Thursday, 19 July 2012

«И уйду, и затоскую... »... Письма в Кабул (1982—1984)/ Faina Ranevskaya, last years

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Памяти Ф. Г. Раневской

Глава из книги А. В. Щеглова «Раневская. Фрагменты жизни» © А. Щеглов/ изд. "Захаров", 1998 стр. 289 - 296 [в сокращении]

Письма в Кабул (1982—1984)

Мы прилетели в Кабул 21 сентября 1982 года. Я не знал, что через месяц Фаина Георгиевна сыграет свой последний спектакль «Дальше — тишина». Анатолий Васильевич Эфрос предложил озаглавить спектакль последней репликой Гамлета: «Дальше — тишина». В этом спектакле Фаина Георгиевна, играя роль миссис Купер, имела огромный успех в течение тринадцати лет. В этом же спектакле ей суждено было выйти на сцену в последний раз. Было это 24 октября 1982 года.

Почта в Кабул приходила один раз в неделю самолетом из Москвы. Как правило, все ждали писем раз в две недели — через самолет. И только письма и открытки от Фаины Георгиевны приходили без исключения — каждую неделю.

Если были на свете письма, которые без спазма в горле невозможно читать, — это ее письма, ее открытки. Каждую почту приходили они к нам, написанные таким знакомым крупным почерком, сначала спокойные, грустные, вопрошающие. Когда она поняла, что я приеду в отпуск, а потом опять улечу в Кабул, огорчилась.
(на фото - Ф. Г. Раневская с подругой Ниной Сухоцкой и Мальчиком, 1970-е)

В августе 1983-го мы были у нее, на месяц прилетев в Москву. Вместе учились обращаться с пневматическим японским термосом, который мы подарили ей на день рождения, примеряли новый лиловый халат. Халат не подошел, а про японский термос она благодарно и трогательно сказала: «Европа!»

(на фото - Ф.Г. Раневская и Алеша Щеглов, 1947)
Кончалось время моего отпуска, всю последнюю неделю я бывал у Фаины Георгиевны, но наступил день отлета. Я видел, знал, что делаю что-то противоестественное, и с жалостью и болью прощался с любимым человеком, который опять будет посылать отчаянные письма, открытки, полные горькой любви и ожидания. Пишу это, потому что считаю, что не имею права из-за условностей скрывать состояние Фаины Георгиевны. Обнялись, я попрощался, потом еще обнялись — мы оба могли зареветь. Она сидела и махала мне рукой. Едва заставил себя выйти из ее дома.

И опять полетели открытки от нее. До сих пор они хранятся у меня дома — это большая стопка, целая коробка — всё, что написала нам Раневская:

Елена Камбурова рассказывала:
«Три года — 82-й, 83-й и 84-й мы встречали вдвоем с Фаиной Раневской...
Встреча 1982 года оказалась презабавной: до самой полуночи мы, как малые дети, с упоением рассматривали альбом собак, и каждая выбирала себе самую красивую. Трудно было остановиться на чем-то — одна лучше другой. Уже произнес поздравительную речь с экрана телевизора наш очередной правитель, уже забили куранты, а мы все никак не могли оторваться от «собачьей темы».
В преддверии 84-го года я пришла к Фаине Георгиевне, чтобы опять встретить праздник вместе. Она лежала, чувствовала себя очень слабой. Так уж сложилось, что ни одно наше свидание, ни одна беседа не обходились без слова Пушкина. И на этот раз мы сначала вполголоса разговаривали, потом Раневская попросила почитать что-то из Пушкина... Где-то в двенадцатом часу она закрыла глаза.
И уснула... Последний год своей жизни она встретила во сне...»

1984 год. Весна. Рассказ Сергея Юрского: «Врачи сказали категорично — инфаркт. Раневская упрямо не хотела в больницу: «Быть дома! С моей собакой. Никакой больницы. Я не поеду».

Нина Станиславовна Сухоцкая организовала ночные дежурства сестер на дому, друзья и сама Сухоцкая дежурили днем. Но Раневская задаривала ночных сестер конфетами, подарками за одну услугу — уйти, оставить ее. Она не терпит беспомощности, Раневская! Она готова скорее действительно отказаться от всякой помощи, чем ощутить собственную неполноценность через хлопотание других. Прекрасная гордость великой актрисы! Прекрасная-то прекрасная, а на деле как быть? Что делать? Инфаркт у человека. И много лет этому человеку...

Раневская лежит неподвижно. Только тяжелое дыхание. И глаза... то полуприкрытые веками, тускнеющие, то вдруг остро сверкающие смесью полного понимания и юмора. И все-таки ей очень плохо. В больничной палате нависла тоска. Об этом и говорит Фаина Георгиевна. Потом долго тяжело дышит. Вдруг:
— Хотите, я спою? — Тяжелое дыхание. — Это старая песня. Я люблю ее. — Тяжелое дыхание.
Пауза. Голос. Негромкий, но полнозвучный, как на сцене, медленно, с большими остановками после каждой строчки:
«Дай мне ручку...
Каждый пальчик,
Я их все... пере-це-лу-ю...
Обниму тебя еще раз
И уйду...
И... затоскую...
Обниму тебя еще раз
И уйду...»
Слезы медленно поползли по ее щекам. Глаза закрыты. Губы вздрагивают: «...И за-тос-ку-ю»... ...Глаза открылись. В них нет слез.
— Вам понравилось, как я это спела? Да, получилось. Но вы не слышали настоящего исполнения. Ах, как цыганка одна пела это! Никогда не забуду, с таким подъемом и с такой печалью... С высоко поднятой печалью. Но я тоже спела неплохо, правда? Знаете, почему? Потому что люблю этот романс. Его надо петь каждый раз, как в последний раз. Или как в первый. В этом и есть тайна исполнения».

...А болезнь прошла. Почти. Пришла другая. И снова прошла. И опять лето. В жаркое солнечное утро завтракаем у нее на кухне. Фаина Георгиевна оживлена, шутлива:

«— Ешьте, вы мало едите. Вот творог. Хотите, я вас научу делать творог? Он страшно полезный. Я сама его делаю. Если бы вы знали, как он мне надоел. Не ешьте творог, ешьте нормальную пищу. Погладьте моего Мальчика, видите, как он смотрит на вас. Не смей так смотреть! Иди ко мне! Вот тебе, ты любишь это... не ест! Какая наглость!.. Ну, ляг здесь, мой хороший... Вы знаете, как он переживал, когда я болела! Он так страдал за меня! Ночью я упала и не могла подняться. И некого позвать... надо терпеть до утра... а он пришел, стоит рядом и страдает... Я люблю его... у меня ведь нет детей... его подобрали на улице... избитого, с переломанной лапой... Он понимает, что я спасла его... А если я умру, что с ним будет? Он пропадет. Он понимает это и поэтому желает мне здоровья. Нет... нет, нет... он просто меня любит... как я его...
Хотите я расскажу вам о Давыдове? О Павле Леонтьевне Вульф... Вы ешьте, ешьте, это хороший сыр... мне его достали... давайте выпьем кофе... да... о чем я хотела рассказать? Вы знаете, я странная старая актриса. Я не помню моих воспоминаний».

10.11.82
«Лесик дорогой, спасибо тебе за письмецо. Ты не представляешь, как я по тебе тоскую, как скучаю, как одиноко мне без моего мальчика, особенно по субботам, когда ты меня обычно навещал. Рада за тебя, судя по твоим писулькам (я их получила уже две), тебе все нравится... У меня все в порядке в смысле здоровья, т.е. как полагается в мои годы! Обнимаю тебя крепко. Твоя Фуфа. Не забывай меня».

16.1.83
«Мальчик мой дорогой!
Спасибо за весточку, перечитываю твое коротенькое, дорогое письмо с радостью. Спасибо, что не забыл старую Фуфу...
Ты спрашиваешь, где и как встречала Новый Год. Отвечу: в моей кровати с Пушкиным!..
Перечитываю твое письмо, Кундиль мой ненаглядный, спасибо, мой родной. У меня одна фраза рвется с языка «тоскую». Скучаю по тебе неистово...»

29.01.83
«Мой Масик дорогой, снова пишу, когда пишу, мне кажется, что говорю с тобой, солнышко мое далекое. Моя псинка шлет тебе привет, он — подлец, несмотря на солидный возраст, страдает от отсутствия барышни с хвостиком. Он шлет вам обоим привет и самые добрые пожелания, так же как и я. Напиши, мой родной, послать ли тебе полного Пушкина, 3 тома, небольшое, хорошее издание. Я и по сей день его перечитываю, даже то, что наизусть знаю... Когда меня спрашивают о моем самочувствии, я всегда говорю — «годы и погоды». У нас январь со слякотью, такой январь оказался на этот раз сопливый, но я не кисну и не хвораю. Обо мне не беспокойся. Я крепкая старушка...»

5.04.83
«Кундиль ненаглядный, сейчас получила от вас авиа. Счастлива, спасибо. Не писала, болела гриппом, сейчас здорова и счастлива от твоего письма. Погода ваша меня огорчила, у нашей планеты явный климакс, поскольку планета — дама!.. Напиши, могу ли я послать тебе посылочку черной икры? Так хочется тебя порадовать, мой родной мальчик...»

29.05.83
«...У меня отпуск, театр уезжает на гастроли в Сибирь, я пока дома, отпуск пробуду, наверное, у себя в квартире, в санаторий с псинкой не возьмут, а оставить его страдать я не могу. Мои милые, не оставляйте меня надолго без весточки...»

