Saturday, 22 September 2012

«Усы», реж. Эммануэль Каррер / Emmanuel Carrère La Moustache (2005)

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

“Being mad […] can mean acting as if one were sane.”

Садилась смотреть под вполне предсказуемые шуточки про «Зачем Володька сбрил усы? — У кого?»

Но уже на первых кадрах – когда пошли вступительные  титры на фоне темной воды под потрясающую музыку Филипа Гласса – охота шутить пропала, настроение изменилось кардинально.

Эммануэль Каррер (Emmanuel Carrère) – известный во Франции писатель, по его книгам снято несколько фильмов. Но в данном случае он впервые выступил как режиссер (в 2003 году им был снят фильм, но — документальный).
Поразительное для «пробы пера» мастерство! Каррер виртуозно рисует иллюстрацию к собственному роману, при помощи минимума средств погружая зрителя в разваливающийся мир и самосознание героя.

Необычный психологический опыт Каррера (офиц. сайт La Moustache, англ.) был показан на Каннском кинофестивале в 2005 году в категории 'Quinzaine des Réalisateurs' – среди необычных фильмов. Сравнительно короткая, но ёмкая история о рядовом парижском архитекторе Марке, который погружается в зловещий замкнутый круг утраты личности, после того как шутки ради решил сбрить свои усы.

После фильма прочла книгу, по которой он снят.
«Усы» (см. Class Trip & The Mustache) — книга потрясающая. Потрясающая — по тому, как стремительно и завораживающе развивается в ней действие, потрясающая — по своему финалу. Роман, в котором всего сто пятьдесят страниц, просто нокаутирует тебя».
- Джон Апдайк -
Выяснилось мимоходом, что по роману Каррера снят еще один незабываемый фильм.
Кстати, обе картины похожи по настроению — ощущению сгущающегося кошмара и безумия.

Гнетущее настроение возникает сразу, с первых кадров. Темная вода, прекрасная, но мрачно-тревожная музыка Филипа Гласса (Philip Glass, автор музыки к фильмам «Часы», «Скандальный дневник» и многим другим). 
Послушать: Philip Glass, Violin concerto - Youtube; Last FM.

...В начале истории видим благополучных супругов, с их просторной двухэтажной не загроможденной квартирой, сдержанно декорированной в серо-черно-белой гамме. Детей нет, проблем, похоже, тоже. Всё основательно, добротно, безупречно с точки зрения вкуса.
И среди этого благополучия Марк (Винсан Линдон / Vincent Lindon) решает пошалить – возможно, внести элемент чего-то диссонансного по отношению к ровной глади этого безмятежного мирка.

Перед вечеринкой у друзей Марк шутливо спрашивает у своей жены, Аньес (Эмманюэль Дево/ Emmanuelle Devos; в одной из рецензий понравилось замечание: Дево с её неизменным ликом женщин с полотен Пикассо):

«Чтó бы ты сказала, если бы я сбрил усы?
— Я тебя люблю и с усами! — откликнулась она. По правде сказать, она никогда не видела его иным. А женаты они были уже пять лет.»
(цитаты по роману Каррера)


Марк всё же решает изменить внешность — в конце концов, усы всегда можно отрастить заново! – игриво прячет от жены преображенное лицо...

«Он и сам не знал, чего ему больше хочется: чтобы Аньес пришла прямо сейчас или задержалась, дав ему время собраться с мыслями, осознать содеянное в его истинном значении, а именно как шутку — удачную или на худой конец глупую, над которой она посмеется вместе с ним. А может, и не посмеется, а притворится рассерженной, и это тоже будет забавно.»

Но далее происходит необъяснимое и непредвиденное: она ничего не замечает!
Не замечают затем Серж и Надя, супружеская пара — давние друзья.
За ужином Серж вспоминает давнюю историю, когда на отдыхе за городом Аньес повела себя не лучшим образом (старый дом, радиатор на полную мощность не включить, но она хитро натопила себе в комнате, выведя обогреватель из строя - все остальные вынуждены были спать в холоде). Однако Аньес категорически отрицала свою вину тогда – отрицает и теперь.

Марк, зная, что жена обожает шокирующие и подчас зловатые розыгрыши (именно эта сумасшедшинка в ней ему и нравится!), - сначала подозревает, что всё происходящее – отличный спектакль; восхищается актерскими способностями Аньес и друзей...

Но притворство затянулось. Диалоги становятся агрессивными. Марк сообщает жене, что её шутка уже не смешна. Жена отрицает очевидное.
«— Что это за история с усами?
— Аньес! — прошептал он. — Аньес, я их сбрил. Но это не страшно, они отрастут. Взгляни на меня, Аньес! Что с тобой творится?
Он твердил эти нежные, убаюкивающие слова, обнимая и целуя Аньес, но она опять вырвалась, глядя расширенными, испуганными глазами, совсем как недавно, в машине.
— Ты прекрасно знаешь, что никогда не носил усов! Прекрати это, умоляю! Пожалуйста, перестань! Это же полная бессмыслица, ты меня пугаешь, молчи!.. Зачем ты это делаешь?»

Он сошел с ума? Или это затянувшаяся шутка, подстроенная Аньес? А были ли у него усы? Не игра ли это его собственного воображения? Марк растерян и раздавлен возникшим вдруг и ниоткуда ужасом.

Книга подчеркивает, что Аньес – патологическая лгунья; из-за этого дольше сохраняется напряженное непонимание.

Вскоре Аньес взрывается: да не было у тебя никогда никаких усов!
«Встав и порывшись в ящике секретера, он извлек оттуда пачку фотографий, сделанных во время последнего отпуска. На большинстве снимков они были вдвоем.
— Ну что? — спросил он, протянув ей один из них.
Аньес бросила взгляд на фотографию, затем на мужа и вернула ему снимок.
Он посмотрел еще раз: да, это он самый, в пестрой летней рубашке, с волосами, облепившими потный лоб, улыбающийся и — усатый.
— Ну так что же? — повторил он.
Аньес, в свою очередь, прикрыла глаза, затем, подняв их, устало ответила:
— Не вижу никаких доказательств.»

На следующий день отсутствия усов не заметили коллеги Марка... и бармен в кафешке по соседству.

«Возможно ли, что они просто ничего не заметили? Несколько отлучек в туалет и долгое изучение своего лица перед зеркалом над раковиной убедили его, что ни рассеянный, ни близорукий человек — а они отнюдь не были таковыми, эти его друзья, с которыми он работал бок о бок вот уже два года и часто виделся помимо службы, — не мог бы не заметить перемену в его внешности.»
События закручиваются в воронку кошмара, спиралью затягивающего главного героя и зрителя... Смехотворный будничный поступок – подумаешь, сбрил усы! – вдруг делает Марка посторонним, невидимым, стирает его, лишает личности.

«Она встала, пошла в спальню и вынесла оттуда целую кучу цветных фотографий, которые положила на ковер рядом с подносом. Слава богу; значит, она их не уничтожила. Он начал перебирать снимки, без всякого усилия, с первого же взгляда вспоминая, где они были сделаны: за городом, у родителей Аньес, на Гваделупе... Фотографии с Явы, разумеется, отсутствовали, но и на всех остальных, что он держал в руках, у него были усы. Он протянул ей одну из них.
— Я хочу только одного: услышать, как ты скажешь, что здесь у меня нет усов. И на этом покончим. Ну, скажи, не бойся! — настаивал он. — По крайней мере, все станет ясно.
— Нет, у тебя нет усов на этом фото.
— И на других тоже?
— И на других тоже.
— Прекрасно!
Откинув голову на спинку дивана, он зажмурил глаза».

То, что началось как шутка («ведь это была просто шутка, бездумно заданный вопрос и столь же бездумный ответ») скоро превратилось в масштабный метафизический кошмар.
Рушатся не только рамки личности, отношения с женой – но и границы реальности.

