букетиками.


Бодрая и деятельная, Зиночка провожает мужа в очередную репортерскую экспедицию (на этот раз все обнимаются).

В каком-то отдаленном туркменском ауле (или на строительстве?) Филиппок отвечает на наивные расспросы юной комсомолки:
— Вы и на Днепрогэсе были? И Стаханова видели? А про любовь пишете? А для чего живет человек, для счастья?

Из темноты к костру приближается некто в лохмотьях:
— С утра приблудился, говорят, лишенец, из бывших. Побирается...

Филиппок с участием смотрит на жадно евшего из котелка «Илью Пророка» (Иван Мокеев, озвучил роль Александр Демьяненко), которого вдруг прорвало речами о смысле жизни и цитированием Гёте:

Раз, в угоду Прометею,
Своему любимцу, с неба
Чашу, полную нектара,
Унесла Минерва людям,
Чтобы созданных титаном
Осчастливить и вложить им
В грудь святой порыв к искусствам.

(Стихотворение «Капли нектара» в переводе Сергея Ошерова (1931-1983). Перевод сделан позже изображаемых событий, так что «лишенец» должен был читать что-то другое).

— Как вам не стыдно? Вы же интеллигентный человек, идите своей дорогой, — пристыдил Филиппок оборванного воинственного декламатора.

С легкой руки Гладышева Филиппка («Он очень окреп и вырос») начали печатать – Зиночка рассказывает всё той же подруге Любе, что в завтрашнем выпуске газеты будет его туркменский очерк...

— Делай сама первый шаг. Возьми всё в свои руки! Ты же баба!.. Да я их прекрасно знаю... — поучает Зиночка подругу о тактике поведения с Гладышевым.

На этих словах ушедшего гулять Ваську насмерть сбил мотоцикл.

На цыпочках ступая (случай со скрипачом не отбил охоту подкрадываться) Филиппок, вернувшийся из своих степей, застает опухшую от слез жену... Она бросается ему навстречу.

Он настолько счастлив своим возвращением и её близостью, что, кажется, даже известие о смерти любимого Васьки обтекает его, не особенно затрагивая — вернее, затрагивает через жалость к страдающей жене.

Прошло еще несколько лет...

Два часа ночи. Благообразный и повзрослевший Филиппок мечется по дому – Зиночки нет.


Утром, вернувшись домой, деятельная Зиночка сообщает мужу (Филиппок было заснул, калачиком скрутившись на диване), что уходит от него. Он, тупо поставив носки ног, следит за снующей по комнате женой, не понимая...


И. Авербах:
«Нельзя, например, было сцену ухода Зиночки от Филиппка снять за один день. Это сцена, которую нужно было делать и делать, к ней необходимо было прийти исподволь.
А на репетиции не отводилось никакого времени, и мы, невзирая на план, снимали ее столько, сколько было нужно. Хотя такое тоже далеко не всегда удается, потому что актеры зачастую приезжают на съемки на один-два дня, и что тут можно успеть…»


— Я же погибну!
— Не погибнешь, если захочешь... Ты пишешь, когда не ленишься, тебя печатают...
— Ах, вот оно что: ты считаешь, что из меня ничего не вышло... не выбирают, не прославляют... Но я же пишу, черт меня подери!
— Я устала... я еще молодая... устала быть твоей нянькой...
— А если бы это знал Васька? — в отчаянии прибегает Филиппок к болевому приему...
И она ушла, как всегда, победно и решительно...


Грянула война (за время без Зиночки дом изменился; запущен, нет цветов).

— Ну, присядем? Присядем. В час добрый, – напутствует Филиппок сам себя.

Роскошный летний пейзаж...


