Friday, 13 September 2013

Майк Ли о фильме «Еще один год»/ Mike Leigh and "Another Year"

Взять, к примеру, с самого начала лидировавшую в опросах критики, но в итоге ничего не получившую картину Майка Ли «Еще один год». Вроде бы скромная, непритязательная история. А на самом деле происходит глобальный переворот представлений о семье, об отношениях между мужчиной и женщиной. Обычно именно эти отношения провоцируют конфликтность, деструкцию и как следствие одиночество.
Майк Ли буквально ошарашивает публику картинами не идиллической и прекраснодушной, а абсолютно реальной семейной гармонии. Пожилые муж и жена, Том и Джерри, трогательно и преданно любят друг друга. У них обаятельный и заботливый сын. И даже невестка не является традиционной угрозой для этой семьи, а как-то сразу вписывается в нее.

На пресс-конференции после фильма задали хороший вопрос: «Скажите, а что соединяет этих людей, помогает им гармонично сосуществовать?» По-моему, актер Джим Бродбент, играющий Тома, ответил: «Они терпимо относятся друг к другу — к тому, что и у мужа, и у жены есть свои одинокие друзья, которых они привечают в своем доме». Казалось бы, частность, но она как раз и ведет к осознанию главного — той открытости, того желания без экзальтации и показной жертвенности, просто по-человечески понять другого, которые и помогают возвращению в этот мир утраченного нравственного основания. Можно ли вообще это сделать? Майк Ли не питает никаких иллюзий. Речь идет лишь о том, что есть соломинка, за которую можно ухватиться.
«Канн‒2010. Без истерики»

* * *
— Это фильм о старости?

Майк Ли: Это фильм о многом, я не могу выделить в нем какую-то центральную тему. Разумеется, всегда можно сказать, что это кино о жизни, но подобный ответ ничего не объясняет и рискует прозвучать претенциозно. Про мои фильмы, и «Еще один год» не исключение, вообще нельзя сказать: «Идея картины заключается в том, что...» Да, какие-то моменты связаны с тем, что мне исполнилось 67 лет. Так что в каком-то смысле фильм вырос из круговорота жизни, которая продолжается, и того, как каждому из нас приходится с этим справляться, — но это общий опыт.

— Ваш предыдущий фильм «Беззаботная» был о тридцатилетних...

— Признаюсь, я действительно решил: «Ладно, сниму что-нибудь про сверстников». Это правда. Почему? У меня много друзей, некоторые вдвое моложе меня. Я же не заперт в какой-то лавке древностей, иногда даже выхожу куда-нибудь с сыновьями. Они на пороге тридцатилетия, и у нас отличные отношения, которые напоминают отношения между Томом, Джерри и Джо в фильме. Но также я провожу время и с очень давними друзьями из 1960-х, так что в какой-то момент подумал: «об этом тоже стоит поговорить». Как я уже сказал, это не единственная тема фильма — там много всего намешано.

— Кстати, такие теплые отношения родителей и детей редко можно увидеть на экране.

— Пожалуй, но мне интересно показать самых разных людей в разных обстоятельствах: тех, у кого все в порядке, и тех, у кого нет.

— Том — ваш альтер эго?

— Хотелось бы так думать! Ну, может, в какой-то степени это и так. Не знаю. Он хороший парень. Опять же, не из шоу-бизнеса. Так что ему это легко дается. Все, о чем ему приходится беспокоиться, это камни, земля и тоннели. Он не снимает кино, что полностью изматывает. Так что у него все хорошо.

— Он герой фильма?

— Нет. Он центральный персонаж, но он не герой. Я не делаю героев. Думаю, что эти ребята (Том и Джерри) сошлись очень молодыми, нашли друг в друге то, в чем нуждались, и доверяют друг другу. Они создали комфортный мир, где могут быть искренними и органичными. Некоторые люди хороши в создании уклада, позволяющего легко проживать жизнь. В то время как некоторые, многие из нас невольно устроили свои жизни так, что их трудно прожить, выстроить отношения. Есть вещи, которые подвигают людей на создание мира, отвечающего их потребностям. Но далеко не все мы способны на это.

— Не слишком ли идеальная пара Том и Джерри?

— Они в мире с собой. Сфокусированы на том, чтобы быть вместе. У каждого из них здоровый дух, поэтому их отношения гармоничны. Но у них есть проблемы, одна из которых Мэри. Болевая точка этого фильма очевидна.

— Что не так с Мэри?