Заурядный человек внутри вполне банального пространства внезапно оказывается перед странным происшествием. Как результат, он постепенно осознаёт своё одиночество, инаковость, даже маргинальность, исключающую, выталкивающую его из привычного мира, из рутины – в иное измерение, другое пространство, по ту сторону зеркала и рассудка, где он теряет свою личность и жизнь.
Из эссе: Segments of Madness in Emmanuel Carrère’s La Moustache

Марк мчится к мусорным бакам внизу – выкапывает остатки своих усов, приносит их в качестве вещественного доказательства жене...

«Странно, как легко опознать собственные отходы!» — подумал он, созерцая пустые баночки из-под йогурта и скомканную фольгу от быстрозамороженных ужинов — мусор людей с богемными привычками, редко питающихся у себя дома. Это наблюдение вызвало у него легкий прилив социальной гордости: сам-то он человек солидный, устойчивый, домашний, ведущий нормальный образ жизни!
Сумасшествие сгущается: друзей-супругов не существует...
«— Слушай, может, заодно отменим визит Сержа и Вероники [в фильме имя подруги - Надя]? Я предпочел бы не видеть их сегодня.
— Отменить... кого?
Мир распадался, рушился.»

...отец, сообщение которого на автоответчике (приглашение на еженедельный обед) Марк только что стер – умер год назад...
«— И десять минут назад ты звонила моим родителям — предупредить, что мы не придем к ним сегодня обедать?
— Да, звонила... твоей матери.
— Не матери, а родителям; ведь мы всегда обедаем у них по воскресеньям, так ведь?
— Твой отец умер, — тихо сказала Аньес. — В прошлом году.
...катастрофа внезапно приняла другой оттенок: сейчас он страдал не столько от очередного, пусть и ужасного, провала памяти, сколько от известия о смерти отца, от сознания, что никогда больше не увидит его, что в действительности он уже год как его не видел! Но ведь он явственно помнил обед у родителей в прошлое воскресенье! И еще — голос отца, вчера, на автоответчике. Голос, который он сам же и стер.»

Эти известия, сообщаемые ему Аньес, разбивают остатки реальности в осколки... Жена напугана и советуется с коллегой Марка по поводу психбольницы для супруга…

«...пациент, уверенный в том, что он десять лет носил усы, провел отпуск на Яве, считал живым своего отца, имел друзей по фамилии Шеффер, тогда как супруга терпеливо разъясняла ему, что все не так, что он всегда ходил бритым, что они никогда не были на Яве, а его отец умер год назад, и эта кончина сильно потрясла его.»

Как кошмарный сон – поездка в залитом потоками дождя такси, сквозь окна которого ничего не разглядеть; неузнаваение мест, где родился – тщетный поиск и забытый номер дома родителей...


Запомнился эпизод: измученный Марк, свернувшийся в постели, спирально кружится – проваливаясь в снотворное забытье (Аньес дала таблетку) – превращаясь в картинку вертящегося окошка стиральной машинки...

«Солнце пробивалось сквозь опущенные жалюзи, в доме стояла тишина, и только где-то в отдалении слабо жужжала стиральная машина. Его успокаивал этот образ — медленное, вялое вращение белья, видное через круглое окошечко. Хотел бы он вот так же, долго и тщательно, прополаскивать свои больные мозги!»

Первая часть фильма подобно барабану стиральной машинки закручивает героя и зрителя в вихре кошмара, вращаясь всё быстрее.

Впечатляющая, полная символов, загадочная вторая часть картины – происходящее в Гонконге.

«Взглянув на план, развернутый спортивной дамой, он понял, что часть города находится перед ним, на острове, а остальное на материке, примерно как Манхэттен и Нью-Йорк, и что он выбрал себе отель на материковой половине, иначе говоря, в Каулунге. Остров с берегом связывали катера, которыми люди пользовались так же, как в других местах ездят на метро. Замешавшись в толпу, он направился вместе с ней к причалу, купил билет, дождался прибытия очередного катера и, как только матрос выпустил пассажиров и открыл проход, первым вошел на палубу.
Коротенькое морское путешествие настолько понравилось ему, что, прибыв на остров, он решил не выходить, а плыть обратно, не покидая своего места; когда же матрос знаком попросил его сойти, подчинился, но тотчас опять купил билет и вернулся на катер.


Проделав этот маршрут в оба конца трижды и полностью освоившись, он наконец уразумел, что вовсе не обязательно каждый раз брать билет на причале — достаточно просто сунуть в щель турникета монетку в 50 центов, и, покупая билет последний раз, он наменял их столько, чтобы хватило до самого закрытия переправы — правда, он не узнал, когда это будет. Затем он обнаружил еще одну интересную особенность суденышка, а именно его полную обратимость: нос ничем не отличался от кормы, и на берегу невозможно было бы определить, где у него перед, где зад. Даже сиденья по желанию можно было перекидывать в любую сторону одним движением руки.»

Бесцельные блуждания потерянного – исчезнувшего? – Марка; нескончаемые поездки на пароме туда и обратно – немедленная ассоциация: это же Лета или Стикс; река забвения или река мертвых...
Добавить снова и снова накатывающую тревожными волнами музыку Филипа Гласса – незабываемое переживание.

«Это там он был один против всех, один-единственный, твердо знавший, что у него имелись усы, и отец, и память, которых его вздумали лишить, а здесь эти частности никого не волнуют, от него только и требуется, что уплатить за проезд, а дальше — катайся сколько влезет!»

Эммануэль Каррер мастерски воплощает свой написанный за 20 лет до этого роман - в визуальные образы. Киноистория показалась мне даже более захватывающей, чем книга – кроме, разве, незабываемого книжного финала, который в киноверсии изменен на менее шокирующий и более поэтичный.

Эммануэль Каррер, интервью 2001 года:
«Когда меня спрашивают, какого рода романы вы пишете, я могу сказать, что это не детектив, не научная фантастика. Это книги, рассказывающие о том, что появляется в голове человека, когда что-то меняется в жизни. Например, «Усы» — про французского яппи, благополучного парижанина. Однажды он ради шутки решает сбрить усы, но ни жена, ни друзья ничего не замечают. Герой находится перед ужасным выбором: или это заговор, или он сошел с ума».

Самыми простыми средствами, минимумом действия - автор совершает полное погружение в состояние ночного кошмара; отличная игра Линдона, хороша Дево со своим пикассовским лицом.
Всё минималистично, как-то очищенно, подобно японской поэзии - и тем более впечатляюще.

«Он выключил кондиционер -- один из тех громоздких, похожих на телевизор ящиков, что уродовали своими ржавыми задниками обшарпанный фасад гостиницы...»

Сквозной мотив воды. Вода как затапливающее безумие, которое туманит сознание; как забвение, путающее, стирающее важные детали – или тебя самого, - из памяти, подобно Лете или Стиксу...
Фильм открывает изображение угрожающих, мрачных темных ночных вод...
Следующая сцена – Марк погружается в ванну, снова плеск воды.
Позже по ходу событий Марк спасается бегством из дома – он мчится в носках (в спешке не стал возиться с обувью) под ливнем, потом заскакивает в такси...
В завершение фильма – снова океанские воды, когда Марк совершает свои нескончаемые переезды на пароме в Гонконге... Он словно мечется между двух миров внутри своего неведомого чистилища. В финале – словно повторение кадров из начала фильма: темные воды, в которых тонет не отправленная открытка, адресованная Аньес...