Где-то у линии фронта в автомобиле — Филиппок, показывает Гладышеву фотографии.
— Совсем большой, наверное, парень стал. Копия вы, — говорит он о сыне Филиппка, тот польщенно усмехается. – Зиночка пишет из Ташкента? 
— Нечасто... А вы его знаете, Сева? — о своем сопернике.
— Кажется, инженер-путеец...
— Поэт Хлебников был очень несчастлив в любви... Безумно любил одну женщину. Когда он узнал, что она вышла замуж, спросил: «Чего же им нужно? Может, писать надо лучше?»

Ради любопытства поискала цитату.
«Хлебников был влюблен в Ольгу Афанасьевну Глебову-Судейкину, влюблен восторженно и возвышенно-безнадежно, ничем свою влюбленность не обнаруживая: о ней можно было только догадываться. О.А. иногда приглашала его к чаю. Эта петербургская фея кукол, наряженная в пышные, летучие, светло-голубые шелка, сидела за столом, уставленным старинным фарфором, улыбалась и разливала чай. Хлебникова я помню во всем величии его святой бедности: он был одет в длинный сюртук, может быть, чужой, из коротких рукавов торчали его тонкие, аскетические руки. Манжет он не носил. Сидел нахохлившись, как сова, серьезный и строгий. Молча он пил чай с печеньем и только изредка ронял отдельные слова.

Анна Ахматова тоже говорила, что Хлебников был влюблен в Ольгу и называл ее «восточной красавицей». Подтверждение находим и в «Дневнике» поэта, запись от 22 сентября 1915 года: «Увидел Глебову. Изломанная восточная красавица».
За ней ухаживали многие блестящие кавалеры, на Хлебникова она не обращала внимания. Как-то в разговоре с Маяковским он обронил: «Но что же делать?! Может, стихи лучше нужно писать?..»
(источники 1, 2)

...На автомобиль с журналистами налетела смерть («Откуда тут немцу быть! Наш, конечно, я по звуку слышу.») – и снова мирное журчание воды и пение птиц...


Водитель убит; Филиппок тащит едва ступающего и истекающего кровью Севу:
— Я больше не могу, Филиппок, мне очень худо...
— Потерпите, Сева, возьмите себя в руки.

— Бред какой-то, — сердится на судьбу Гладышев... — Куда вы меня тащите? С вашим умением ориентироваться мы попадем к немцам...
— Здесь не должно быть немцев, — неуверенно бормочет Филиппок.
— Их нигде не должно быть! Однако они есть... Идите к нашим без меня...
— Немедленно прекратите ныть! Вы же мужчина, черт возьми! — вдруг с неожиданно жесткими интонациями взрывается Филиппок...

К немцам они не попали – но весь день ходили кругами, и вернулись к своей подбитой машине... Война грохочет чуть в стороне; они сидят у тихо журчащей речушки...

— А мне сегодня сорок лет, — по-детски улыбаясь сообщает Филиппок.
— Поздравляю. Неужели уже пятнадцать лет прошло? Я вас отлично помню. Вы были нелепый, крайне растерянный и подавали надежды, довольно серьезные.
— Правда? Вы так считали?!
— Да. Ведь не только же из-за Зиночки я стал с вами возиться... В вас было нечто...
...
— Я думаю, что если бы кому-нибудь из нас удалось честно написать хотя бы тысячную долю того, что мы видели на нашем веку, это была бы великая книга.
— Врете вы все. Вы о Зиночке думаете...
— Да-да, о ней... тоже, конечно. Это всё вместе.
— Бедный вы, бедный Филиппок. Ведь она никогда не любила вас. Никогда.
— Что вы сказали, Сева?
— Ужасно. Ужасно умирать не хочется.
Филиппок, ошарашенный (никогда не приходившими ему в голову?) словами умирающего остается один у костра, а наутро стоит – рядом с уже двумя могильными холмиками.


Он уцелел на разбомбленной переправе, не замечая ничего вокруг.
Оглушенный, лежа на спине смотрит в небо (совсем Андрей Болконский) – а после в незнакомое склонившееся лицо.