3.07.83
«Кундиль ненаглядный, нестерпимо тошно без тебя на белом свете в Москве. Считаю дни до нашей встречи, их еще много, этих дней. Я писала, что театр на гастролях, в Москве остался больной Плятт, ему уже лучше. Очень беспокоюсь о нем, я его люблю...
...У меня радость — Плятта выпустили из больницы, где он долго лежал с язвой желудка, звонил мне по телефону, жаловался на диету строгую, любит пожрать! У меня все в порядке, только нестерпимо скучаю по моему Кундилю. Обнимаю. Фуфа».

13.10.83
«Лесик мой родной, дорогой, очень по тебе тоскую, скучно. Видела тебя мало в твой приезд в Москву. Теперь опять долгая разлука, но надо терпеть.... О себе говорить нет смысла - «старость не радость», чувствую усталость — 87! Собираюсь расстаться с театром — стало трудно, но приходится терпеть. Обстоятельства таковы...
Чтобы ты меня не забыл, посылаю мою старую харю! Хотелось написать другое слово, поскольку мне привычны резкие выражения! Все больше и больше по тебе тоскую. Все думаю, вспоминая, с какой любовью маленького носила на руках, с годами любовь стала расти и превратилась в огромную привязанность. Ведь ты у меня теперь один любимый, есть у тебя соперник, но он с хвостом и лаем...»

14.04.84, от Н. С. Сухоцкой:
«...Фаина немного поднимается и с поддержкой ходит 1—2 мин. Смотрели ее три профессора, сказали: «Состояние тяжелое. Будем лечить...» Огорчает, что почти не ест, оч. слабенькая и стала такая добрая и кроткая, что хочется плакать, общаясь с ней...»

11.5.84, от Н.С. Сухоцкой:
«Милые Алеша и Таня, давно не писала вам, очень замоталась с Фаиной. Она выписалась 2 1/2 недели назад...
Фаине лучше, стала хорошо есть и немного при поддержке ходить. Здоровье ее медленно, но улучшается...»

14.05.84. (последнее письмо Фаины Георгиевны): 
«Мой родной мальчик, наконец-то собралась писать тебе, с моей к тебе нежной и крепкой любовью. Мне долго нездоровилось, но сейчас со здоровьем стало лучше. Очень по тебе тоскую, мечтаю скорей увидеть и обнять тебя, мой дорогой мальчик. Крепко и нежно обнимаю тебя и Танечку, Нина Станиславовна сейчас у меня, просит передать тебе и Танечке нежный привет. Обнимаю. Твоя Фуфа».

Марина Неёлова вспоминала: «На днях звонок: «Можете навестить ее в четверг... Ей ничего нельзя — диабет. Еду на рынок, покупаю малину, яблоки, абрикосы, апельсины и ромашки — почему-то сегодня хотелось не розы, а ромашки — что-то простое. Еду страшась: вдруг сегодня действительно не узнает, вдруг нельзя будет видеть — устает очень быстро.
Вхожу в палату. Справа — Фаина Георгиевна.

— А это Мариночка, Неёлочка... Вы знаете, ведь был такой момент, когда могли работать вместе... Вы меня вспоминаете?
— Нет, Фаина Георгиевна, помню всегда.
Пожатие, как ни странно в таком состоянии и положении, крепкое. Стою, глажу ее руку, а другая в рукопожатии неотпускаемом. Иногда в середине фразы будто впадает в забытье, кажется, что, устав, заснула, но вдруг — сразу, без «просыпания» — продолжает разговор.
— Что у вас в театре?
— «Вирджиния Вульф».
— Как хорошо, что где-то репетируются хорошие пьесы... Деточка, почему вы все время стоите на ногах, вы же устанете, сядьте. — Но руку не отпускает.
— Нет, спасибо, мне и так хорошо.
Собирается консилиум, решают делать операцию. Оторвался тромб. Фаина Георгиевна: «Нет, не хочу».
— Это чтобы вы быстрее встали на ноги и не хромали.
— А вы что, думаете, я собираюсь играть «Даму с камелиями»? Нет, не собираюсь... Я вас, деточка, люблю, вы это знаете?
Знаю. Просим что-нибудь съесть. Не хочет.
— Фаина Георгиевна, это просто хулиганство с вашей стороны, что вы ничего не едите.
— Вот уж не думала, что меня перед самой смертью обвинят в хулиганстве. — Смеется.
Заставляем съесть три ягоды. Говорит вдруг: — Вкусно. А чем бы угостить моих девочек?.. Деточка. Поезжайте ко мне домой и возьмите книги, которые вы хотите...»

Нина Станиславовна говорила мне и Тане: «Она ждала вас — держалась, был смысл жить. Ждала, говорила: «Их самолет, они летят, скоро, скоро будут... Скоро».

Марина Неёлова: «Врачи просят не утомлять. Сидим в коридоре. «Ну не надо плакать, все будет хорошо», — говорит мне медсестра.
Что хорошо?! Тромб оторвался, и страшные боли.
Мне пора ехать на спектакль. Иду прощаться. Целую руки, лоб, щеку.
— Благослови вас Господь, деточка, будьте счастливы!»

20 июля в Кабуле раздался телефонный звонок из Москвы: Фаина Георгиевна умерла...
Она иногда спрашивала: «Будешь реветь, когда меня не будет?»

Чувство огромной вины не оставляет меня. Рассказать все, что помню о ней, — мой долг перед её памятью. Хотя весь долг уже не вернуть...
На камне у могилы Раневской (она похоронена вместе с сестрой Изабеллой) на Донском кладбище год назад кто-то прикрепил чугунную собаку, положившую голову на лапы.

*
На могиле Ф. Г. Раневской (настоящая фамилия Фельдман, 27. 08. 1896, Таганрог - 19. 07. 1984, Москва) высечены слова романса В. В. Крестовского (перевод немецкого стихотворения Гейне):

Wednesday, 18 July 2012

«Мучительная нежность к животным...»/ Ranevskaya, memoirs and diaries, part 8

Ф. Г. Раневская. Дневниковые записи, письма, воспоминания; из книги «Судьба — шлюха»

...Последний вечер в Малеевке, будь она трижды проклята. Доконали симпатиями, восторгами, комплиментами, болтовней. Живу в домике на отлете. Сторожей нет, горланят хулиганы из деревни. Прибежала соседка-криминалистка — пишет диссертацию. Посоветовала опасаться родственников и хороших знакомых, которые главным образом и убивают близких!
Никогда еще так не уставала, как на отдыхе в Малеевке.

* * *
...Жаль, что не писала, не записывала.
А знаю многое, видела многое, радовалась и ужасалась многому.

* * *
Кто-то подбросил собаку к дому, где я существую, собака обезумела от страха перед незнакомым ей местом, ходит взад-вперед, останавливается, долго стоит, смотрит, всматривается, не узнает, и опять ходит, и опять долго стоит, смотрит. Ни разу не присела, и так уже 10 дней. Где она ночует, где спит и почему не умирает с голоду? Кто бы знал, как мы обе несчастны.
70 год, весна, дождь

* * *
И еще одна неудача — дай Бог последняя — в моей неудачливой, окаянной жизни: «летний отдых». Ниночка [Сухоцкая] по свойству ее характера видеть «прекрасное» во всем описала мне предстоящую райскую жизнь в августе на даче со всеми удобствами (кошмар со всеми удобствами). Ушла бы пешком домой, но там никого нет, кто поможет и мне, и моей больной собаке.
Внуково, 1976 год

* * *
Мучительная нежность к животным, жалость к ним, мучаюсь по ночам, к людям этого уже не осталось. Старух, стариков только и жалко никому не нужных.
У планеты климакс — весны не было, весной была осень, сейчас июнь — холодно, дождь, дождь.
Меня забавляет волнение людей по пустякам, сама была такой же дурой. Теперь перед финишем понимаю ясно, что всё пустое. Нужна только доброта, сострадание.
...Сижу в Москве, лето, не могу бросить псину. Сняли мне домик за городом и с сортиром. А в мои годы один может быть любовник — домашний клозет.
Одиноко. Смертная тоска.
Читаю Даррелла, у меня его душа, а ум курицы. Даррелл — писатель изумительный, а его любовь к зверью делает его самым мне близким сегодня в злом мире.
...Нина расхваливала дачу, я поверила. Приехала... За что мне такое убожество под конец жизни? Я сбежала через 12 дней. Нина обиделась.
76 год, август

* * *
...Завтра еду домой. Есть дом, и нет его. Хаос запустения, прислуги нет, у пса моего есть нянька - пещерная жительница. У меня никого. Чтобы я делала без Лизы Абдуловой?! Она пожалела и меня, и пса моего — завтра его увижу, мою радость; как и чем отблагодарить Лизу, не знаю... Завещаю ей Мальчика.
13. XI. 77

* * *
Масик маленький, родной,
Он приполз ко мне домой,
Он со мной и день и ночь,
Потому что он мне дочь!
Посвящение Масику, бросившему, изменившему мне ради Брониславы Захаровой.
78 г.

* * *
И вот разуверившись в добрых волшебниках,
Последнюю кость закопав под кустами,
Собаки, которые без ошейников,
Уходят в леса, собираются в стаи...
Ты знаешь, у них уже волчьи заботы!
Ты слышишь:
Грохочет ружейное полымя!
Сегодня мне снова приснятся заборы,
И лязги цепные под теми заборами.
Потому-то и убежала раньше срока из санатория, где голодные, несчастные псы под деревьями. Больную щеночку выбросили в лес, где ей предстояло умереть с голоду.
Старая я. «Все мы немножко лошади». Лошадки.