— Это как раз зритель должен решать. Но вы можете посмотреть на нее и сказать: «Этой женщине явно не везло». Она жертва обстоятельств, общественного устройства. Несчастливая женщина, оказавшаяся под давлением. Очевидно, с ней плохо обходились люди, особенно мужчины, в этом ей не повезло. А можно сказать (и это вопрос выбора): отчасти в том, что с ней случилось, она должна винить только себя. Что это она сама навлекла на себя свои проблемы. Она же не старая дева, которая прожила годы в изоляции, в жизни которой не было отношений и любви. У нее были взлеты и падения, переживания. Всё не так просто. Я пытаюсь составить объемный, завершенный портрет человека, который будет вызывать сочувствие. Кем именно сочтете её вы, это уже ваше дело.

— Чем вас заинтересовал средний класс?

— Ну, для меня вопрос вообще не в этом. Как режиссер, который не снимает автобиографические фильмы в самом прямом смысле этого слова, я вижу свою обязанность в том, чтобы видеть мир, что-то понимать и рассказывать о людях, которых вижу. Если это люди из среднего класса, то так тому и быть, это моё обычное окружение, я в нем вырос. Ронни, брат Тома, — явный представитель рабочего класса, из которого, очевидно, вышел и сам Том. И акцент Джерри выдает её корни из рабочего класса. Я бы сказал, что они представители среднего класса с хорошей вертикальной мобильностью. Иногда я проявляю интерес к миру высшего класса, но он никогда не был частью моего непосредственного опыта. А всё, что я делаю, говоря словами Шекспира, это «держу зеркало перед природой». Показываю мир, в котором мы живем.

— Том и Джерри много внимания уделяют своему огороду.

— Ну, они люди, которые воспитывают, взращивают. Взращивать — это в их натуре. И, кроме того, это картина о течении времени, о цикличности жизни.

— А у вас есть какие-нибудь увлечения вроде садоводства?

— Я живу в квартире посреди Уэст-Энда в Лондоне. Так что я не садовник. Когда у меня был сад, я ленился что-то там делать. Чем я занят? Я общаюсь. Читаю. Смотрю фильмы. Я хожу в театр. Слушаю музыку. Меня очень интересует искусство, живопись. Я гуляю. Готовлю еду. Я провожу время с моими сыновьями, провожу время с друзьями. И прочее, о чем не намерен вам рассказывать.

— Какое место в вашей работе занимает юмор?

— Я не стараюсь специально изловчиться и пошутить. Меня интересуют проблемы, с которыми сталкиваются персонажи, драматургия происходящего. Если случается что-то смешное, это происходит естественно, потому что жизнь состоит из комического и трагического. Жизнь содержательна и смехотворна. Жизнь печальна и светла. Вот она какова. Меня спрашивают: «Как вы решаете, что вот это смешно?» Я не решаю, это само по себе такое. Одновременно это может быть и трагично. Нельзя быть смешным, отбросив реальность. И не может быть подлинной трагедии без шуток.

— Важно было попасть с «Еще одним годом» в Канн?

— Дело не в том, чтобы получить в Канне приз. Когда «Золотую ветвь» дали фильму «Тайны и ложь» (2002), это было кстати, но все затевается не ради этого. Кинофестивали (и не в последнюю очередь Канн) — это чествование кино. Мы часть шоу-бизнеса; то, что в мире есть мероприятие, собирающее вместе режиссеров, зрителей, журналистов, уже само по себе замечательно. Внимание всего мира обращается к кинематографу. Канн важен как защита от Голливуда, сопротивление Голливуду. Ребята из Голливуда могут приехать, развесить рекламу своих рождественских поделок, но они не могут купить фестиваль! Это евроцентрическое событие, которое я люблю за то, что какой-нибудь малоизвестный режиссер из страны третьего мира запросто может попасть в конкурс и выиграть «Золотую ветвь», это же здорово. Вот в чем смысл. Мы не монахи-трапписты, мы делаем фильмы для зрителей. Я не снимаю в одиночку, я работаю с большой командой, и мы все делимся опытом. Это важно.

— Алкоголь большая проблема в Великобритании? Судя по фильму...

— Во-первых, злоупотребление алкоголем в фильме не делает его историей об алкоголизме. Он о боли и о том, как, пытаясь с ней справиться, люди употребляют алкоголь или наркотики. Вот в чем трагедия. Да, англичанам хуже, чем другим, удается контролировать себя и пить в меру. Это очень нездорово. Не прекращаются споры по поводу того, следует ли закрывать бары пораньше. Но вы не должны забывать, что Великобритания это безумная страна! У берегов Европы притаился безумный остров! Сойдёте с лодки в Дувре, с самолета в Хитроу, или с поезда на Сент-Панкрасе — и вы в безумной стране. Спятить можно! Вот почему мы так любим ее. Нигде нет такого безумия, как в Великобритании... Я настаиваю.
источник

Thursday, 5 September 2013

с купюрами и без: «Покровские ворота» и «Старший сын»/ censorship and Soviet films