Этакий Платон Каратаев, бодрый пехотинец (Иван Бортник); дивится писательской профессии Филиппка: «Непохож! А ты усы отрасти, они сразу личность придадут!» (сам он тоже усат).
Выудив из вещмешка Филиппка портрет Зиночки, новый знакомый комментирует:
— Интересная женщина.
Филиппок, до сих пор, после слов Гладышева, не способен думать о чем-либо еще:
— Послушайте... Живут два человека, он и она... я как у Толстого... еще это небо... В общем, живут два человека, и вдруг он узнаёт, что она никогда его не любила. Как же так?! Ведь тогда всё бессмыслица!

— Сладится всё, — успокаивает «Каратаев», используя другое словцо вместо «образуется», любимого Толстым. — Народу-то, народу побило...
Но всё проходит мимо Филиппка: и нелепая смерть Гладышева, и вот эти погибшие, и взрывы. Одно в нем: «Если не любила – всё бессмыслица».

Подтверждение (и дополнение) моему истолкованию нашла в интервью Авербаха:

«Т. Иенсен. Благодаря тому же Вивальди, ваш Филиппок с самого начала воспринимается как герой, что называется, плоть от плоти русской культуры, не потерявшей свою связь с европейской. Воспитанные на русской литературе, на Пьере Безухове, на князе Мышкине, мы тут же усматриваем в этом нескладном человеке силу личности. Такова культурная традиция нашего восприятия. Но на протяжении фильма вы ее планомерно разрушаете. И в этом смысле один из самых принципиальных эпизодов — эпизод смерти Гладышева (Кирилл Лавров).
Его, раненного в ногу, Филиппок пытается вывести к своим, которые где-то рядом за перелеском, но два раза ходит по кругу, из-за того, что он не сумел найти дорогу, тот гибнет, истекая кровью. Однако он не просто оказывается абсолютно несостоятельным человеком, но, что самое удивительное, при всей своей очевидно заявленной мягкости не испытывает от того, что произошло, ни малейшего чувства вины. Ведь так?

И. Авербах. Да, это характер глубоко эгоистический, это определенный тип художника, который я для себя называю «пассивно-добродетельный». Если ты у него что-нибудь попросишь, он тебе все отдаст, но самому ему не придет в голову тебе это предложить.

Т. Иенсен. И сразу же после смерти Гладышева он изливает свою душу первому встречному солдату, эдакому Каратаеву, что, мол, жена его не любит. Вот только что по его вине, пусть даже невольной, человек умер, хотя, если бы его рану вовремя перевязали, мог и не умереть, а он…

И. Авербах.а Филиппок, как всегда, замкнут на своем. Его заклинило. Он всегда существует отдельно от всего остального, что не является им самим или предметом его любви.

Т. Иенсен. Более того, если бы Филиппку и объяснили, что произошло, он бы все равно не понял. Для него это странным образом заблокировано, потому что в нем что-то важное отсутствует. Есть в этом не от мира сего человеке какое-то безучастие и даже безразличие.

И. Авербах. Но Филиппок обезоруживает нас своим неведением.

Т. Иенсен. Поэтому он вызывает не злость, а жалость. И эпизод возвращения Зиночки к Филиппку — сразу встык с военным эпизодом — приобретает совершенно другой смысл.

И. Авербах. Однако многие зрители не понимают, почему она вернулась. Я отвечаю, что для меня психологическая мотивировка здесь отсутствует. Я не знаю, почему она снова к Филиппку пришла. Но я убежден в том, что так было, что Зиночка должна была вернуться.

Т. Иенсен. На мой взгляд, в «Объяснении в любви» произошло принципиально новое для нашего кинематографа представление героя. Ведь, казалось бы, для такого, каким мы поначалу воспринимаем Филиппка, рефлексия, самоосуждение — вещи само собой разумеющиеся, но по мере движения фильма мы видим, что это не так. Он и не догадывается ни о чем подобном. И несмотря на все революции и войны, которые не могут не коснуться даже этого, как вы говорите, мямлю и телятину, Филлипок практически не меняется. При всей своей житейской жесткости Зиночка права: он как дитя неразумное, то есть в каком-то смысле — вне закона.