* * *
Принесли собаку, старую, с перебитыми ногами. Лечили ее добрые собачьи врачи.
Собака гораздо добрее человека и благороднее. Теперь она моя большая и, может быть, единственная радость. Она сторожит меня, никого не пускает в дом. Дай ей Бог здоровья!

* * *
«Высший Божий Дар — возмущаться всем дурным» (кажется, Гете).
Наградил Бог щедро этим даром меня.
...Дурехи, дуры болтливые — вот круг. Я от них бегаю. Одна радость пес, молчит, не болтает глупостей. Весны не было, лета не было. Сижу в Москве — отпуск, скоро ему конец. Скоро конец и мне.
80 г.

* * *
...Мой подкидыш в горе. Ушла нянька, которая была подле него два года (даже больше). Наблюдаю псину мою... А она смертно тоскует по няньке. В глазах отчаянье, ко мне не подходит. Ходит по квартире, ищет няньку. Заглядывает во все углы, ищет. Упросила няньку зайти повидаться с псиной. Увидел ее — упал, долго лежал не двигаясь. У людей это обморок. У собаки — больше, чем обычный обморок. Я боюсь за него, это самое у меня дорогое — псина моя, Человечная.
81 год

* * *
...Весна в апреле. На днях выпал снег, потом вылезло солнце, потом спряталось, и было чувство, что у весны тяжелые роды.
Книжку писала три раза, прочитав, рвала.

* * *
Женщина в театре моет сортир. Прошу ее поработать у меня, убирать квартиру. Отвечает: «Не могу, люблю искусство».

* * *
Соседка, вдова моссоветовского начальника, меняла румынскую мебель на югославскую, югославскую на финскую, нервничала. Руководила грузчиками... умерла в 50 лет на мебельном гарнитуре. Девчонка!

* * *
«Глупость — это род безумия». Это моя всегдашняя мысль в плохом переводе.
Бог мой, сколько же вокруг «безумцев»!
Летний дурак узнается тут же - с первого слова. Зимний дурак закутан во всё теплое, обнаруживается не сразу. Я с этим часто сталкиваюсь.

* * *
Когда я слышу о том, что люди бросают страну, где они родились, всегда думаю: как это можно, когда здесь родились Толстой, Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Достоевский, Чехов, когда здесь жили писатели, поэты, как Тютчев, Блок, и те другие, каких нет нигде. Когда здесь свои березы, свои тополя, свое небо. Как это можно бросить?
79 г.

* * *
Страшный радикулит. Старожилы не помнят, чтобы у человека так болела жопа.
...Чем я занимаюсь? Симулирую здоровье.

* * *
Паспорт человека - это его несчастье, ибо человеку всегда должно быть восемнадцать лет, а паспорт лишь напоминает, что ты не можешь жить, как восемнадцатилетний человек!
Старость — это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он позволяет доживать до старости. Господи. Уже все ушли, а я всё живу. Бирман — и та умерла, а уж от нее я этого никак не ожидала. Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела. А только начинаешь жить!

* * *
...Нет у меня интеллигентных знакомых. Любимые умерли. Все говорят одно и то же, всех объединяет быт, вне быта не попадаются, да и я, будучи вне быта, никуда не гожусь.
Зачем я все это пишу? Себе самой. Смертное одиночество.

* * *
...Я обязана друзьям, которые оказывают мне честь своим посещением, и глубоко благодарна друзьям, которые лишают меня этой чести.
...У них у всех друзья такие же, как они сами, — контактные, дружат на почве покупок, почти живут в комиссионных лавках, ходят друг к другу в гости. Как завидую им, безмозглым!

(на фото - письменный стол Ф. Г. Раневской)
* * *
...Меня терзает жалость. Кто-то сказал: «Жалость — божественный лик любви». Ночью болит все, а больше всего — совесть. Жалею, что порвала дневники, — там было всё.
...Была Катя Дыховичная, без голоса, потеряла голос. Как же она, бедняга, будет теперь работать редактором на радио. Хочется мне записать на радио Лескова — «Полуночники».
Тоскливо. Книгу писала три года, потом порвала. Аванс выплатила наполовину, вторая — за мной.
Тоскливо, нет болезни мучительнее тоски.
Кому это пишу? Себе самой.

* * *
Как жестоко наказал меня «создатель» - дал мне чувство сострадания. Сейчас в газете прочитала, что после недавнего землетрясения в Италии, после гибели тысяч жизней, случилась новая трагедия: снежная буря. Высота снега до шести метров, горы снега обрушились на дома (очевидно, где живет беднота) и погребли под собой все. Позвонила Н. И., рассказала ей о трагедии в Южной Италии и моем отчаянии. Она в ответ стала говорить об успехах своей книги!
...Как же мне одиноко в этом страшном мире бед и бессердечия.

* * *
Если бы на всей планете страдал хоть один человек, одно животное, — и тогда я была бы несчастной, как и теперь.

* * *
Кто бы знал, как я была несчастна в этой проклятой жизни со всеми моими талантами. Недавно прочитала в газете: «Великая актриса Раневская». Стало смешно. Великие живут как люди, а я живу бездомной собакой, хотя есть жилище! Есть приблудная собака, она живет моей заботой, — собакой одинокой живу я, и недолго, слава Богу, осталось.
Мне 85 лет. 1981 г.

* * *
За что меня можно пожалеть? Для меня не существует чужое горе.

Из всех восьми венков терновых
алмазный сплел себе венец.
И вот явился гений новый —
завистник старый и подлец.

Всякая сволочь в похвальных статьях упоминает о моем трудном характере. «И я принимаю Вашу несправедливость, как предназначенную мне честь».

* * *
Есть во мне что-то мне противное.

* * *
Один горестный день отнял у меня все дары жизни.

* * *
«О, Аллах, запечатай мои уста, дабы я никогда не утруждал уши моих друзей рассказами о моих болезнях».

* * *
«Что может быть глупее — требовать на путевые расходы больше, чем меньше остается пути». Цицерон.

* * *
Мои любимые мужчины — Христос, Чаплин, Герцен, доктор Швейцер, найдутся еще — лень вспоминать.

* * *
У меня два Бога: Пушкин, Толстой. А главный? О нем боюсь думать.

* * *
Увидела на балконе воробья — клевал печенье. Стало нравиться жить на свете. Глупо это...


* * *
Если бы я часто смотрела в глаза Джоконде, я бы сошла с ума: она обо мне всё знает, а я о ней ничего.

* * *
...Чтобы получить признание — надо, даже необходимо, умереть.
Спутник Славы — Одиночество.

* * *
К смерти отношусь спокойно теперь, в старости. Страшно то, что попаду в чужие руки. Еще в театр поволокут мое тулово.

* * *
Кремлевская больница — кошмар со всеми удобствами.

* * *
...Звонила Маргарита Алигер, хвалила, хвалили ее друзья, знакомые. Маргарита сердилась, даже ругала за то, что я не рада успеху, велела радоваться, а я не могу радоваться, не получается. Наоборот, тоскливо ужасно. Нет рядом Павлы Леонтьевны — и всё в этом.

* * *
Встречи, встречи, письма, письма, письма, письма — это после показа моих старых пленок.

* * *
Тоска, тоска, я в отчаянии, такое одиночество. Где, в чем искать спасения?
Тоска, тоска, — «час тоски невыразимой, все во мне, и я во всем». Это сказал Тютчев — мой поэт. А как хорошо было около Ахматовой. Как легко было. А как хорошо было с моей Павлой Леонтьевной. Тогда не знала смертной тоски. Ушли все мои...

* * *
9 мая 72 г. умерла Ирочка Вульф. Я одна теперь на земле, страшно. Мы были дружны, я сердилась на нее, но я, видимо, ее любила. Роднее Павлы Леонтьевны не было никого. Я узнала ее ребенком... Мне стыдно, что я пережила ее. В ее смерть я не верю, не верю, что не увижу. Меня гонят в больницу, но надо играть. Одно утешение: скоро все кончится и у меня.
...Не могу опомниться. И так, будто осталась я одна на всей земле. Я обижала ее, не верила ей. Она сказала: «Вас любит Ниночка [Сухоцкая] и я, а Вы не дорожите этим, как будто так и надо».
Когда кончится мое смертное одиночество?
Май 72 г.

* * *
Со смертью Ирины я надломилась, рухнула связь с жизнью, порвана.
Такое ужасное сиротство мне не под силу. Никого не осталось, с кем связана была жизнь...

* * *
Близких, любимых никого. Ужасное одиночество. Смертно тоскую по Павле Леонтьевне. Она меня очень любила, а я относилась к ней молитвенно. Она сделала из меня и человека и актрису.

...Играет Рихтер Бетховена. Играет так, как играл бы сам Бетховен. Я мучаюсь, не могу слушать без Павлы Леонтьевны. Она была всегда рядом, она наслаждалась Рихтером, а я одна мучаюсь.
И всегда теперь без нее не могу слушать музыку. Без нее все кончилось.

* * *
Мне не хватает трех моих: Павлы Леонтьевны, Анны Ахматовой, Качалова. Но больше всех П. Л...
...Зимой, когда могилы их покрыты снегом, еще больнее, еще нестерпимее все там. Сейчас ночь, ветер и такое одиночество, такое одиночество. Скорей бы и мне... Изорвала все, что писала три года, книгу о моей жизни, ни к чему это. И то, что сейчас записала, — тоже ни к чему.

* * *
...Теперь, когда я похоронила всех близких, похоронила все, настоящее — нестоящее. Ничего не интересно, ничего не хочется. Вспоминаю то, что было, только это меня занимает. С отвращением слушаю чужие голоса. Стараюсь не слушать.
Ужасно раздражают голоса.