Нельзя не колебаться меж двух истолкований, двух параллельных прочтений: либо безумен Марк, либо все остальные.
Зритель соскальзывает в безумие (если это оно), - или в отчуждение и отчаяние вместе с протагонистом. Мы видим мир таким, каким видит он. Мы видим, что он усат и что он сбривает эти усы. Фотографии из отпуска подтверждают его уверенность: там он усат. Но жене это не кажется очевидным.
А жуткий зеленый пиджак с узором из листьев, который для Марка выбрала Аньес, и о котором она же в конце фильма удивленно спрашивает: «Откуда эта гадость?» А Серж с Надей – друзья, у которых ужинали? Мы ведь их видели, они существуют. А отец Марка? Жив он, или нет? Что-то в восприятии, в мире Марка ломается, нарушается – соответственно, и в нашем тоже.

Открытка, адресованная жене, превращается в якорь, держащий, отмечающий настоящий, реальный момент; в указатель последовательности происходящего. На пароме Марк видит хихикающих школьниц, он реагирует на окружающих, он здесь, в реальном мире.
А потом – Гонконг или Бали? Сейчас или 15 лет назад, с тех старых фотографий? Внезапно появляется Аньес – как ни в чем не бывало, словно продолжая прерванный разговор. Но у Марка – та самая открытка с видом Гонконга, которую он так и не отправил. Значит, безумен не он? Тогда описанный кошмар еще мрачнее. Лежащий во тьме без сна Марк с широко открытыми от ужаса глазами, кажется, вполне это осознаёт.


...В отношениях Марка и Аньес всегда присутствовало недоверие – вызванное её вечной тягой к более или менее невинной лжи и актерству. И при первом случае – даже таком смехотворном, как сбритые усы, - снежным комом стремительно нарастает кризис в отношениях пары, начавшись, по фразе из книги, как «диалог глухих».
В фильме, как и в романе, до конца не вполне понятно: то ли Аньес (злоумышленно или нет) манипулирует мужем, то ли он и правда сошел с ума, лишившись знаковых для себя усов. Тот же мотив, что и в «Сопернике» - люди не слышат другу друга, и это нормально.

Кроме того – перелом, кризис утраты индивидуальности. Что из происходящего реально, а что – плод воображения Марка? Кто объяснит? Он остался наедине со своим кошмаром. На старых фотографиях он усат, он всю взрослую жизнь носил усы; вот волоски сбритых усов... Но, может, только он сам видит свою усатость? А кто такая Аньес? Злобная шутница, издевающаяся над мужем? Или любящая женщина, испуганная тем, что с ним происходит?
Кажется, Каррер приходит к выводу, что вопрошание – единственный возможный ответ. Приглаженные и причесанные логические ответы не скажут всей правды.

«Усы» – фильм, после просмотра которого остаётся масса вопросов. А также необходимость ответить на них. Хотя бы попытаться. И посмотреть фильм заново.
Мне фильм понравился – завораживающий кошмар, в котором рискует оказаться каждый; визуальная метафизическая загадка.

UPD Эммануэль Каррер: интервью о фильме

Saturday, 8 September 2012

Олег Даль «Наедине с тобою, брат...» и «На стихи Пушкина»/Oleg Dal' reciter

«Наедине с тобою, брат...» (моноспектакль по стихотворениям М. Лермонтова)
[послушать можно здесь]
Музыкальнее оформление О. Даля
В композиции звучат произведения А. Вивальди, И. С. Баха, Б. Марчелло, Ф. Тарреги, Е. Ларичева, В. Германа

Эта неизвестная работа Олега Ивановича Даля (1941 — 1981) — пример художественной самодеятельности самого высокого порядка.
Не будучи профессиональным автором, режиссером, музыкальным оформителем, он однажды дерзко соединил все эти качества в едином стремительном порыве. Как это произошло? Какие силы двигали и управляли большим артистом, который в один из осенних вечеров 1980 года вдруг закрылся в своей комнате, как бы воспарившей на сёмнадцатиэтажную высоту над вечерним Арбатом, и остался наедине с самим собой и маленьким магнитофоном, которому и высказал все, чем был переполнен, мечтая создать большой моноспектакль по произведениям любимого поэта — Лермонтова. Наверное, такие же силы заставляют людей писать стихи, музыку, чудесные картины — силы, которые бьют тайным ключом, волнуют, захватывают художника.
Трудно представить, что конкретного сценария не было! Были, по сути, только список стихотворений и прикидки.

...Словно оказавшись в мире своей выстраданной мечты, он пытается осмыслить вслух этот «призрачный мир» и, как бы воображая действие на условной сцене, неторопливо поясняет его и читает свои любимые стихи. Или нет, не читает, а, кажется, переживает их вместе с поэтом... Любимые стихи под любимую музыку — он находил ее в кипе любимых пластинок сразу и единственно верно для себя. Он не стеснялся технической примитивности, работая с магнитофоном и проигрывателем. Он действовал трогательно несовершенно, но зато свободно и уверенно: он творил.
Чудом уцелевшая кассета обнаружилась в его домашнем архиве случайно, уже тогда, когда художника не было. Эта драгоценная запись и послужила материалом для невероятно сложной, но увлекательнейшей работы мастеров звукозаписи, результатом которой стала эта пластинка.
Сергей Филиппов

* * *
Неведомая сила

Дар читать стихи — особый и редкий дар, как играть на фортепиано или на скрипке, как писать стихи. Однако сколько людей пишут и печатают зарифмованные слова, сколько людей постоянно терзают рояль и перепиливают виолу и какое количество актеров ежедневно читают чужие, именно чужие для себя по духу стихи. Причем последнее, казалось бы, делать легче всего. В самом деле, каждый грамотный школьник, не говоря уже о дипломированном актере, обязан прочесть наизусть стихотворения Пушкина и Лермонтова. И однако, быть Исполнителем стихов — редчайшее свойство.

Н. В. Гоголь писал: «Прочесть, как следует, произведение лирическое — вовсе не безделица: для этого нужно долго его изучать; нужно разделить искренно с поэтом высокое ощущение, наполнявшее его душу; нужно душою и сердцем почувствовать всякое слово его — и тогда уже выступать на публичное его чтение. Чтение это будет вовсе не крикливое, не в жару и горячке. Напротив, оно может быть даже очень спокойное, но в голосе чтеца послышится неведомая сила, свидетель истинно растроганного внутреннего состояния. Сила эта сообщится всем и произведет чудо: потрясутся и те, которые не потрясались никогда от звуков поэзии».

Неведомая сила слышится в чтении Олега Даля. Он душою и сердцем чувствовал поэзию вообще, а поэзию М. Ю. Лермонтова особенно. Его внутренний мир легко резонирует на настрой музыки трагических, философских, лирических стихов поэта. Не случайно Олег Даль сыграл и лермонтовского Печорина в телевизионном спектакле «Страницы журнала Печорина».
Олег Даль был актером безграничных возможностей. И чем протяженней временное расстояние от жизни рядом с ним до жизни с памятью о нем, тем отчетливее я это сознаю...

Когда я воображал, что поставлю «Гамлета» или «Моцарта и Сальери», я всегда видел его Гамлетом и Моцартом, при этом он мог бы быть блистательным Хлестаковым или Труффальдино! Вот таким был Олег Даль!
«Пластинки глупенькое чудо», как сказано у Б. Ахмадулиной, доносит до нас только малую толику Олега, но и она значительна, как малая часть значительного явления...
Всё это и впрямь похоже на чудо.
Представим себе Олега Даля сидящим у себя дома и сочиняющим вслух перед домашним магнитофоном некий будущий спектакль по стихам М. Ю. Лермонтова... Олега нет, а спектакль есть.
Вот уж, действительно, как тут не вспомнить Тютчева, современника Лермонтова: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется... и нам сочувствие дается, как нам дается благодать».
Олег! Мы тебя слушаем. Начинай.
Михаил Козаков
1980 год
[вебсайт фирмы Мелодия похоронил Даля на год раньше?]