И. Авербах. Сказанное вами вполне справедливо, но я далеко не уверен, все ли это так понимают, хотя в картину все это было вложено. Боюсь, мы слишком глубоко запрятали «ослиные уши» замысла. Видимо, поэтому нас многие дико ругали, мол, как это герой может себя так вести. Моя собственная жена [кинодраматург Наталья Рязанцева], к примеру, считает поведение Филиппка во время войны глубоко безнравственным. Я говорю — да, безнравственно, но мы исследуем этого героя, и он мне интересен именно таким. Мы привыкли, что герой должен вести себя как герой, то есть подобающе. Но почему и кому он что-то должен? И я не понимаю, почему герой Антониони может себя проявлять подобным образом, и никто не удивляется».


Автор книги, похоже, несколько иначе трактует образ своего персонажа.
Евгений Габрилович:
«История Филиппка — это история моего времени, такого трудного и удивительного в его каждодневности, в неприметных чертах, которые всегда казались мне чрезвычайно важными и существенными тогда, когда пишешь о своем времени, о своем веке. Вот жил-был такой Филиппок. Работал, ездил, писал, растил детей, любил и, в общем-то, казался всем таким неумелым, робким, неприспособленным к жизни, а на самом деле был одним из тех людей удивительной нравственной силы, порядочности, честности, без которых немыслимо наше общество». (источник)

Всё кончилось. Журналист Филиппок (с отпущенными для придания характера усами) вернулся с войны домой...


И. Авербах:
«В эпизоде возвращения Филиппка с фронта есть достаточно долгий общий план комнаты — заклеенные окна, репродуктор, все в рваных газетах и этот проникающий откуда-то бледный луч света… И это ощущение одиночества, доходящее до той точки, в которой одиночество должно прекратиться. Однако сказать об этом что-то еще, кроме того, что это было необходимо сделать, я не могу».

— Снимай сапоги, Филиппок. Я вымыла пол, — буднично приветствует его жена (это победа, май, в руках её – ландыши); он расплывается губастой улыбкой, и всё становится, как было...

В поступках героев истории для меня (да и не только для меня, об этом приведенные выше слова режиссера) немало труднообъяснимого. Еще и поэтому всегда интересно смотреть – пытаться уловить, разгадать.
Ну и, конечно, наслаждаться отменной игрой Юрия Богатырёва – лучшей его киноролью.
Интересно было прочесть в интервью режиссера о его знакомстве и выборе на роль Богатырева:
«Когда Юра Богатырев пришел ко мне на пробы Филиппка, снял свою заштопанную дубленку и стал горячо о чем-то говорить, много жестикулируя, и когда его огромные руки, которые в группе Никиты Михалкова назвали «передние ноги», взвились передо мной в воздух, у меня перед глазами возник некий тип художника, я ощутил запах краски в его мастерской. Невзирая на его огромные размеры, я сразу же почувствовал в нем какую-то тонкость, даже изнеженность.

И сам Юра рисует такие изысканные картиночки: сидит дама с рюмочкой в развевающихся одеждах, и сама она, и фон — все прочерчено и заштриховано перышком тоненько-тоненько. И все это мне в нем почудилось изначально и породило историю, которая и повела к Филиппку. Почему Юра мог стать героем нашего фильма? Потому что в нем есть какие-то несоответствия, парадоксальность «передних ног», большого тела и всего того, о чем я говорил. За ним с первого взгляда вставала его история, его образ, который был в чем-то родствен Филиппку. И если между характером актера и характером его героя существуют какие-то точки соприкосновения, тогда может произойти чудо искусства.
...
Я не видел, как он играет Штольца [«Несколько дней из жизни Обломова»], но не сомневаюсь, что это интересно, потому что в нем есть и штольцевщина. В каких отношениях она с филиппковщиной — трудно сказать. Думаю, Филиппка в нем больше. Слышал, что сейчас во МХАТе он играет Алексея Турбина».