В е л ю р о в. Вы наблюдательны. (С усмешкой.) Когда к племяннику ходят девушки, вы тут же слепнете.
А л и с а. Не понимаю. Почему к нему не ходить? Они аспиранты, вместе готовятся.
В е л ю р о в. Между прочим, вот и сейчас…
пьеса Леонида Зорина «Покровские ворота»

Давно заметила, да всё забываю записать. Из популярного фильма, который с детства знаком назубок, на каком-то этапе цензоры убрали диалог Алисы Витальевны с нетрезвым Велюровым (накануне бракосочетания Хоботовой):

Алиса: В каком вы виде? Как вы пойдете?
Велюров: Ах, как вы зорки! А вот когда к вашему племяннику ходят девушки, вы сразу слепнете!
Алиса: А почему к нему не ходить? Он не католический священник, а аспирант. Да! Они вместе готовятся.
Велюров (ехидно кивает в сторону костиковой комнаты): Да, сейчас они там готовятся...

Даже на официальном Мосфильмовсом Ютьюбе версия с цензурной купюрой (да и качество картинки, предложенной Мосфильмом, ужасное).

Маргарита Хоботова взволнованно всхлипывает в коридоре, Алиса утешает её - следующий кадр: Алиса Витальевна уже рядом с Велюровым, но вышеприведенный коротенький диалог стыдливо опущен.

Какое трогательное пуританство! Не хотят облик прыткого мотылька-Костика делать еще, гм, ближе к нашей современности?

Кстати, когда Костик заводил такую противоречивую всю Анну Адамовну к себе в комнату, на нем был свитер, а вывел даму он уже полностью переодевшийся.
Пока дамочка читала труды, которые призваны открыть ей истину, бойкий юноша, видимо, костюмчик напяливал.

Убрали также восклицание Велюрова после Костиковой фразы про «воздержание, воздержание» и ухода Анны Адамовны:
- Вы социально опасный тип!
(есть на Ютьюбе)
Зато Ленфильмовский «Старший сын» радует: во-первых, качеством изображения; во-вторых, вернули все выхваченные ранее реплики, по пьесе (я в рассказе о фильме упоминала это восполнение пробелов):
БУСЫГИН. Мда... А кругом столько теплых квартир...
СИЛЬВА. Что квартир! А сколько выпивки, сколько закуски... Опять же, сколько одиноких женщин! Это всегда выводит меня из себя.

СИЛЬВА. Случай-то какой, вы подумайте! Надо выпить, ребята, выпить! [...] Стоп! Не так пьем. Неинтеллигентно. Нет ли чего закусить?

САРАФАНОВ. Они, говоришь, с поезда?.. Ты нашел, что поесть?
ВАСЕНЬКА. Да. И выпить. Выпить и закусить.
САРАФАНОВ (поднимается). Может, мне тоже следует выпить?
ВАСЕНЬКА. Не робей, папа.

САРАФАНОВ (Бусыгину). Есть предложение выпить. Как, сынок?
БУСЫГИН. Выпить? Это просто необходимо.
НИНА. Выпить? Вот теперь я вижу: вы похожи.

Получается, выпивать - пожалуйста, а с аспирантками уединяться - ни-ни.

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

А. Адабашьян: Гениальность – это когда непонятно, как сделано/ Adabashyan about fave books and films

Александр Адабашьян как художник известен по фильмам Никиты Михалкова: «Свой среди чужих, чужой среди своих», «Раба любви», «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Пять вечеров», «Несколько дней из жизни Обломова», «Родня», «Без свидетелей».
В картине «Пять вечеров», которую я очень люблю (на мой взгляд, лучшая роль Гурченко), запомнился его персонаж (Я не «тыр-тыр-тыр», а главный инженер!) своей прощальной проходочкой.


Случайно наткнулась на интервью Адабашьяна; ничего революционного, но в общем интересно, особенно близко про бумажные книги.