* * *
Уже одно название этой публикации - «Наедине с тобою, брат» - представляется мне знаковым. Несомненно, что в процесс появления этого материала вмешалась судьба. Записывая стихи М. Ю. Лермонтова, Олег Даль был именно наедине с поэтом, с музыкой, которую избрал стать участницей свершения чуда.
Происходило это за год до смерти актёра.
Кассета, записанная дома на бытовой магнитофон, была впоследствии случайно обнаружена и легла в основу данной пластинки.
Хочется сказать отдельное спасибо мастерам звукозаписи, благодаря которым в изумительном качестве мы можем услышать невероятное актёрское прочтение давно знакомых нам стихотворений. В исполнении Даля нет лишнего пафоса, надрыва, какого-либо особенного профессионального приёма. Создаётся впечатление, что голосом Олега Даля говорит с нами сам автор - настолько тонко чувствует актёр все болевые точки человека, написавшего произносимые им слова.
Мне представляется, что здесь имел место эффект некоего мистического проникновения. Олег Даль прожил немногим дольше Лермонтова, и, видимо, сам ощущал и хотел донести до слушателя необыкновенную свою связь с убитым на дуэли стихотворцем. Даль, конечно, не стал жертвой бретёра, но у него была своя дуэль - дуэль с жизнью, в которой ему было тесно. И этот поединок закончился так же трагически - в 40 лет Олега Даля не стало. Может, поэтому в его моноспектакле нет ни одного пустого или праздного звука - там всё правда, способная коснуться души человека, у которого появилась счастливая возможность услышать это послание.

И. Кокорева «Территория культуры» (№13, 2006)

* * *
из статьи:

...По какому праву в анонсе к аудиокниге «Наедине с тобою, брат» говорится о «трогательно неумелой работе» того, кто, «не будучи профессиональным сценаристом, режиссером ...»? Это кто это «не будучи»?!
В работе над композицией по М. Ю. Лермонтову Олег Иванович ориентировался на архив блистательного специалиста по М. Ю. Лермонтову профессора Б. М. Эйхенбаума. Архив находился дома (теща О. Даля – дочь Бориса Михайловича).
Оказывается, актер записал 10 стихотворений «однажды для себя» (?), да еще «осенним (?) вечером».
Магнитофонная запись сделана между 10 и 15 апреля – сведения опубликованы.

Кассета - рабочая проработка (включая мизансцены, музыкальное и световое оформление) спектакля, который Даль готовил для зала им. П. И. Чайковского. Спектакль включили в абонемент Гос. филармонии на 1981 год – не успел узнать. Кто знает, сообщи ему администраторы на недельку раньше, может, сердце крепче оказалось бы.

Через полгода после смерти актера кассету реанимировали те, кто понимал, с материалом какого уровня имеют дело. Первоначально радио-спектакль, затем выпущена пластинка с последующими переизданиями на других носителях.

* * *
Елизавета Алексеевна Даль, из интервью радиостанции "Эхо Москвы", 2002 год

Е. Даль: …мы еще были в Ленинграде, может быть, еще до моего знакомства с ним, его просили почитать, приглашали. Он всегда говорил: «Я не читаю стихов, я не умею».
Однажды, в начале 70-х годов он на телевидении прочитал Пушкина, немножечко, и у него получилось. Потом был большой-большой перерыв, а потом так случилось, что мы были в Пушкинских горах, и нас оттуда буквально выставили, потому что приехала делегация работников культуры, нужны были места в гостинице, в ресторане не кормили, а кормили этих делегатов красной икрой, а нас не могли даже супом покормить. И Олег в этих случаях был совершенно категоричен, он влетел в номер, сказал - собирай вещи, мы уехали. И мы пробыли там вместо недели, которая у нас была, три дня. И, значит, пришлось убраться.

А спустя много лет, в 78 году ему предложили, -- «горящие» деньги были в музыкальной редакции, -- ему предложили сняться «на стихи Пушкина». Поскольку музредакция, значит, были романсы в исполнении известных и очень хороших певцов. И, значит, вперемешку со стихами. И Олег уехал - с замечательным совершенно человеком, который был в свое время оператором на фильме «Вариант Омега», а потом сделался режиссером телевидения, это Володя Трофимов, он ему предложил, и я ему страшно благодарна, потому что Олег снова встретился с Пушкиным.


И они сделали этот фильм, и Володя рассказывал, что первую неделю Олег не мог ничего, потому что он трепетно ходил по этим комнатам, и он не мог брать в руки вещи, которые даже не были подлинными, но все равно…

А потом он привык, и вот, сделал этот фильм, прочитал эти стихи без всякого грима совершенно. А временами, как мне кажется, он так похож на Пушкина там. И даже Миша Козаков, который обычно гримируется, посмотрев, сказал моей маме: как можно быть так похожим на Пушкина? У него это получалось, он «залезал» в своего героя, тем более, кумира, Пушкин для него был всё.

И вот так от Пушкина он вдруг кинулся к Лермонтову. Очевидно, я думаю, в подсознании было это ощущение близкого конца, трагедии. Вот что-то в подсознании, я много раз это замечала, у меня есть на этот счет много всяких предположений. Хотя он, -- как тогда были слухи по Москве, что он покончил жизнь самоубийством -- нет-нет, он слишком любил жизнь. И никогда бы такого греха не совершил, он был человеком верующим.

(на фото - кабинет О. Даля)

Он кинулся к Лермонтову, и это было удивительно, потому что ему подарили плохонький советский магнитофон.

К. Л. Он дома записывал, да?
Е. Д. Дома, да, в своем кабинете.

К. Л. Просто придумал целый спектакль?
Е. Д. Да, не понимая ничего в технике, но он сумел сделать перезапись, - то, что мы называем перезаписью, киношники, т.е. записать сразу стихи и музыку. Он ставил пластинку, он садился в кресло, там, на оригинале, который у меня хранится, ложечкой он размешивает кофе и зажигает сигарету, и он прочитал под любимую свою музыку, прочитал те стихи, они были у него уже выбраны. И сделал этот моноспектакль.
Сначала он сделал без музыки, прочитал нам с Олечкой. Сначала, еще до этого, он прочитал «Мцыри». У него была одна кассета, тогда было не купить, к магнитофону прилагалась кассета. Он записал «Мцыри» так, что я… просто у меня слезы катились.
К. Л. Он наизусть читал?
Е. Д. Нет, он... подглядывая, вот так бы я сказала. А потом он записал вот этот вот спектакль сначала без музыки, потом опять стер, и потом уже записал вот с этими пластинками, которые потом так здорово расшифровал Сережа Филиппов, и очень много работал с этой пленкой. Если бы не он, не было бы ни этих дисков, ни пластинок, ни кассет, ничего. И когда Олега не стало…
...я знала его способность всё стирать: сделал и стер, роль сыграл и забыл, у него не было такого: я люблю свою вот эту роль; он считал, что роль надо забыть, а любить следующую. И также тут. И лежала эта кассета, и стоял этот магнитофон, и я боялась. Во-первых, я боялась услышать голос, Олега нет, и вдруг, если он не стер, я услышу его голос, и что со мной будет. Я еще не знала, как это бывает. Во-вторых, я боялась, что я не услышу голос, что он стер. И вот перед 40 днями я все-таки тихонечко, чтобы не слышала Олечка, заперлась в кабинете и послушала, и услышала голос, и поняла, что есть, и на 40 дней пришло очень-очень много народу, человек 50, я не преувеличиваю, актеров масса.
И вот мы сидели в кабинете, у нас выходят окна так же, как у вас, на Красную площадь, на все вот это красивое. Вечерело, я поставила эту пленку, тоже я ее первый раз слушала.