К старости Зиночка стала еще вздорнее – как, собственно, всегда бывает с возрастом... Каждое слово — с ворчливой и резкой интонацией, точно брань...
— Ты что-то хотел сказать мне?
— Что я тебя очень люблю.
— Нет, — морщась, словно отмахивается она, — ты хотел сказать что-то очень важное.

При напоминании мужа об их возможной встрече на пароходе, давно, еще детьми — старая Зиночка нетерпеливо обрывает:
— Можетю быть. Какая разница!
Ей грустно вспоминать себя той девочкой, ожидающей от жизни так многого, а теперь, когда жизнь заканчивается, видеть, что ничего не сбылось...

Красиво снятая и, в общем-то, простая история, в течение двух часов неспешно и вдумчиво иллюстрирующая затертую (и сомнительную, на мой взгляд) максиму Ларошфуко про то, что «из двух любящих один любит – другой позволяет себя любить».
Зиночка терпела Филиппка, любя других и позволяя ему любить её; промаявшись всю жизнь в постоянной неудовлетворенности и в поиске неведомого талантливого идеала, достойного её.
А на склоне лет вдруг получила пронзительное посвящение книги (тоненькой книжечки, о которой она отозвалась так небрежно) – признание в любви длиною в жизнь.


«Дорогая моя, любимая, единственная!
Всё, что я написал, задумал, выполнил в моей долгой работе — всё это ты, всё это для тебя. Твои мысли, воля, настойчивость, побуждавшие меня к труду. Я хочу еще раз сказать тебе, как безгранично моё уважение к тебе, столько сделавшей для меня.
И теперь, когда всё подходит к концу, когда осталось совсем мало времени, чтобы жить, дышать, ходить, ссориться, — я люблю тебя так же, как в те далекие годы, когда всё началось, и ты пустилась в путь с таким утлым мужем, как я.
Жизнь штука замысловатая, но мы прожили её вместе со всеми. Бедовали вместе, радовались вместе, и ничем никогда не поступились перед совестью. Я хочу, чтоб это знали все.
Целую тебя, моя ненаглядная».

— Ах ты... Ах ты, Филиппок мой... — с навернувшимися на глаза слезами говорит она, совсем не ворчливо...

Вся жизнь (состоявшаяся и счастливая, несмотря ни на что) этого странного Филиппка была объяснением в любви к ней.
Он сам ей отдал первенство, сам с готовностью поклонялся ей; в служении ей он стал тем, кем стал. И может быть, впервые в жизни она подумала о нем без привычного высокомерного превосходства и без сожалений о том, что её жизнь была неудачной.

Про своего главного героя Авербах писал:
«Филиппок — человек, который сумел прожить свою жизнь. А это не просто — прожить именно свою жизнь. Он любил всю жизнь одну женщину, да так и не научился за неё бороться. Но был счастлив, потому что любил. Он любил свою работу, но так и не сделал в ней карьеру. Он не был борцом, но и не был прихлебателем. Он был Филиппок — маленький рыцарь, который жил не вопреки себе, а по себе. Нет, он не маленький человек, а человек, сохранивший себя. Не увеличивший, но и не растративший свою жизнь».

Удивительный фильм. Можно смотреть бесконечно, с переменой собственного возраста и настроений истолковывая для себя историю Филиппка и Зиночки немного иначе.
Один любит – другой позволяет себя любить, и неизвестно еще, кто из двоих счастливее.
К сожалению, не удалось мне разыскать в мутном русскоязычном интернете повесть Габриловича «Четыре четверти», по которой Павел Финн написал сценарий этого фильма; было бы интересно сравнить кинотрактовку с первоисточником. (В буклете к VHS «Объяснение в любви» нашлось лишь упоминание: «Из «многолюдного» и богатого на события произведения сценарист выбрал только одну сюжетную линию»).