* * *
«Все старое ушло, а новое не появилось». А. Мюссе.

* * *
Зима нудная, долгая, конец февраля, а белый снег, как мой саван. Ненавижу зиму. Зима — сезон для молодых: коньки, лыжи. В старости зима — Божья кара. На улицу не выхожу, боюсь упасть. И зачем все это пишу? Рядом уже никого нет. Смерти побаиваюсь, а больше страха смерти; страх за маську, моего подкидыша. С ним что будет?
...Не наблюдаю в моей дворняге тупости, которой угнетают меня друзья-неандертальцы.
А где взять других?
Стало холодно, конец декабря.
Ненавижу зиму. Снег как саван.
Зима хороша для «танца на льду», лыж, а теперь мне тошно от снега-савана.

* * *
Для некоторых старость особенно тяжела и трагична. Это те, кто остался Томом и Геки Финном.

* * *
Старость приходит тогда, когда оживают воспоминания. Тяжело горюю, теряю друзей — нет Романа Кармена, нет великого композитора Хачатуряна. Очень их любила.
Умерла Ирина Вульф. Дикая жалость.
Ночь, 78 год

* * *
...Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи.

* * *
«Я Бог гнева! — говорит Господь» (Ветхий Завет). Это и видно!!!

* * *
«Жизнь есть подвиг». Б. Шоу. «Что может быть хуже, чем отдых?» В первый раз в жизни испытываю чувство зависти... Завидую могучему уму. Какая же Шоу прелесть человеческая! «Во мне живет трагик, а по соседству с ним клоун, и отношения с ними далеко не добрососедские». «Я не виляю и не петляю, мне нечего прятать». «Человек был всегда самым жестоким из животных». Надо достать и перечитать Шона О'Кейси. [Пьеса Ш. О'Кейси «Милый лжец», или «Враль» — по письмам Шоу] Вряд ли все перевели. Шоу его хвалит.

Влюбилась в Шоу. Больше всего в жизни я любила влюбляться: Качалов, Павла Леонтьевна, Бабель, Ахматова, Блок (его лично не знала), Михоэлс — прелесть человек. Екатерина Павловна Пешкова, М. Ф. Андреева мне были симпатичны. Бывала у обеих. Макс Волошин, Марина Цветаева, чудо-Марина. Обожала Е. В. Гельцер. Мне везло на людей.

* * *
Если у тебя есть человек, которому можно рассказать сны, ты не имеешь права считать себя одинокой. Мне некому теперь рассказать сон.

* * *
Жизнь прошла и не поклонилась, как злая соседка...

* * *
..Умерли мои все, ушло всё. Боюсь сойти с ума.

* * *
...У меня хватило ума глупо прожить жизнь. Живу только собой — какое самоограничение.

* * *
А может быть, поехать в Прибалтику? А если я там умру? Что я буду делать?

Tuesday, 17 July 2012

Мы были хорошими друзьями. Эйба Норкуте об Илье Авербахе/ Ejba Norkute about Ilya Averbakh

Воспоминания театроведа Эйбы Каятоновны Норкуте (род. в 1935 году), специалиста по сценической иконографии, первой жены Ильи Авербаха (отрывки):

(кадры из док. фильма Илья Авербах. История любви. Прерванный полет, 2008)

Илья приручал меня терпеливо и умно. За недолгое время я привыкла ко всем излюбленным мероприятиям Ильи: филармония, кино, знакомство с друзьями.
[Жаль, что очень подробно рассказывая о родителях Авербаха, не упоминает, как именно они познакомились - Е.К.]

Илья учился в медицинском институте. Но не потому, что уже раз и навсегда определил свое будущее. Когда он поступал, явных предпочтений у него вообще не было. То он получал разряды по теннису, то во время очередной влюбленности разражался циклом стихов. Но он ведь вырос в семье, где с утра до вечера говорили о прекрасном, и, чтобы быть допущенным к взрослым, приучил себя рассуждать, формулировать свое мнение.

...в медицинском нашлись знакомые, готовые посодействовать поступлению Ильи. Он туда и пошел. Человек интеллигентный, умный, с отличной памятью, учился он хорошо. Однако к концу обучения все чаще и чаще стал бунтовать. Один за другим у него следовали приступы бешенства, когда он в сердцах бросал учебник в угол и начинал кричать: «Не могу! Не хочу! Почему я должен?»

Илья писал стихи, пробовал себя и в прозе, его интересовала журналистика, литературоведение, и Александр Леонович [отец Ильи] нередко заводил душеспасительные беседы. Вот, к примеру, и Вересаев, и Чехов, и Булгаков были врачами... Илья глухо парировал, что Чехов дрожал при мысли, что ночью к нему постучат в окно и вызовут к больному, что Булгаков стал писателем, перестав быть врачом, а что касается Вересаева... Вскипали литературоведческие споры, которые обычно заканчивались криками и хлопаньем дверьми. За Вересаева, Толстого, Франса, Тургенева Александр Леонович стоял горой! Здоровый консерватизм Авербаха-отца отталкивал все, что не входило в понятие классики: и язык плох, и тема не та, и сюжет надуманный...

Удивительнее всего, что сверстники родителей Ильи, их друзья и постоянные гости, были более восприимчивы к новому. Нина Александровна Доманская, Павла Федоровна Шмидт, Татьяна Кирилловна и Илья Александрович Груздевы, Евдокия и Татьяна Глебовы, Борис (Боба) Крейцер, Наталия Петровна Бехтерева, Лидия Яковлевна Гинзбург поддерживали нас. А удивительно потому, что, за исключением четы Груздевых, все они так или иначе были задеты репрессиями. Волею судеб из их жизни выпало звено, которое, казалось бы, должно было осуществлять связь с сегодняшним днем. На деле же их восприятие современной жизни и культуры оказывалось на редкость молодым и свежим. Они следили за новейшей литературой, возвращались к литературным спорам 1920-х годов, снабжали нас редкими книгами и списками неизданных сочинений, ориентировали в новейших течениях ХХ века. Они не забыли недавнее прошлое и не старались его забыть. О пережитом в ГУЛАГе рассказывали просто, с достоинством, не желая вызвать жалость или возбудить ненависть. Часто вспоминали забавные и смешные эпизоды.

В одну из ночей 1958 года, услышав о чем-то по «вражескому радио», мы долго не могли уснуть. Илья сидел на кровати, обхватив голову руками, и все повторял: «Боже мой, какой стыд! Какой стыд!» Это был стыд за чужие дела и собственную беспомощность. Такое же ощущение стыда и утраты было у нас в день смерти Пастернака. Мы пили красное сладкое вино («На поминках так полагается!» — наставительно сказал Женя Рейн) и вздыхали. Пастернак был любимым поэтом Ильи. Временами он находился под сильнейшим его влиянием.

К моменту нашего знакомства, находясь в трагическо-лирической поре, все вспоминал любовную лирику В. Маяковского и Н. Гумилева. У букинистов выискивал сборники стихов О. Мандельштама. Илья любил и знал поэзию, как немногие. Собирал и изучал книги по стихосложению, литературоведческие труды. Он прекрасно ориентировался и в прозе 1920-х годов, хорошо знал ранних Шкловского, Пильняка, Каверина. В памяти хранил целые страницы из сочинений Зощенко, Ильфа и Петрова. Как все в нашем поколении, открывал для себя современную западную литературу. Из впервые переведенной прозы он больше всего любил Шервуда Андерсона, Генриха Бёлля.

Литературные открытия и увлечения служили темой разговоров при встрече с друзьями, которых у него было множество и самых разных.
Славу Васильева, доброго человека и хорошего врача, издавшего первый сборник стихов незадолго до своей кончины, многие знают по кинофильмам. [Вячеслав Вячеславович Васильев (1934 — 1997) — врач, кандидат медицинских наук, российский, советский актёр театра и кино; среди прочих, снимался в фильмах «Личная жизнь Кузяева Валентина» (1967), «Степень риска» (1968), «Драма из старинной жизни» (1971) - Е.К.] В детстве, находясь в эвакуации в Средней Азии, Слава заболел какой-то болезнью, после которой лишился волос на голове, бровей и ресниц.

Режиссеры использовали его неординарную внешность в эпизодических ролях. Высокого роста, грузноватый, с головой, гладкой, как бильярдный шар, с мягкой лепкой лица, он с одинаковым успехом представлял как негодяев, так и добрых людей.

Вася Аксенов, красавец с внешностью профессионального боксера, вел бурный образ жизни. Как-то вернувшись домой, я увидела его у нас совершенно сникшим. «Что с ним?» — спросила Илью после ухода Васи. «Ему изменила Жанна! — сурово сказал Илья. — Она выходит замуж за чеха. Васька даже плакал!» Представить Васю плачущим было трудно. И потом, кто кому изменял — это еще вопрос. Илья к женским изменам относился с преувеличенной нетерпимостью. Что же касается поведения мужчин, то он постоянно щеголял цитатой из Шарля де Костера: «Верная жена — это хорошо, верный муж — это каплун!» Большой поклонник женского пола, Илья отказывал женщинам в интеллектуальном равенстве. Его раздражали повышенная эмоциональность, бесконечные разговоры о любовных перипетиях и страданиях, преувеличенная забота о мужчине. Позже эти черты приобрели у Ильи название «куриность». Образцом «куриности» можно считать сцену сбора героини перед уходом к Бедхудову в «Фантазиях Фарятьева». Ни режиссер, ни оператор, любящие и уважающие Неёлову, не пощадили ее героиню.