У меня слов нет, я рассказать не могу, что тогда… это было так близко тогда...
Ия Саввина сказала, спустя какое-то время: «Мне стыдно, но я сегодня Лермонтова для себя открыла, я приду домой и буду читать его».

Вот так он пошел к стихам, он их читал, не декламировал, это было что-то другое... Потом была радиопередача, когда уже вышла пластинка, и редактор, которая делала, прибежала ко мне спустя какое-то время, и говорит: «Лиза, Вы знаете, я не могла удержаться. Дело в том, что пришло столько писем. Все письма почти одинаково начинаются временем, т.е. почти сразу после передачи. И «никогда в жизни не писал на радио», «никогда в жизни не писала на радио», «пожалуйста, повторите, мы хотим записать». И ее в такой степени это потрясло, что когда дали повтор передачи, она под копирку на вот эту пачку писем -- дала короткий ответ «тогда-то, на такой-то волне будет повтор этой передачи».

Thursday, 6 September 2012

Олег Даль: Вернуться к себе.../ about Oleg Dal'

из статьи, Искусство кино:

Дурашливый шут с глазами, полными слез. Вечный мальчик с недетским потухшим взором. Искрометный ловец жизни, дошедший до крайней степени отчаяния…

Непонятно вообще, как он жил. С таким тягостным надрывом в душе, накрытый тяжелой волной депрессии, от которой его смогла освободить только смерть. Уныло бредущий по замкнутому кругу: отчаяние — алкоголь — отчаяние, он не находил успокоения нигде.

Его травили, его запрещали снимать, фильмы с его участием фатально оседали на полке или шли малым экраном. Однако находились упрямые режиссеры, отстаивавшие именно Даля и не желавшие снимать никого, кроме него. Их упрямство вознаграждалось точным попаданием в образ: он был из тех незаменимых, которые, вопреки расхожему утверждению, все же есть.

Развинченные и опустошенные души, весьма неохотно срывающиеся на откровенность, открывались Олегу Далю, как родному, словно приняв его за своего. И до конца непонятно, кто кого выбирал — он своих героев или они — его.
Многие говорили, что он не играл, а жил в роли.

...Для актера вообще редко находились роли, адекватные его потенциалу. Из почти сорока киноработ не наберется и десятка тех, которыми он был удовлетворен.

А между тем его талант был многогранен. Олег Даль органично вписывался и в сказочные роли — он был любимым актером Надежды Кошеверовой («Старая, старая сказка», «Тень», «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил»). Возможно, потому что под слоем надломленности и одиночества в нем сохранилось немало детского. Писатель Виктор Конецкий застал однажды Даля сидящим на трехколесном велосипеде: тот не желал отдавать его соседскому мальчишке. В другой раз он прыгнул в воду прямо в одежде и ботинках, спасаясь от поклонниц, чьей бесцеремонной назойливости не выносил. Потрясенный фильмом Сергея Соловьева «Сто дней после детства», он написал по-детски искреннюю и пронзительную рецензию — взрослые стесняются так писать, боясь показаться излишне сентиментальными. Даль не боялся: Надежда Кошеверова вспоминала, что когда во время съемок фильма погибла лошадь, он плакал, как ребенок.

На съемках в Михайловском, осторожно взяв в руки пушкинские дуэльные пистолеты, он обронил: «В те времена я бы и до двадцати не дотянул… Пришлось бы через день драться…»

* * *
Галаджева Н. П., из книги об артисте:

В 1980 году он писал режиссеру И. Е. Хейфицу: «После Володи [о Высоцком] останутся его песни. После меня – фильмы».

С начала работы в кино он взял за правило - не браться за несколько фильмов одновременно. Каждая роль, каждый персонаж воспринимался им как событие - событие собственного актерского и человеческого существования.
Владимир Мотыль пригласил Даля на главную роль в свой фильм «Женя, Женечка и "катюша"». Он вспоминает:
«Олег держался с большим достоинством... Он внимательно слушал, на вопросы отвечал кратко, взвешивая слова, за которыми угадывался снисходительный подтекст: "Роль вроде бы неплохая. Если сойдемся в позициях, может быть, и соглашусь..." В то время как большинство спешило немедленно угодить режиссеру и с готовностью следовало за предложенным рисунком, Даль долго противился надевать костюм с чужого плеча. Понадобилось время, пока режиссерское виденье слилось с его собственным, пока характер персонажа стал его второй натурой».

...профессиональные качества всегда находились в непосредственной зависимости от его характера и способа существования в искусстве. Даль прекрасно пел. Сам он считал себя прежде всего драматическим актером и свой музыкальный дар «не продавал» - ни на радио, ни на телевиденье, ни на пластинки. На просьбу спеть, как правило, отвечал: «Я не пою».

...Не поет его голосом только Крестовский, герой фильма «Земля Санникова». Сохранились фонограммы, даже два варианта. На одном из них в промежутке между двумя песнями слышна сердитая реплика артиста: «Кабацкая песня - дубль четвертый!» Раз за разом режиссер и композитор заставляли Даля перезаписывать эти песни. Кончилось тем, что ему всё это надоело. Он сказал, что все уже спел и сыграл, и наотрез отказался что-либо переделывать. Песни в фильме спел О. Анофриев. Отказался Даль пойти и настоять, чтобы песни были оставлены за ним.

В быту Даль обладал «пикирующим» чувством юмора. Эфрос определил его характер как «смесь жирафенка с пантерой».

В 1978 году он писал режиссеру А. Эфросу:
«Время уже не бежит, а летит. Определяется человек, определяется его сущность - и тут я согласен с Делакруа, который сказал примерно следующее: вот когда человек рождается, он и есть тот самый чистый и истинный человек. Потом жизнь накладывает на него различные наслоения, и его задача в течение жизни - сбросить с себя все наносное - и вернуться к себе, к своей истинной сущности».

Встреча с одним из самых трагических русских поэтов стала для Даля откровением. Она потрясла родством душ, мыслей, непониманием современников. Гений Лермонтова перешагнул через время...


* * *
из эссе: Олег Даль. Наверное, он был волшебником

Что особенного в Олеге Дале? Почему никому не удаётся написать о нём так, чтобы слова аккомпанировали игре? Математически точный ритм, безупречное попадание в стилистику. Крупный план – отдельное произведение искусства. Он обладал органикой, интуицией и обаянием иного измерения. Нет швов актерской вышивки.

В качестве иллюстраций выбрала одну состоявшуюся работу Даля (эфросовский Печорин) и две фотопробы (вверху - на роль Пети Ростова в бондарчуковской «Войне и мире», а вторая - к роли Теодоро из «Собаки на сене» Яна Фрида 1977 года. Тот самый, которого в результате сыграл Михаил Боярский. Теодоро мог бы быть таким).

В дневниках всё просто. Видимо, для него простота и естественность тоже когда-то стала откровением. В записях разных лет цитируется одна и та же фраза Хемингуэя:
«В то время я начинал писать, и самое трудное для меня, помимо ясного сознания того, что действительно чувствуешь, а не того, что полагается чувствовать и что тебе внушено, было изображение самого факта, тех вещей и явлений, которые вызывают испытываемые чувства».
В какой-то год процитировал, а следом пронумеровал:
1 – «выделить истинное ощущение и не спутать его с тем, что полагается чувствовать, или с тем, что тебе внушено».
2 – «изобразить сам факт, который вызывает эти подлинные чувства».
3 – «и главная задача – «проникнуть в самую суть явлений».

Всё же почему то, что пролетает мимо у других, цепляет у Даля?
Глупо рассуждать о диапазоне возможностей, форме актёрского существования, зато после каждого эпизода хочется, чтобы эпизод немедленно повторили: тянет рассмотреть, как он это делает.