Мнения о фильме Ильи Авербаха

Дмитрий Быков (из статьи):
«Одной из самых удачных работ Авербаха стала экранизация автобиографической книги Евгения Габриловича «Четыре четверти». Собственно, весь Габрилович—о преображении советского человека: коммунист превращается в святого, интеллигент—в юродивого. Авербах брал этот материал (как сделал он в «Монологе») и переосмысливал. У него перерождения нет. Напротив — есть бунт против принудительного конформизма, против перевоспитывающей среды. Так было в «Монологе», где в герое нет почти ничего советского, — так стало в «Объяснении в любви». Название, если вдуматься, тоже язвительное, — фильм-то на самом деле о Родине, которой не нужен ни несчастный Филиппок, ни множество его сверстников-единомышленников, наследников русского разночинства. Авербах смело и последовательно проводит через весь фильм метафору безответной любви — не то чтобы к Родине (Шикульска, пожалуй, слишком западна для того, чтобы ее символизировать), но к истории. У героев Авербаха родина одна — культура, наследственность. А вот историю они любят и пытаются ей соответствовать, — но всегда без взаимности. Иной раз добьются снисходительного взгляда или ласкового слова в ответ — но и только.

Замечательная роль Богатырева в «Объяснении в любви» до известной степени выправила амплуа этого большого артиста: ему вечно доставалось играть истериков. Только у Авербаха он сыграл железного человека в скромном обличье интеллигентного хлюпика — и уже с этим опытом храбро мог браться за Штольца.
«Объяснение в любви», вероятно, самый оптимистический фильм Авербаха. Потому что в финале его постаревший Филиппок убеждается-таки, что произвел некое впечатление на вечно недосягаемый объект своей любви. «Мы все в эти годы любили, но, значит, любили и нас». Женщина его мечты по-прежнему красива и по-прежнему недоступна, но герой по крайней мере заслужил уважение. Она смотрит на него вполне одобрительно и даже, сказал бы я, призывно. Словно давая последнюю попытку».

*
из статьи:
Авербах и вовсе стоит особняком, вне контекста.
Девять фильмов, не все из которых можно назвать шедеврами – «Картины старинной жизни» [фильм Авербаха назывался «Драма из старинной жизни», по рассказу Лескова «Тупейный художник»], например, были явной неудачей. Но «Монолог», «Объяснение в любви» и «Голос», которые, снятые по сценариям разных драматургов и посвященные разным персонажам, можно объединить в своего рода «трилогию» (уже в названиях прослеживается сквозной мотив — исповедального высказывания) — фильмы, которые, как говорят в таких случаях, становятся частью биографии зрителя.

В основе сценария Павла Финна «Объяснение в любви» — книга Евгения Габриловича (автора «Монолога») «Четыре четверти». Смешной, нелепый трогательный герой ее, которого и близкие, и дальние зовут какой-то детской кличкой Филиппок (но тут еще и отсыл к Толстому, а литературные аллюзии в «Объяснении» очень важны, герой цитирует и Толстого, и многих других авторов, вплоть до Велимира Хлебникова), успел еще в 1920-е отсидеть «за анархизм», стать журналистом, писателем, и через всю жизнь пронести любовь к женщине, которая, собственно, и сделала из него то, чем он стал. Но если бы все было так просто, то уже не по-авербаховски.
Покровительствующий Филиппку Гладышев перед смертью говорит ему, что Зина никогда его не любила. К этому времени Зина ушла к какому-то инженеру, уехала в Ташкент. По окончании войны вернулась.

История их отношений обрамлена встречей старичков в больничном дворике, а через весь фильм лейтмотивом проходит еще одна встреча, самая первая, полувоображаемая, на пароходе в 1914 году. Внутренняя хронология этой сложной конструкции, таким образом, выстроена необычайно тонко, филигранно, на трех планах. В «основном», сюжетном, главных героев играют Юрий Богатырев и Эва Шикульска, в «рамочном» — Бруно Фрейндлих и Ангелина Степанова, а в «дополнительном», связанном с детским воспоминанием — совсем маленькие Дарья Михайлова и Никита Михайловский, для которого это была вторая кинороль.