...в поселке Шексна Вологодской области. Туда Илью направили после окончания института в 1958 году. В Шексне он принимал больных в амбулатории, осматривал заключенных в лагере. Воры, жулики, насильники, оторванные от городской жизни не первое десятилетие, падали от хохота, увидев своего доктора в короткополом пальто. Илья криво улыбался. После службы в Шексне ему было обещано место судового врача на кораблях, идущих в загранплавание. До этого момента Илья рассчитывал заняться отделыванием старых сочинений и написанием новых. Действительно, поначалу из Шексны прибывали новые и очень неплохие стихи и проза. Но со временем Илья стал впадать в хандру.

(кадры из док. фильма Обратная точка)

Молодому специалисту доктору И. Авербаху в Шексне была предоставлена отдельная комната с шестью кроватями. Спи где хочешь, дорогой товарищ! Кроме того имелись: табурет 1 (один), тумбочка — 1 (одна), электроплитка — 1 (одна), кастрюля — 1 (одна), чайник — 1 (один), ведро — 2 (два). Удобства во дворе, вода в колодце. В магазине — частик в томате и серая вермишель. Иногда — хлеб и водка. Пациенты Ильи, которых он лечил от язвы, радикулита и побоев, приносили ему кто пяток яиц, кто авоську с картофелем, кто шматок мяса свежезаколотого борова. Илья дергался, отмахивался, но все же брал подношения. Иначе бы просто пропал, истощал, заболел. А так можно отнести продукты к обласкавшей его Марии Александровне Раевской, жившей здесь на поселении. К вечеру она кормила Илью супом. Интеллигентнейшая Мария Александровна, еле сводившая концы с концами, была готова кормить Илью и без всяких приношений. Столько лет она не встречала человека, с которым можно было говорить на привычном ей человеческом языке.

После Шексны, в виде компенсации, Илье предоставили «свободное распределение», то есть он мог устраиваться туда, куда ему вздумается, что, в свою очередь, было непросто. Случайно ему повезло: его бывший сокурсник пошел на повышение и привел Илью на свое прежнее место врача в яхт-клубе. И пошли томительные месяцы. Он ходил на работу, стиснув зубы. Молодой Илья был человеком веселым и динамичным. Вместе с тем периоды веселья чередовались у него с часами, а то и неделями упадка духа.

Он терзался из-за своего несовершенства, из-за неосторожно сказанных слов, которые могли ранить собеседника. И нужно было долго говорить, доказывать обратное, отвлекать, прежде чем он сдвигался с мертвой депрессивной точки. За всю жизнь я не встретила человека, который был бы таким самоедом, как Илья. В нем жило какое-то изначально трагическое восприятие жизни. Даже о героях его фильмов в эпизодах счастья или торжества можно было сказать словами, которые он сам повторял очень часто: «Несчастные люди!»

Он редко ощущал себя счастливым. Разве что после соприкосновения с шедевром или в отношениях с женщинами. Незадолго до своей кончины он сказал мне: «Ты знаешь, мне все время плохо, плохо и плохо. А тут я как-то подумал: а почему мне должно быть хорошо? И успокоился!» [ср. со словами Мандельштама - Е.К.] Увидев мое расстроенное лицо, он буркнул: «Впрочем, это цитата из Феллини. Помнишь?»


Бытовая сторона жизни никогда Илью не занимала. Разговоры о ней, если их нельзя было перевести в фантасмагорию, феерию с фейерверком, он не выносил.
Илья мог отчитать своих друзей за слишком приземленный образ мыслей. Вместе с тем обожал рассказы о том, как тетушка воспитывает детей, как женился кузен и чем наполняют свой досуг коллеги. Действующие в рассказах лица становились его достоянием. Он возвращался к ним, требовал новых подробностей. Особо его занимали рассказы о детях, в которых он видел «искру Божью». Еще до появления собственного ребенка у него существовала теория воспитания, в которой имелся пункт «нежный мальчик». Илья уверял, что мальчики — особо ранимые существа, что вместе с тем они героические личности. Для осуществления поступка им, впечатлительным и слабым, требуется вдвое больше усилий. «Нежный мальчик» — это Филиппок — Никита Михайловский, плывущий на корабле в «Объяснении в любви». Юрий Клепиков увидел этот образ и в других героях фильмов Ильи и очень точно назвал его «силой слабых». Ранимость, терзания, сомнения молодого Ильи были тщательно скрыты не только от посторонних, но отчасти и от близких. Все видели в нем умного, сильного, красивого, ироничного мужчину, способного не только отстоять свои взгляды, но и защитить кулаком.

Меня он считал своим ребенком. (Я не знаю, кто был чьим ребенком.) По отношению ко мне он был заботлив, бескорыстен, уступчив и терпелив. Илья усердно занимался моим воспитанием. Как у учителя (увы, на редкость непедагогичного) ко мне у него были два требования: изучать русской язык и стать светской женщиной. Что касается первого пункта, то он заключался в постоянном его требовании читать Тургенева. «Да, да, конечно, обязательно...» Но за книгу не бралась. Не могла же я ему объяснить, что незадолго до окончания школы я прочла всего Тургенева, вышедшего на литовском языке, что он мой любимый писатель, что я боюсь за него браться снова, чтобы не расплескать то огромное впечатление, которое храню в себе. Что касается пункта второго, то Илья требовал при каждом удобном (и неудобном) случае не высказывать свое мнение. Я с легкостью соглашалась.

Однажды мне захотелось, чтобы меня похвалили: «Ты заметил, я ничего не сказала Мише?» Илья засмеялся: «Да, но у тебя все было написано на лице!» При моем молодом максимализме все, что выходило за пределы правды (умолчание в том числе), было ложью и грехом. Только позже я пришла к тому, что светскость — это обязанность человека не обременять другого своими эмоциями и взглядами. Однако, Боже мой, за что мы любим и ценим людей, как не за их чувства и взгляды? Будучи нерадивой ученицей Ильи, я все же никогда не доводила дело до конфликтов. В отличие от него, я чаще видела в жизни ее комическую сторону, что сильно облегчало общение. Мы были хорошими друзьями. До такой степени, что о каждом своем увлечении девицей или дамой Илье прежде всего хотелось рассказать мне. Он долго выбирал слова и формулировки. Раз, когда он не мог ничего придумать, выдавил из себя следующее: «Знаешь, Х очень хорошая хозяйка!» Это происходило в то время, когда с прилавков стали исчезать продукты. «Что же она подавала на стол?» — заинтересованно спросила я. «Икру, севрюгу, маслины...» Мне осталось только рассмеяться.

Ходили к солидным людям смотреть собрание гравюр, навещали коллекционера джазовых записей, слушали музыку в крошечной комнате коммунальной квартиры, ходили на концерты в филармонию, на выставки, бывали на футбольных матчах и соревнованиях по боксу. На последних мне удалось, правда, побывать всего один раз. Во время встречи американских и советских боксеров я вошла в такой раж, что стала кричать вместе с болельщиками. Илья посмотрел на меня и огорченно сказал: «Да что это такое?! Женщина!.. Я больше тебя с собой не возьму». Я вышла из сочиненного им образа.

Затянуть Илью в театр было непросто. А мне хотелось. Театроведение — моя будущая профессия. В то время я писала дипломную работу о Брехте, которым была сильно увлечена. До такой степени, что возобновила уже забытый немецкий язык, чтобы читать не изданное у нас. Илья прочел только что вышедший том Брехта и вежливо сказал: «Да, это интересно».

Мне повезло: в Ленинград приехал «Берлинер ансамбль» — театр-храм, целиком отданный Брехту. В предвкушении «пира духа» мы уселись в бархатные кресла Александринского театра. По ходу спектакля настроение стало падать. Одно дело — пьеса в чтении, другое — проговоренный со сцены, голый, не окрашенный эмоциями и дыханием жизни текст. В антракте мы вышли в фойе. Илья, потоптавшись, сказал: «Ты знаешь, я ничего не понимаю в театре». Я приняла эту ложь как выход из нелегкой ситуации. Не могла же я ему напомнить, что подростком он все понял во мхатовском «Дяде Ване», плакал на спектакле (до сих пор не может забыть Добронравова).

Приглашение Б. Ливанова, старого мхатовца, на свой первый фильм — не случайный жест Ильи. Равно как и приглашение И. Смоктуновского, которым он буквально бредил после «Идиота» в БДТ. Первое же наше знакомство с игрой Смоктуновского произошло так. После выхода на экран фильма «Солдаты» заговорили о талантливой игре малоизвестного В. Сафонова. Солдаты» (1956), композитор - О. Каравайчук - Е.К.] Посмотрев фильм, у выхода из зала мы в один голос произнесли: «Ты заметил (заметила)?..» Маленький эпизод со Смоктуновским привлек внимание всех смотревших фильм.

После этого всё, что не было МХАТом, Смоктуновским и Таганкой, у Ильи в понятие «театр» не входило. В те годы театр для него был средоточием фальши, дурного вкуса, ложного пафоса и бессмысленно произносимых фраз. Он десятки раз пародировал театр, произнося обычный текст по-театральному, с «посылом в зал».