...Чересчур соблазнительно защёлкнуть железную маску мифа на лице живого человека. Однако, вся эта кухня относится к стереотипу, который способен сыграть крайне дурную шутку.
Куда не кинь взор, спекуляция на спекуляции.
Про интеллектуала и суперпрофессионала рассказывают снисходительно, словно про подростка, записавшего пару-тройку клипов.
Его считали близким ПО ДУХУ грандиозные филологи. Он стал родным семье Шкловских, на похоронах Виктор Борисович был «слепым от горя». Ираклий Андронников (как бы к нему ни относиться) искренне считал, что только Олегу Далю можно доверить чтение Лермонтова. [Ираклий Луарсабович Андроников (1908-1990) - писатель, литературовед, чтец, диктор телевидения, тележурналист. Благодаря влиянию Б. М. Эйхенбаума занялся пристальным изучением творчества М. Ю. Лермонтова, автор и ведущий телепередач на лермоновскую тему. - Е.К.] Виктор Конецкий, Вениамин Каверин - многолетние друзья.
Даже не хочу вспоминать позорные теле-передачи 2006 года (60 лет со дня рождения и 25 лет со дня смерти).
А кое-что из длительного пользования?
[об ошибках в статьях к аудио-альбому «Наедине с тобою, брат»...]

Даль был закрытым человеком. Что уж такого скандального именно в нем?
Пил? Бил? Играл не в тех пьесах, в которых хотелось драматургу, а в тех, в которых драматургу не хотелось? Пил не с тобой. Бил не тебя. Если на вопрос, почему он не сыграл в данной пьесе, актер ответил один раз и закрыл для себя тему, а драматург продолжает при каждом удобном случае рассказывать через 25 лет после событий, это – проблема драматурга, а не актера.
Его называют человеком непрофессиональным с точки зрения производственного процесса.
Знаете, Олег Даль был разным.
...Но тот, кто его публично упрекал в ненадежности, не раз сам лежал в стельку пьяным за вешалками в гардеробе Министерства культуры СССР за пять минут до худсовета. Не ставлю задачей анализировать личности тех, кого имею в виду, Большие художники. Однако живые люди. Наплевать и забыть в ту же секунду, если бы не наговаривали под журналистский диктофон, если бы публично не упрекали друга, в чем сами грешны.

Горько, когда коллеги Олега Даля говорят о неудачах того или иного проекта, напрямую увязывая это только с ним. Типичный случай – «Принц Флоризель». Невнятный по всем позициям продукт. Сериями назвать нельзя - разномастные куски, плохо сочетающиеся друг с другом. Что говорят? Одни двадцать лет муссируют скандал, когда Даль пытался уйти из проекта по причине невразумительной режиссуры и чудовищного художественного оформления. Другие двадцать лет упрекают Даля за то, что не дотянул до своего уровня и лишь в конце фильма снял клоунский парик.
Господа хорошие, определитесь. Когда драгоценные камни чистой воды и редкой огранки используют в бижутерии, то они, составив контраст со всем остальным, делают бижутерию нелепой. Именно это произошло с работами Игоря Дмитриева, Донатаса Баниониса, Любови Полищук и Олега Даля в «Флоризеле».

Гениями не становятся через ... лет после смерти.
Олег Иванович Даль человеком был живым. Кто спорит, сложным.
Про него наслушалась столько, что боялась книгу воспоминаний в руки взять...
Да, читать некоторые страницы мучительно. Однако дневники бывают разные. Кто-то фиксирует все события жизни, создавая панораму. Другие записывают лишь то, что нуждается в проработке. Светлые моменты проживаются вместе с родными и друзьями. Дневник превращается в лабораторию, где переплавляются невысказанные мысли, пока не оформившиеся идеи. Прячутся непростые ситуации, чтобы не обрушить лавину горечи на близких. Если такой дневник не уничтожить, то посторонним откроется многолетний тромб боли. Но ведь это далеко не вся жизнь.
Не нам судить, насколько фатальным является тот или иной период. Грешно и нелепо дописывать за Творца судьбу человека.
Все мы на виду: знакомые, малознакомые и незнакомые комментируют, обижаются, выдают собственные версии наших поступков. По большому счёту, важно мнение совсем немногих.

Его жена сказала: «Он умел делать меня очень счастливой».
Елизавета Алексеевна Даль (1937-2003) пережила мужа на 22 года и умерла за четыре дня до его очередного дня рожденья.

Через 18 лет после смерти Олега Ивановича и за год до собственной О. Б. Эйхенбаум написала воспоминания «Горькая память» - двести страниц нежности:
«Это был удивительный человек: умный, изящный, красивый, добрый, с большим чувством юмора – и талантливый!...
Я себя с ним чувствовала очень легко, хотя понимала..., что он абсолютно незаурядный человек...».
[Ольга Борисовна Эйхенбаум (9 октября 1912 - 8 августа 1999), в Москве работала в музее А. С. Пушкина - тот, что рядом с одноименным музеем изобразительных искусств]

Ольга Борисовна и Елизавета Алексеевна говорят не просто о дорогом человеке – о человеке сложного характера. Более того, хроническом алкоголике со всеми составляющими тяжелейшего, унизительного и подлого недуга. Эти женщины из среды ленинградской интеллектуальной элиты старой закалки. Ни за что не поверю, что десять лет терпели бы закоулки характера и неизбежные последствия алкоголизма, если бы член семьи не стоил столь высокой платы.

«К могиле надо подходить со скорбью и в молчании», - слова князя Владимира Михайловича Волконского. Он был вице-председателем Государственной Думы и вёл заседание Думы, которое состоялось наутро после известия о смерти Льва Толстого, где «левые намеревались поднять скандал, правые готовились к отпору». Князь Волконский огласил список записавшихся выступить по поводу смерти Толстого, а затем произнёс эту фразу и не допустил скандала у гроба соотечественника.
После того шабаша, что столько раз устраивали в связи с жизнью и со смертью О. И. Даля уместно, мне кажется, повторить: «К могиле, господа,...».

«Если уж уходить, то уходить в неистовой драке. Изо всех оставшихся сил сказать всё, о чём думал и думаю. Главное – СДЕЛАТЬ!!!» записал в дневнике за полгода до конца (пунктуация О. Даля). Ушёл в драке за своего Лермонтова.
Сегодня ясно – победил: его роли живут, его песни живут, литературно-музыкальная композиция «Наедине с тобою, брат» чудом, но живёт уже 25 лет после его ухода.
Кстати, М. Ю. Лермонтов далеко не единственный: у Даля блистательная телеверсия пушкинской лирики, ему предлагали материал по А. А. Блоку. Он ответил, что очень бы хотел, но «наверное, не смогу взяться ... Они добили меня...».

«Страницы журнала Печорина» (реж. А. В. Эфрос, 1974 г.)
Первый раз спектакль оставил чувство физического омерзения. Пространство размером с кухню хрущёвки. Аляповатые костюмы, мятые фуражки. На экране не разыгрывалась жизнь, там была банка с эфиром, в которую поместили живых бабочек.

...Естественно, слышала разговоры, как под настроение Олег Даль пел часами и ночами. Но возможность послушать имели лишь счастливчики из «ближнего круга». Ничего не сохранил даже на домашнем магнитофоне: «Я пою только в своей роли, голосом своих героев – только там, где ДОЛЖЕН петь». А ведь когда-то именно его Исаак Осипович Дунаевский сделал солистом детского хора. Но считал себя не певцом, а актёром – настаивал на этом.