Любимые книги и фильмы Александра Адабашьяна (источник):
Сам я во многом воспитан книгами, и на основании собственного опыта считаю, что это одна из самых правильных систем воспитания и образования. Другой разговор, что сегодня есть возможность к тому же объему знаний подобраться другим способом, но тут уже дело вкуса и отношения к культуре.
Общение с бумагой, процесс перелистывания страниц – в этом есть нечто, что резко отличается...
Есть у меня, например, одна из любимых книг, это «Война и мир» Толстого, которую я перечитываю каждые два-три года, у меня появляется в этом физическая необходимость. Причем перечитываю так: с первого тома начиная... Я настолько привык, вот то издание, которое...
с детства не могу сказать, со старшего школьного возраста, когда уже начал читать сознательно, это было одно и то же издание, еще родительское. Теперь оно у меня. И когда со мной случается этот приступ, так скажем, где-то вне дома, и я у кого-то одалживаю эту книгу – другое издание, - то я долго читать не могу, потому что я знаю, какая сцена должна находиться на каком месте страницы. Если она находится не там, у меня ощущение, что что-то не то. Это целый ритуал.
...так же как книга, чтение, библиотека, покупка книги – это целый ритуал, который позволяет тебе существовать не один на один с нею, а в некоем (нехорошее слово, просто в голову сейчас ничего не приходит) социуме; в каком-то общении.
То же самое, чего мне не хватает при просмотре фильмов на компьютере... Ну это то же самое, как принятие пищи в форме таблеток: ты получаешь результат, но лишаешь себя процесса.
Мне очень жалко, что эти все процессы постепенно куда-то уходят; что человеческого общения становится всё меньше и меньше.

...«Сережа» Веры Пановой, хотя я читал его в возрасте чуть-чуть постарше, чем сам герой книги, и, по-моему, всё там понял.
Гайдар, который для меня остается одним из любимейших писателей. Меня совершенно не волнует его, так скажем, идеологический военный андеграунд, как теперь говорится, а по тому, как это написано, по-моему, это замечательная детская литература.
И то, что оставило самый серьезный след, это Толстой и в частности «Война и мир». Потом уже появился Чехов, которого я читаю и перечитываю. А Толстой - это с первой до последней страницы, тщательно перелистывая, и всё время находишь что-то новое.

...Современную литературу знаю хуже, потому что по большей части называю её не литературой, а дизайном; минимум человеческих эмоций испытываю при чтении этого... Это очень ловко сделано. У меня своя формулировка: гениальность – это когда непонятно, как сделано. А когда не только понятно, как сделано, а ты просто видишь болты и гайки, которыми всё скручено, это очень быстро перестает быть интересным. Прочитав одну-две книги понимаешь, чтó дальше, жаль на это время тратить. Я отвечаю только за себя и свои вкусы.
Ну вот Маркеса я перечитывал, Айтматова... Но это другое поколение, которое стояло на плечах предыдущего. А родство нынешних... я вот не понимаю, откуда они выросли, какие-то бескорневые, что ли. Их искусственное происхождение и дает плоды, на мой взгляд, искусственные и малосъедобные.

Книгу в том виде, в каком она есть, ожидает исчезновение, к сожалению. Но к сожалению для нас, потому что сейчас уже выросло поколение, которое по поводу исчезновения не будет испытывать...
Не помню, кто из великих сказал: «Я не знаю, чтó хорошего можно написать стальным пером».
Полагая, что завершена эпоха гусиных перьев, и литература на этом заканчивается.
Но она, как видите, не закончилась. Представьте, чтó с ним было бы, если бы он увидел компьютер.

То же самое происходит с изобразительным искусством, оно даже не называется «изобразительным», а contemporain [современным] искусством, слово «изобразительное» стыдливо убирается, потому что оно ничего не изображает.
То же самое будет происходить и с книгой. Сначала она заменится, так сказать, эрзацем электронным, а потом, наверное, найдется какая-то новая форма изложения своих литературных мыслей. То ли это будут аудиокниги, чтобы вообще не затрудняться – занимаясь чем-то одним еще и слушать, как сейчас слушают музыку.

Недавно... переключая каналы, искал новости, и нарвался на самое начало фильма «Летят журавли». И так на краешке кресла присев и просидел: сейчас еще вот это посмотрю, еще вот эту сцену посмотрю... и в результате посмотрел до конца. Я знаю, что эта картина очень многих перевернула и очень многих двинула заниматься кино. Потому что там все потрясающе: и как она снята Урусевским (Сергей Павлович Урусевский, 1908—1974, кинооператор), и как она сыграна, и даже какие-то архаизмы в сценарии... Тысячу раз повторенные Урусевсим приемы, то, что она черно-белая... и какие-то есть мизансцены, которые может быть сегодня кажутся наивными, но настолько всё органично в этой картине, что не то что ты прощаешь – она не нуждается ни в чьем прощении, - а это вот так, как должно быть.
Феллини всего люблю. Из наших очень люблю Данелии картины. Из старшего поколения прекрасные ранние фильмы Барнета, Довженко, «Земля», по-моему, просто потрясающая история.
Из более современных у Соловьева хорошие были картины, сейчас он немножко другое кино снимает; покойный Балабанов.
Из классики, которую хочется смотреть и пересматривать, это Феллини.
Тарковский – снимаю шляпу, но постояв некоторое время, шляпу снова надеваю... А вот Феллини и в меньшей степени Бергман, наверное, это то что хочется пересматривать.
Много, польское кино, «Декалог» Кесловского – я считаю, это просто явление.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...