Кино Илья принимал легче. Мог простить игру даже средних актеров. Как-то раз я ему переводила статью из польского журнала Film об одной красивой, но далеко не выдающейся актрисе. Конечно, не смогла удержаться от язвительных комментариев. «Подожди, подожди! — остановил меня Илья. — Вот ты, умная и красивая, попробуй! Попробуй завладеть тысячами. А она смогла это сделать. Значит, в ней есть нечто, что выделяет ее из толпы». Как все молодые люди того времени, он увлекался сексапильной Сильваной Пампанини и тоненькой, как тростинка, Лолитой Торрес. Особой любовью у него пользовались Татьяна Самойлова и Тамара Семина.
«400 ударов» Франсуа Трюффо мы смотрели трижды. Илья жалел, что не может еще раз увидеть «На последнем дыхании» Жан-Люка Годара (фильм шел в Доме кино) и «Хиросима, любовь моя» Алена Рене (показывали во время фестиваля). Появившаяся меж тем «Дорога» Федерико Феллини опрокинула все вверх дном, резко изменила вкусы и пристрастия Ильи.

Далее пошла польская «волна» — Кавалерович, Вайда... От Кавалеровича Илья довольно быстро открестился, а «Пепел и алмаз» Вайды остался надолго. Фильм демонстрировался на закрытом показе — только для членов Союза кинематографистов. До этого я прочла Илье с десяток статей о фильме в польских журналах и газетах. Желание увидеть картину у него было столь жгучим, что он сумел попасть на просмотр. Я ждала его дома. Обычно после просмотра фильма Илья начинал речь с одного из трех определений: «Фуфло!», «Ничего себе картинка» или «Гениально!» После «Пепла и алмаза» он молчал. «Что?» — спросила я. «Ты понимаешь, там была одна сцена...» — ответил он и стал пересказывать сцену смерти Мачека. Потом встал. Показывая, согнул колени, как-то странно всплеснул руками. Я посмотрела на лицо и испугалась. Оно было белое, как полотно. Казалось, еще секунда, и Илья упадет замертво.

Купив очередной номер Ekran, Илья вырезал кадр из «Пепла и алмаза», где Цибульский с поднятым вверх автоматом стоит на фоне элегических польских вётел. Вырезал и повесил над письменным столом.

...комната Ильи носила спартанский характер. Письменный стол, венский стул, железная кровать, тахта под вытертым ковром, книжная полка, некое подобие комода и голые стены. В углу стояла круглая, обшитая металлическим крашеным листом печка, в которой было так славно сжигать неудавшиеся опусы. Единственным украшением комнаты был вид из окна на звонницу Земцовской церкви, стоящей на углу улиц Белинского и Моховой. В этой десятиметровой комнате могли разместиться с десяток людей. В ней разговаривали, ели котлетки, пили сухое вино и читали стихи. В ней перебывали многие, но постоянными гостями были Женя Рейн, Толя Найман, Дима Бобышев, Ося Бродский. Часто присутствовал физик Миша Петров. Никто из наших гостей тогда не публиковался, все они очень нуждались если не в читателях, то хотя бы в слушателях. Назвать эту группу поэтическим объединением трудно. У них не было единой поэтической платформы (разве что неприятие официозной поэзии). Не было и лидера. Точнее, лидерами были все. У каждого своя манера, свои задачи и устремления. Илья писал стихи от случая к случаю. Бывало, их хвалили. Бог знает, до какой степени эти похвалы были искренними.
С середины 1960-х Илья практически перестал писать стихи. Полагаю, что отказ был вызван не отсутствием времени или возникновением новых увлечений. Скорее всего это произошло сознательно. Илья хорошо разбирался в поэзии. В группе, где обсуждение стихов проходило на редкость бурно, он не раз выступал третейским судьей.

...когда читал Бродский, я боялась дышать. Другое дело, когда мы оставались с ним вдвоем, когда, казалось, превращались в детей, родители которых внезапно покинули комнату. Ося, обычно молчаливый в большой компании, в лучшем случае отпускающий одну-две остроты, с глазу на глаз становился улыбчивым, приветливым и живо заинтересованным в собеседнике. Мы задавали друг другу вопросы, вели разговоры на такие темы, которые ни он, ни я никогда бы не решились поднять на поэтическом форуме в доме на Моховой.

...Илья уверял, что он танцует лучше всех, так как единственный, кто чувствует ритм. Последнее — правда. Он отщелкивал ритм пальцами, подпевал, качался всем корпусом. Беда была в том, что при этом он иногда забывал передвигать ноги. Много лет спустя у меня дома он захотел сыграть дочери [Авербах Мария Ильинична, родилась 27 ноября 1964 года; на фото вверху слева - кадр из фильма с её участием (1976)] «Караван» Дюка Эллингтона. Сел за пианино, и снова возникла картина молодости: то же качание, прищелкивание, подпевание и сильное нажатие педалей. Я засмеялась. Илья обиженно сказал дочери: «Твоя мать всегда легко смеялась. Покажи ей палец, она и смеется». Вот вам и драматургия жизни! Каждый в своем и о своем.

К 1961-му Илья отработал обязательные три года, положенные тогда врачу после получения диплома. И сразу уволился из системы здравоохранения, чтобы никогда туда не вернуться.

(кадры из док. фильма Илья Авербах. История любви. Прерванный полет, 2008)

В то же самое время до Ильи дошли слухи, что в Москве собираются открыть Высшие сценарные курсы. В требованиях к поступающим был один пункт, которому Илья не мог соответствовать: необходимо было представить опубликованные работы. За короткий срок Илье удалось опубликовать несколько занятных репортажей и одну статью.

Известие о том, что Илья поедет учиться в Москву, произвело дома эффект разорвавшейся бомбы. Почему-то удар пал на меня (Илью прижать было уже невозможно). Меня обвинили в том, что я ему все разрешаю.

Илья поступил на курсы. С 1964 года в нашей компании, группе, среде начался какой-то обвал.

источник: Молодые годы петербургского режиссера

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Monday, 16 July 2012

«Трупы дней устилали мой путь, и я плачу над ними»/Ranevskaya, memoirs and diaries, part7

Ф. Г. Раневская. Дневниковые записи, письма, воспоминания;
из книги «Судьба — шлюха»

Самым трудным для меня было научиться ходить по сцене. Я так и не научилась.
...Системы Станиславского я не знаю. Пыталась ее узнать, но знакомство с системой не помогло мне играть так, как мне хотелось бы, т. е. лучше.
Мне посчастливилось видеть С. во многих ролях, — он был чудо-артист.

* * *
...«Вассу» играла в 36-м, после смерти Горького. Вскоре. Была собой недовольна. Работала с Е. С. Телешевой.
Сравнивая и вспоминая то время, поняла, как сейчас трудно. Актеры — пошлее, циничнее.
А главное — талант сейчас ни при чем. Играет всякий, кому охота.
77 г.

* * *
Часто говорят: «Талант — это вера в себя».
А по-моему, талант — это неуверенность в себе и мучительное недовольство собой, своими недостатками, чего я, кстати, никогда не замечала в посредственности. Они всегда так говорят о себе: «Сегодня я играл изумительно, как никогда! Вы знаете, какой я скромный? Вся Европа знает, какой я скромный!»

* * *
Это мелочь — внешний вид роли мне очень помогает перейти в глубину, в существо ее. И по сей день меня коробит и оскорбляет неопрятный вид бумажек. Казалось бы, говорить об этом не стоило, но, очевидно, для меня это неотделимо от того, чтобы, к примеру, вымыть руки перед тем, как сесть за трапезу. Слежавшиеся, грязные бумажки заставляют меня испытывать чувство неприязни к актерам, и это чувство непреодолимо. Меня учила мой педагог Павла Леонтьевна переписывать роль в тетрадку, реплики подчеркивать красным карандашом, знать полностью пьесу, знать в точности роль, думать о ней дни и, если не спится, ночи. И этот процесс не прекращается ни на один день, пока роль существует в репертуаре.

Ненавижу слово «играть». Пусть играют дети.

...Партнер для меня — все. С талантливыми становлюсь талантливая, с бездарными — бездарной. Никогда не понимала и не пойму, каким образом великие актеры играли с неталантливыми людьми. Кто и что их вдохновляло, когда рядом стоял НЕКТО С ПУСТЫМИ ГЛАЗАМИ.

...Для меня всегда было загадкой — как великие актеры могли играть с артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего взять. Понятна моя мысль неглубокая?

...Ужасная профессия. Ни с кем не сравнимая. Вечное недовольство собой — смолоду и даже тогда, когда приходит успех. Не оставляет мысль: а вдруг зритель хлопает из вежливости или оттого, что мало понимает?

...Когда на репетиции в руках у моего партнера я вижу смятые, слежавшиеся листки — отпечатанную на машинке роль, которую ему не захотелось переписать своей рукой, я понимаю: мы говорим с этим человеком на разных языках. Вы подумаете: мелочь, пустяк, но в пустяке труднее обмануть, чем в крупном. В крупном можно притвориться, на пустяки же, как правило, внимания не тратят.

Моя учительница П. Л. Вульф говорила: «Будь благородной в жизни, тогда тебе поверят, если ты будешь играть благородного человека на сцене».

* * *
Я знаю, кого буду играть, а как — не знаю. Нужна основа, нужна задача — тогда можно импровизировать. Немыслимо одинаково сыграть даже десять спектаклей, не то что сто.

...Я не учу слова роли. Я запоминаю роль, когда уже живу жизнью человека, которого буду играть, и знаю о нем все, что может знать один человек о другом.
Одинаково играть не могу, даже если накануне хотела повторить найденное. Подличать штампами не умею. Когда приходится слушать интонации партнера как бы записанными на пластинку, хочется вскочить, удрать. Ненавижу разговоры о посторонних вещах. Перед выходом на сцену отвратительно волнуюсь. Начинаю играть спокойно перед тем, как спектакль снимают с репертуара.