...В 1981 году через несколько дней после смерти Олега Ивановича в «Неделе» опубликовали статью, которую он передал в редакцию перед отъездом в Киев. Опубликовали под авторским названием, жутковатым через неделю после похорон -- «Жизнь продолжается».
За несколько дней до смерти он писал о любви и о войне. Мир и война вечны, в этом диалектика и единство противоположностей. Но любовь внутри человека, поэтому она бессмертна и бесконечна; война же вне человека, поэтому у неё нет шанса на существование. Поражение любой агрессии неизбежно. Такое завещание оставил.

...О. Б. Эйхенбаум вспоминает: 21 февраля 1981 года у О. И. Даля была творческая встреча со зрителями в Доме учёных на Кропоткинской. Сначала шли отрывки из фильмов – «зал увлечённо смотрел». Потом - общение. Как правило, записки принимает кто-то из помощников. Одна записка была протянута «явно» -- он подошёл и взял её сам.
Развернул, прочёл про себя, потом сказал в зал:
-- В этой записке сказано: «Олег Иванович, не кажется ли Вам, что Вы всё врёте?».
Ольга Борисовна пишет:
«В зале был очень напряжённый момент – тишина. Олег немножко помолчал и сказал:
-- Ну, на этом позвольте закончить».
Через неделю, 1 марта О. И. Даль уехал в Киев на фотопробы – 3 марта умер.

* * *
Елизавета Алексеевна Даль,
из интервью радиостанции "Эхо Москвы", 25 мая 2002 года

...Никакой легенды нет, вообще вокруг него не было никогда ни легенд, ни болтовни какой-то, он был закрытый человек, в дом практически никого не пускал. Не почему-нибудь, он просто страшно уставал от борьбы, от сопротивления с теми, всему, что происходило вокруг. Он приходил домой отдыхать. И он был человек, в другое время это был бы, ну скажем, Принц или Иванушка-дурачок, а в то время это был человек без кожи, измученный, издерганный, очень часто нездоровый, работавший, как правило, всегда в одном фильме, очень редко параллельно, потому что его просто на это не хватало. И я сейчас смотрю его фильмы все, и что самое главное, две вещи, очень серьезные, по-моему, и очень главные.
Во-первых, ни за один фильм я не краснею, и не покраснел бы он. Огромное количество отказных сценариев, за которые он должен был бы получить звание хоть какое-нибудь, лежали, извините, в сортире, и не осуществились. Это были всякие секретари парткомов, директора заводов, передовые рабочие и пр. Это во-первых.
И во-вторых, сказки. Сказки, поэтому дети, появляются все новые и новые, ко мне приходят дети, которые родились... уже давно-давно Олега не было на свете, а они знают, потому что сказки идут, спасибо телевидению, сказки идут, а потом дети вырастают и смотрят, и узнают этого актера. И приходят уже молодые люди, т.е. это вот какая-то связь времен...
И это не легенда -- это верно, это правда. Что касается Олега, что касается вот моего отношения к Олегу, я его очень сильно любила, и мне кажется, что с каждым днем и часом люблю сильнее и сильнее, и это не только потому, что я... а потому что кругом люди. Я вижу в людях, в глазах людей такую любовь к нему, такое понимание его. Мне казалось, что только я -- вот потому что я его люблю, -- я так понимаю и так чувствую, и он такой необыкновенный. Оказывается, очень-очень много народу.

Потом, что было трудно, когда мы собрали книгу с Наташей Галаджевой, т.е. надо было сказать, Наташа Галаджева вместе со мной, собрали книгу, основным зерном, ядром в этой книге, был дневник Олега, потому что он раскрывал его лучше всего, лучше, чем все воспоминания, лучше, чем любые слова. И редактор, я не помню ее фамилии, издательства «Искусство», она мне звонила ежедневно и говорила: «Елизавета Алексеевна, ну давайте выбросим дневник, мы тогда завтра же будем печатать книгу». Причем это 80-е годы, уже вторая половина.
Вышла-то она в 92 году, тоже очень интересно, потому что я говорила: я ради дневника эту книгу хочу издать, только ради дневника. Она говорит: зачем? он такой мрачный, и там про Вас ни одного слова нет, зачем это Вам?
И вдруг однажды раздался звонок, и звонил человек, который был главным редактором издательства ВТО, тогда было такое издательство, это был Никулин, а сейчас он руководитель издательства «Арт-театр». Прелестный человек, он мне позвонил и сказал: «Я знаю, что Даль вел дневник». -- Я говорю да.-- «Я хочу его издавать». -- Я говорю: Вы его читали?-- «Нет, но я знаю, что если Даль вел дневник, значит, его надо печатать».
Короче говоря, когда он узнал, что макет книги готов, но договор не заключен с «Искусством», он сказал: «Выкрадите, пожалуйста, этот макет и тащите сюда». Что мы и сделали с Наташей. И вот он в 1992 году издал эту книгу.

К. Ларина: Вот Вы сказали, что он раскрывается в дневнике, а вот у меня было, наоборот, ощущение, что он здесь еще более непонятен в дневниках, потому что у него очень много там многоточий, междометий, знаков каких-то, незаконченных фраз, когда чувствуется, что человек пишет, и его эмоции захлестывают, переполняют.
Е. Даль: Да, и не находит слов, может быть… вы знаете, я этот дневник прочитала от корки до корки, когда Олега уже не стало.

К. Ларина: То есть при его жизни ни разу?
Е. Даль: Нет. Иногда нас с Олечкой, с моей мамой, он нас собирал и говорил: «Давайте я вам почитаю, что я тут написал». И читал какой-нибудь кусочек.
А когда я прочитала целиком и поняла, что за эти десять, почти одиннадцать лет, что мы прожили вместе, - что Олег уже с самого начала… ему было так плохо, так трудно в профессии, в этой системе. Мне так плохо стало, я ужасно его жалела, уже задним числом, хотя всегда было его жалко, он очень терзался.
А мне было понятно, мне он открывался в дневнике, потому что помимо этих точек и знаков что-то дома происходило, что-то произносилось, иногда выливалось, иногда он держал в себе. Он иногда приходил раздраженный, а бывало даже и грубый, и первое время я обижалась, а когда я поняла, что -- не ко мне, что он принес -- оттуда, и что ему надо где-то это выпустить просто, я стала его провоцировать, я вызывала огонь на себя.

…Он максималист был, конечно, да. И он без страха говорил то, что думает.

Да, ведь вот он написал Эфросу в письме по поводу единомыслия, что «я накушался этого единомыслия в «Современнике» на всю мою жизнь, в этом террариуме единомышленников».
А толчком [к уходу из театра] послужило то, что... вот почему-то никто не помнит, даже Табаков сказал: «Не помню я, чтобы ему предлагали играть Петю Трофимова», а как раз не только предлагали, а настаивали. Олег сказал: «Я не буду играть, мне это неинтересно, я не хочу». И он пошел отказываться с диктофончиком в чемодане.
Он хотел дома послушать ответ Галины Борисовны и Табакова на его слова о том, что он уйдет, он не хочет играть эту роль. И он пришел, я говорю: что ты записал? Он говорит: я ничего не записал, я только сказал, что не буду играть, они сказали «ну и до свиданья». И всё.
И там был, конечно, очень тяжелый момент с «Двенадцатой ночью», когда у Олега была очень сильно повреждена нога, он был полгода в гипсе от бедра до стопы. И в одну «Ночь» его заменили Костей Райкиным, и слава Косте Райкину, что он сумел это сделать. Но как сказал Виктор Борисович Шкловский, «бывают такие вещи, которые нельзя заменить, которые надо отменить, если человек не может, а мы по-прежнему начинаем говорить, что нет незаменимых, а мы заменяем и заменяем. Они должны на пупе ползти от «Современника» до Переделкино (мы жили тогда у них на даче), и просить всея прощения за то, что они не отменили спектакль в связи с болезнью актера»…
Это тоже было.
Да, его всё начало раздражать, очень многое. Я не хочу говорить, уже упрекали мою маму, что она в книге неуважительно написала о Галине Борисовне, я не хочу ничего про нее говорить, но у Олега было к ней свое отношение, очень четкое.