*
Андрей Плахов:
«...только Авербах рассказал об интеллигентах так, как, вероятно, рассказали бы они сами.
В художественном мире Авербаха был важен сюжет распавшегося времени. Времени, которое остановилось (или было остановлено) и прорастает сквозь толщу истории, сквозь вязь человеческих судеб. Это почти мистическое чувство чего-то застывшего и вместе с тем живого, пульсирующего было близко природе Авербаха.

Авербах, при всем его стоическом «протестантизме», тоже был поэтом, что особенно проявилось в картине «Объяснение в любви». Вместе с тем это был шаг в сторону историко-психологического киноромана с элементами ностальгии и гротеска. Этот поворот должен был в итоге привести к экранизации "Белой гвардии" Булгакова.»

*
Иван Дыховичный:
«"Объяснение в любви" — одна из моих самых любимых картин Ильи Авербаха. Мне посчастливилось хорошо знать этого человека. Он всегда был очень сдержанным. В нем не было цыганских страстей, зато в своих картинах он всегда говорил то, что думал и чувствовал. И говорил это так, как умел или считал нужным говорить». (источник)

*
Никита Михайловский. Памяти Ильи Александровича Авербаха // Сеанс. 1990. № 1
[...] Пароход плыл, вечерело. Четырнадцатый год, лучистые грани сифона, пледы, лого, игра в китайские палочки. Съемки идут, мне 12 лет.

Илья Авербах сидит в парусиновом кресле, рядом в таком же сидит Павел Финн, подперев голову маленьким кулачком. Даша вертится и ждет другого вопроса. Я смотрю за борт и думаю о ерунде. Например — вон то судно, идущее нам наперерез, полно пиратами, и они возьмут нас на абордаж.

Судно прошло мимо, лето кончилось, я вырос.

Нас — подростков — было трое или четверо. Мы приходили к Авербаху в номер и рисовали звон, стук, стол, слезы. Он собирал наши рисунки, смотрел и ничего не говорил. Шутил, смеялся, и мы уходили.

Как-то, выйдя на прогулку, он спросил меня: «Как дела?». Я сказал: «Ничего». Он сказал: «Ничего это и есть ничего. Ноль. Пустота. Пустое место. Так как, говоришь твои дела?».

Я так и не смог отучиться, и иногда, отвечая, я говорю: ничего. И думаю: ничего — это пустота, ноль, пустое место. И бываю прав, говоря так.

Потом была осень, тяжелый редкий листопад, знакомые юноши в поисках кайфа, сырая тоска питерских улиц. Потом был бред, пустота, мрак совсем уже взрослой бессмыслицы. Потом было старение, умирание, пропадание людей из жизни.

[...] ...я опять не готов отвечать и не знаю, чем ворон похож на письменный стол. Но знаю, какая стрела летит вечно.
Стрела, которая попала в цель.

*
Илья Авербах:
«Режиссура — это замысел. Необходима слаженность всех элементов; нарушение одного — перекос замысла. Меня интересует кинематограф не как зрелище, а как исследование личности. Моё кино — актерское кино. Меня часто упрекают, будто мои герои — слабые люди. Но ведь внешняя слабость обманчива, за ней часто скрывается внутренняя сила. Я люблю таких вот фанатиков справедливости, рыцарей на каждый день. Мы заинтересованы, чтобы зрители ходили на наши фильмы. Но еще больше в том, чтобы зритель приходил одним, а уходил — другим. При этом я не учу жизни, не хочу учить. Я хочу только рассказывать истории. Рассказывать таким образом, чтоб иначе как при помощи кино их нельзя было рассказать».

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...