...Материалом к роли служит и свое, и чужое. Черты характера беру от всех окружающих — знакомых, незнакомых и воображаемых. Когда играла в «Шторме», приписала к тексту свои слова. В 20-х годах жила трудно, на базаре меняла вещи на продукты, видела и слышала там много любопытного. И это мне помогло. Когда же персонаж пьесы по жизни незнаком, непонятен, работа идет труднее. Иногда образ возникает от внешнего представления, но внешнее всегда служит выражением внутренней сути.
Для меня загадка: как могли Великие актеры играть с любым дерьмом? ...Я мученица, ненавижу бездарную сволочь, не могу с ней ужиться, и вся моя долгая жизнь в театре — Голгофа. Хорошее начало для «Воспоминаний».

* * *
...Всегда очень волнуюсь, как правило, на премьере проваливаюсь. Не бываю готова. Полное понимание роли иногда приходит тогда, когда спектакль снимают с репертуара. От спектакля к спектаклю продолжаю работать над ролью, продолжаю думать о роли, которую играю. Скоро будет шестьдесят лет, как я на сцене, а у меня только одно желание — громадное желание играть с артистами, у которых я могла бы еще учиться. И говорю это абсолютно искренне.

...Я не придаю большого значения тому, что сделала в театре и в кино. Люблю играть эпизод — он в состоянии выразить больше, чем иная многословная роль. Два моих самых любимых эпизода совершенно противоположны — спекулянтка из «Шторма» и таперша из фильма об Александре Пархоменко.


...Композитор Кирилл Молчанов сказал мне: «Вы сделали больше тех, кто думает, что они сделали много», — на мою жалобу, будто я так мало сыграла.

...В актерской жизни нужно везение. Больше, чем в любой другой, актер зависим, выбирать роли ему не дано. Я сыграла сотую часть того, что могла. Вообще я не считаю, что у меня счастливая актерская судьба... Тоскую о несыгранных ролях. Слово «сыграть» я не признаю. Прожить еще несколько жизней...

...Почему мои любимые роли: бандитка Манька из «Шторма», продувная Дунька из «Любови Яровой» и даже спекулянтка Марго из «Легкой жизни»? Может быть, в моих глубинах затаилась преступница? Или каждого вообще тянет к тому, чего в нем нет?

* * *
«Система», «система», а каким был Станиславский на сцене, не пишут, — не помнят или перемерли, а я помню, потому что такое не забывается до смертного часа. И теперь, через шесть десятков лет, он у меня перед глазами, как Чехов, как Чаплин, как Шаляпин. Я люблю в этой жизни людей фанатичных, неистовых в своей вере. Поклоняюсь таким.
Сейчас театр — дерьмо, им ведают приказчики, а домработницы в актрисы пошли. Как трудно без них дома, как трудно с ними в театре.

* * *
Я — выкидыш Станиславского.

* * *
...Стало трудно, текст великолепный [речь идет о пьесе Островского «Правда -  хорошо, а счастье - лучше», см. здесь], а запомнить не могу. Сегодня речь вульгарная, примитивная, разговорная, да и говорить не с кем. Ушли все.

* * *
Не могу запомнить ни одной фразы в роли. Как школьница, зубрю текст. Теряю память. Это впервые такая трудность. А роль и пьеса превосходны. Островский. Давно не играла классику.

В плохих пьесах сама сочиняла тексты. Импровизировала, забавлялась. А тут такая трудность, что хоть со сцены уходить.

Узнала ужас одиночества. Раздражает болтовня дурех, я их не пускаю к себе. Большой это труд — жить на свете.
И такая печаль, такая печаль.

Как действуют на психику краски обычные.
Стены дома выкрашены цветом «безнадежности». Есть, очевидно, и такой цвет. Погибаю от безвкусия окружения. Из всех искусств дороже всего — живопись: краски, краски, краски.

Хороший вкус — тоже наказание Божие.

Музыку неистово люблю...

«Эка тишина, точно в гробу. С ума сойдешь от такой тишины. Бродишь одна по пустым комнатам — одурь возьмет».

* * *
Воспитать ребенка можно до 16 лет, — дома! Воспитать режиссера — может и должна библиотека, музей, музыка, среда, вкус — это тоже талант, вкус — это основа. Отсутствие вкуса — путь к преступлению.


* * *
Неистовый темперамент рождает недомыслие. Унять надо неистовость... Нужна ясная голова, чтобы донести мысли автора, а не собственный пыл! «Пылающий режиссер — наказание Божие актера! Отнял у меня последние силы пылающий режиссер...»

* * *
Я не знаю системы актерской игры, не знаю теорий. Всё проще! Есть талант или нет его. Научиться таланту невозможно, изучать систему вполне возможно и даже принято, м. б., потому мало хорошего в театре.

* * *
«Усвоить психологию импровизирующего актера — значит найти себя как художника». - М. Чехов.
Следую его заветам.

* * *
Ушедшие профессии: доктора, повара, актеры.

* * *
Научиться быть артистом нельзя. Можно развить свое дарование, научиться говорить, изъясняться, но потрясать — нет. Для этого надо родиться с природой актера.

* * *
...Получаю письма: «...помогите стать актером», отвечаю — Бог поможет.

* * *
Невоспитанность в зрелости говорит об отсутствии сердца.

* * *
Саша Тышлер. Мне сказали, — отпустил по плечи волосы — седые и редкие. Отчего это? Ведь он не так стар для такого маразма?

* * *
Болею, сердце, 76 год, холодный май.

* * *
Странно — абсолютно лишенная (тени) религиозной, я люблю до страсти религиозную музыку.
Гендель, Глюк, Бах!

...«Все должно стать единым, выйти из единого и возвратиться в единое». Гете. Это для нас, для актеров — снова!
Кажется, теперь заделалась религиозной.
76 г.

* * *
...Наверное, я чистая христианка. Прощаю не только врагов, но и друзей своих.

...Огорчить могу — обидеть никогда.
Обижаю разве что себя самое.
Вокруг сердиты все, кроме Толи Адоскина [Анатолий Михайлович Адоскин (род. 1927) — актёр театра и кино].
Моя жизнь: одиночество, одиночество, одиночество до конца дней.


* * *

«Друга любить — себя не щадить». Я была такой.

* * *
«Перед великим умом склоняю голову, перед Великим сердцем — колени». Гете.
И я с ним заодно. Раневская.

* * *
«Тоска просто и чудовищная тоска — это разное, ни с чем не сравнимое»

...Живется трудно, одиноко, до полного отчаяния.

...Теперь, перед концом, я так остро почувствовала смысл этих строк из Екклезиаста: суета сует и всяческая суета.

Смотрю в окно, ремонтируют старый доходный дом напротив, работают девушки, тяжести носят на себе, ведра с цементом. Мужчины покуривают, наблюдают за работой девушек... почти девочек. Двое появились у меня на балконе, краска душит, мучаюсь астмой. Дала девочкам сластей. Девочки спрашивают: «Почему Вы нас угощаете?» Отвечаю: «Потому что я не богата». Девочки поняли, засмеялись.
Из письма Ф. Раневской к Верико Анджапаридзе
(актриса Верико Ивлиановна Анджапаридзе (1897-1987), мать Софико Чиаурели)

* * *
«Ново только то, что талантливо, что талантливо — то ново», — писал Чехов.
Как всё врет кругом!

...Чехов писал, что Стасов опьянялся от помоев, и критики теперь на гнусные спектакли и книги пишут восторженные похвалы; только Стасов искренне пьянел, а эти хитрят, подличают, врут.

* * *
В природе больше всего люблю собак и деревья. На цветы смотреть тяжело теперь.
Больница, 77 г., осень. Лес осенью — чудо! Смотрю в окно, как деревья умирают стоя. Кричит ворон с отчаяньем, жаль его, наверное голодный. Вчера было «гипо». Выгнали сахар. Подлая болезнь. Мне всё чужое. Люди чужие...

Многие получают награды не по способностям. А по потребности. Когда у попрыгуньи болят ноги — она прыгает сидя.

* * *
Деревья всегда прекрасные — зеленые и без единого листа. Я их люблю, как могу полюбить хорошего человека. В цветах нет, не бывает печали и потому к цветам равнодушна...

* * *
Удивительно. Читаю и удивляюсь: мои ощущения, мои мысли, но сказал это Бунин:

«Я всю жизнь отстранялся от любви к цветам. Чувствовал, что если поддамся — буду мучеником! Ведь просто взглянуть на них — уже страдание: что мне делать с их нежной, прекрасной красотой? Что сказать о них? Ничего ведь все равно не выразить. И чуя это, душа сама отстраняется».
«Грасский дневник». Галина Кузнецова

* * *
«Жалость... и есть, наконец, самый горячий и самый подвижнический лик любви — любовь к возлюбленному материнская». Это Тэффи [Надежда Александровна Лохвицкая-Бучинская, 1872—1952], великолепная, трагическая и очень несчастная в эмиграции, мой любимейший прозаик, самая талантливая. Мне повезло сейчас прочитать почти всю ее, а после нее взяла записную книжку Ильфа и не улыбнулась.
Году в 16-м я познакомилась с ней, помню ее очень молодой, модно одетой, миловидной, печальной.
Из Парижа привезли всю Тэффи. Книг 20 прочитала. Чудо, умница.

* * *
Перечитываю Бабеля в сотый раз и все больше и больше изумляюсь этому чуду убиенному.