Он обожал театр, кино это было номер два. А театр он обожал. Но ему не давали ролей тех, которые он хотел. Он не любил «Месяц в деревне», он не любил Беляева, это не его роль была… это уже на Бронной, у Эфроса. Он играл в чудовищном спектакле «Веранда в лесу», это была мука для него. А когда начался театр на Бронной, когда начался Радзинский, «Дон Жуан», продолжение «Дон Жуана» и «Смерть Лунина», тогда, во-первых, Анатолия Васильевича пригласили, -- и я его понимаю прекрасно, -- тогда-то, Эфроса, невыездного, никакого не главного, пригласили в Америку «Женитьбу» ставить. И он бросил спектакль не доделанным и уехал. А Олег горел этим спектаклем, он говорил: Это настоящий театр; он был влюблен в пьесу.
Это было первое, а второе было шли репетиции «Лунина», вечерние, поздние.
Олег прочитал, он вообще всё читал, он прочитал о Лунине вообще все, что можно было где-то раскопать. И, по словам самого Радзинского, он просто стал Луниным. Когда Олег отказался играть, Радзинский приехал к нам домой вместе с Дунаевым, они сидели и уговаривали Олега. Эдик говорил: «Ты понимаешь, ты с ним органически совпадаешь, просто вы одно лицо, и ты не можешь отказаться!». А он отказался, потому что он слышал, как Дунаев зевал, и как актеры были недовольны, потому что -- почему же Даль? Даль не в договоре, он не в труппе, почему Даль? А Радзинский рассказывал, как все замирали осветители, не зажигали свет, обалдевали...

У Радзинского своя теория, что Олег ушел от того, что он играл на разрыв, т.е. если бы он играл так всю роль, он бы умер просто, потому что так играть нельзя. Но это не так. Я думаю, что он ошибался. Олег ушел именно из-за того, что он горел, а кругом все даже не тлели, а просто, ну подыгрывали там, раз уж надо деньги получать.

…дело в том, что он был отдельным вот таким и в семействе своем. Он ни на кого совершенно не похож. У него очень много родни. Я узнала всю родню только на поминках, увидала. Это что-то непонятное, он ведь вообще был такой... Когда я его в первый раз увидела вживую вот так, не на экране, -- рядом, в монтажной на Ленфильме, -- у меня было ощущение, что это что-то бесплотное, нематериальное. Он пришел в тренировочном костюме, «Шут», и я не могла понять: там же тела нет, это было что-то... И вот он так пришел. Обычно актеры приходили, с нами, девочками, заигрывая, когда мы показывали им материал... Он пришел так, поклонился, сел в уголочек и посмотрел материал, поблагодарил и молча ушел.
(на фото: В. Дворжецкий, Е. Даль, О. Даль во время съемок, 1973 год)

…многие считали, что Олег безвольный, что он пил. Да, он пил, но он наступал себе на горло и «зашивался», и не пил годами.
Когда мы поженились, он первые три года пил по страшному просто, это было трудно. А потом он сам… Ему нельзя было сказать: «Олег, тебе пора зашиться», он бы просто взял и убил. А он сам к этому приходил, он развязывал на какое-то время, потом понимал, что… шел и насиловал себя, насилие над собой.
И потом работал и работал, и работал. И вот он был такой человек, у него была очень сильная воля.

Я знаю, что он никогда не менял своих решений; редчайший случай. Если он говорил «да» -- значит, да; если он говорил «нет», тоже было его уже не сбить.

Но его мало кто знал. На съемочной площадке он бывал весел, он шутил, он был очень остроумен, он был балагур, он очень чувствовал язык, и удивительные какие-то у него бывали… он придумывал какие-то штуки. Всегда было с ним весело, если только не случалось, что костюм ужасен, что ужасный парик какой-то на него нацепили, или что какое-то пятно где-то. Он ненавидел непрофессионализм, ненавидел.

К. Л. Лиз, а может быть, это вообще была не его профессия, вот по сути по своей?
Е. Д. Он мечтал быть летчиком, вот это была его мечта.
Вот очень многие считают, что Даль был маленького роста. Когда я говорю, что он был метр восемьдесят пять, мне говорят: да разве?
Он мечтал быть летчиком, но он в детстве играл в баскетбол и сорвал сердце. У него было плохое сердце, его не брали ни в какие армии потом. И он в какой-то момент понял, что он не сможет быть летчиком, и что он вообще много чего не сможет. И придумал, что если он пойдет в артисты, то он сможет всё, что угодно. И даже сыграть любимого Печорина. Он сам пришел, у него не было никаких актеров в роду и вообще в близком окружении.

К. Л. Вообще такое редкое сочетание такого характера и профессии, которая вообще не предполагает такой воли... Бог его знает, если бы он полегче относился к каким-то вещам, может быть, и актерская жизнь сложилась более счастливо.
Е. Д. Я думаю, для этого ему надо было быть менее талантливым в то время, в той системе. А если он был талантлив, ему не обойтись было без воли; или надо было спиться, или удавиться.

К. Л. Смешно, конечно спрашивать Вас о его любимых ролях, но я спрошу так:
а какие роли были ближе всего к Далю, к его сущности?
Е. Д. Это хороший вопрос, вот вы второй человек, который задает мне этот вопрос, мне теперь легко на него отвечать.
Он, конечно, был Принцем, он, конечно, был Иванушка-дурачок, -- вот это он, это его роли, это он в жизни. Он был необыкновенно щедрый, добрый по натуре человек. Но от того, что он был поставлен в такие условия, это иногда переворачивалось совершенно наоборот. И он делался бешеным. Во всяком случае, когда он пил.
А вообще он был... он так любил приносить радость. Он никогда не копил деньги, он брал меня за шкирку, мы ехали куда-то там -- в советские времена в какие-то немыслимые магазины, в Люблино, там довольно хорошее снабжение было... и если попадались там хорошие носки, то это покупалось там дюжиной или две дюжины, не знаю.
Мне он всегда говорил, что я не умею одеваться, и «вот это тебе нужно купить, это не нужно». Мамам, значит, обязательно что-то...
Он обожал делать подарки, приятное что-то. Но ему не позволяло вот это состояние напряжения, сопротивления, оскорбленности, которое постоянно было.

К. Л. В сегодняшней жизни вряд ли ему было бы легче с его характером.
Е. Д. Я думаю, что он снова бы умер, да, конечно, -- и не один раз вот за эти двадцать лет...
Был бы какой-то момент, был бы, когда всё вокруг стало можно, можно, можно, и он бы, конечно, окрылился и что-нибудь сделал...

К. Л. Мало времени, но я думаю, что это только вот, главное, что мы встретились.
Е. Д. Да, я счастлива, что я с Вами встретилась, что я на вашей студии, я ее обожаю.

К. Л. Давайте мы посмотрим на наши телеграммы...
«Олег Даль это талантливый человек, очень ранимый и очень несчастный. Передайте, пожалуйста, привет его жене, здоровья ей и сил».
«Лиза, может быть, Вам будет приятно узнать, что мои друзья, теперь уже не так часто приезжающие из Ижевска, в каком бы цейтноте они не находились, они всегда перед отъездом посещают могилу Олега на Ваганьковском кладбище. Ирма Анатольевна».
Е. Д. Спасибо.

К.Л. «Кассету Олега Даля «Наедине с тобою, брат» не хватает сил дослушать до конца, его судьба ассоциируется с судьбой Пушкина, таким людям во все времена жить тяжко. Лиза, целую Ваши руки. Роза Ивановна».
Е. Д. Спасибо.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...