* * *
Читаю, читаю, перечитываю. Взяла Лескова перечитывать. «Юдоль» — страшно и великолепно. Писатель он ни на кого не похожий, он не может не удивлять. Только Россия могла дать и Толстого, и Пушкина, и Достоевского, и Гоголя, и аристократа (от лавочника) Чехова, и мальчика Лермонтова, и Щедрина, и Герцена, и Лескова неуемного — писателя трагически одинокого; и в его время, и теперь его не знают, теперь нет интеллигентных, чтобы знать их вообще, писателей русских. У Лескова нашла: «Природа — свинья». Я тоже так думаю! Но люблю ее неистово (а «свинья» — это о похоти).

Сейчас долго смотрела фото — глаза собаки человечны удивительно. Люблю их, умны они и добры, но люди делают их злыми.

* * *
80 лет — степень наслаждения и восторга Толстым. Сегодня я верю только Толстому. Я вижу его глазами. Всё это было с ним. Больше отца — он мне дорог, как небо. Как князь Андрей. Я смотрю в небо и бываю очень печальна.
Самое сильное чувство — жалость. Я так мечтала, чтобы они на охоте не убили волка, не убили зайца. И как же могла Наташа, добрая, дивная, вытерпеть это?
Я отказалась играть в «Живом трупе». Нельзя отказываться от Толстого. И нельзя играть Толстого, когда актер П. играет Федю Протасова, это все равно, как если б я играла Маргариту Готье только потому, что я кашляю.

* * *
Перечитываю Толстого. В мировой литературе он premier.
«Чем затруднительнее положение, тем меньше надо действовать». Толстой.
«Писать надо только тогда, когда каждый раз, обмакивая перо, оставляешь в чернильнице кусок мяса». Толстой.
«Просящему дай». Евангелие.
А что значит отдавать и не просящему? Даже то, что нужно самому?

* * *
...Я не могу оторваться. Вы или кто-нибудь другой в мире объясните мне, что это за старик?! Я в последнее время не читаю ни Флобера, ни Мопассана. Это все о людях, которых они сочинили. А Толстой! Он их знал, он пожимал им руку или не здоровался...

...Сейчас, когда так мало осталось времени, перечитываю всё лучшее и конечно же «Войну и мир». А войны были, есть и будут. Подлое человечество подтерлось гениальной этой книгой, наплевало на нее. Как прав был Б. Шоу, сказав, что нет зверя страшнее человека.
Перечитываю и «Каренину». Смеюсь над собой — все молила Бога, чтобы Анна не бросилась под поезд. Непостижимый мой Лев Николаевич висит у меня над постелью, и я боюсь его глаз. Теперь читаю в третий раз «Казаки» и неистовствую, восхищаюсь до боли в сердце.
78 год

* * *
Перечитываю уход Толстого у Бунина [видимо, Освобождение Толстого].
...«Место нечистоты есть дом».
Так говорил Будда.
После того как все домработницы пошли в артистки, вспоминаю Будду ежесекундно!

* * *
Сказано: сострадание — это страшная, необузданная страсть, которую испытывают немногие.
Покарал меня Бог таким недугом.

...Сострадаю Толстому, да и Софье Андреевне заодно. Толстому по-другому, ей тоже по-другому...

* * *
Дожила до такого невежества, преступления, что жить неохота. Стыдоба. Балет «Анна Каренина», балет «Чайка», балет «Ревизор». И никто мне не сочувствует, будто это вполне нормальное нечто. Что это? Никто из людей грамотных не вопит. «Чайка» — любимая моя в драматургии русской. Танцевали бы «Дикую утку», проклятые дикари.

* * *
Взялись киношники за Толстого:
«Война и мир», «Анна Каренина», а теперь стали топтать ногами: «Анна Каренина» — балет.
Господи, пошли мне смерть скорую!
В общем, «жизнь бьет ключом по голове» — так писала восхитительная Тэффи.

* * *
Более 50 лет живу по Толстому, который писал, что не надо вкусно есть.

* * *
Люблю гитару, гитару цыган, люблю неистово. У «Яра» в хоре пела старуха, звали Татьяна Ивановна. И я поняла, почему Пушкин и Толстой любили цыган. Не забыть мне старухи цыганки, чудо.

* * *
Дома хаос, нет работницы — в артистки пошли все домработницы. Поголовно все.

Не могу расстаться с Пушкиным — Пушкин во мне сидит. Пушкин...

С. Бонди [Сергей Михайлович Бонди (1892—1983) - ученый, литературовед, пушкинист] детям о Пушкине — очень хорошо. Я плакала. Впадаю в детство. Впрочем, Горький незадолго до кончины плакал не уставая.

* * *
...Он мне так близок, так дорог, так чувствую его муки, его любовь, его одиночество...
Бедный, ведь он искал смерти — эти дуэли...
Ахматова рассказывала мне, что в Пушкинский дом пришел бедно одетый старик и просил ему помочь. Жаловался на нужду, а между тем он имеет отношение к Пушкину.
Сотрудники Пушкинского дома в экстазе кинулись к старику с вопросами, каким образом он связан с А. С.
Старик гордо заявил: «Я являюсь правнуком Булгарина».

Я боюсь читать Пушкина: я всегда плачу.

Я не могу без слез читать Пушкина. Цявловская [Татьяна Григорьевна Цявловская (1897 - 1978), литературовед, специалист по творчеству А. С. Пушкина] на фотографии мне написала: «Моей дорогой пушкинистке». Я больше тридцати лет прожила в доме Натали на Большой Никитской. Там большие комнаты разделили на коммунальные клетушки: я жила в лакейской.

* * *
Помню, однажды позвонила Ахматовой и сказала, что мне приснился Пушкин.
«Немедленно еду», — сказала Анна Андреевна.
Приехала. Мы долго говорили. Она сказала:
«Какая вы счастливая! Мне он никогда не снился...»

* * *
...Мальчик сказал: «Я сержусь на Пушкина, няня ему рассказала сказки, а он их записал и выдал за свои». Прелесть!
Но боюсь, что мальчик все же полный идиот.

* * *
Где-то я вычитала, что у пушкинского читателя увеличиваются легкие в объеме.

...Павла Леонтьевна говорила мне, что Вера Федоровна Комиссаржевская сказала: «Не знаю такого человеческого голоса, которым можно вслух читать стихи Пушкина».
Я не сплю ночей, что мне делать?

...Все думаю о Пушкине. Пушкин — планета! Он где-то рядом. Я с ним не расстаюсь. Что бы я делала в этом мире без Пушкина...
81 год

* * *
...На ночь я почти всегда читаю Пушкина. Потом принимаю снотворное и опять читаю, потому что снотворное не действует. Я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине. Если бы я его встретила, я сказала бы ему, какой он замечательный, как мы все его помним, как я живу им всю свою долгую жизнь... Потом я засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идет с тростью по Тверскому бульвару. Я бегу к нему, кричу. Он остановился, посмотрел, поклонился и сказал: «Оставь меня в покое, старая б... Как ты надоела мне со своей любовью».

* * *
«Неужели так мало сейчас хороших актрис?..»

Я подарила и отослала Инне Чуриковой книгу Алисы Коонен.
Надписав: «Книгу Великой трагической актрисы нашего времени с уверенностью увидеть в Вас её преемницу. Ф. Раневская».

* * *
Мне нет и полувека, сорок с лишним.
Я жив тобой и Господом храним.
Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,
Мне есть чем оправдаться перед ним.

- Стихотворение В. С. Высоцкого -

Маргарите Алигер стихи эти нравились чрезвычайно. Она мне их записала по памяти. Он был у меня. Он был личность.

* * *
С Ией Сергеевной Саввиной мне довелось играть в одном спектакле. Оговорилась, не признаю слова «играть» в нашей актерской профессии. Скажу: существовать в одном спектакле. Это была первая встреча, в которой я полностью убедилась в том, что моя партнерша умна, талантлива. Для меня партнер — самое главное. Она была настолько правдива, настолько убедительна, что мне было трудно представить себе ее иной, но тут же вспомнила пленительную «даму с собачкой» в кинофильме, вспомнила ряд других ее работ в кино и театре иного плана, и мне стало ясно, что я встретилась с большой актрисой большого дарования, и очень этому обрадовалась...

* * *
Талантливая Елена Камбурова. Услыхала ее однажды по радио, и я туда писала о ней с восхищением.
Ее преследуют за хороший вкус.

* * *
В телепередаче недавно увидела актрису Неёлову. Два больших отрывка большой актрисы. Позвонила в театр, ее телефон мне не дали.
Она была у меня. В ней есть что-то магическое. Магия таланта. Очень нервна, кажется даже истерична. Умненькая. Славная, наверное несчастна. Думаю о ней, вспоминаю. Боюсь за нее. Она мне по душе, давно подобной в театре, где приходится играть (хотя я не признаю этого слова в моей профессии), не встречала. Храни ее Бог — эту Неёлову.
1 марта 80 г.

* * *
Если окружение — богема, она погибнет.
Вчера вечером она мне позвонила, опять все думала о ней. Сочетание в ней инфантильности с трагическим. Вызывает во мне восхищение талант ее и сострадание к ее беззащитности. Огорчает то, что помочь ей я бессильна. Ей нужен учитель. А я не умею. Она с собой не умеет, да и не хочет сделаться такой, какой должна быть!
2 марта 80 г.

* * *
Тяжко стало среди каботинов. Бероева любила — его не стало. Театр — невыносимая пошлость во главе с Завадским. Тошно мне.

* * *
У меня сегодня особый счастливый день. Позвонил Райкин, он ведь гениальный. Он сказал, что хотел бы что-то сыграть вместе со мной. Горжусь этим, очень горжусь. Что-то, значит, хорошее во мне есть — в актрисе...

часть 8 - окончание
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...