Saturday, 22 September 2012

«Усы», реж. Эммануэль Каррер / Emmanuel Carrère La Moustache (2005)

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

“Being mad […] can mean acting as if one were sane.”

Садилась смотреть под вполне предсказуемые шуточки про «Зачем Володька сбрил усы? — У кого?»

Но уже на первых кадрах – когда пошли вступительные  титры на фоне темной воды под потрясающую музыку Филипа Гласса – охота шутить пропала, настроение изменилось кардинально.

Эммануэль Каррер (Emmanuel Carrère) – известный во Франции писатель, по его книгам снято несколько фильмов. Но в данном случае он впервые выступил как режиссер (в 2003 году им был снят фильм, но — документальный).
Поразительное для «пробы пера» мастерство! Каррер виртуозно рисует иллюстрацию к собственному роману, при помощи минимума средств погружая зрителя в разваливающийся мир и самосознание героя.

Необычный психологический опыт Каррера (офиц. сайт La Moustache, англ.) был показан на Каннском кинофестивале в 2005 году в категории 'Quinzaine des Réalisateurs' – среди необычных фильмов. Сравнительно короткая, но ёмкая история о рядовом парижском архитекторе Марке, который погружается в зловещий замкнутый круг утраты личности, после того как шутки ради решил сбрить свои усы.

После фильма прочла книгу, по которой он снят.
«Усы» (см. Class Trip & The Mustache) — книга потрясающая. Потрясающая — по тому, как стремительно и завораживающе развивается в ней действие, потрясающая — по своему финалу. Роман, в котором всего сто пятьдесят страниц, просто нокаутирует тебя».
- Джон Апдайк -
Выяснилось мимоходом, что по роману Каррера снят еще один незабываемый фильм.
Кстати, обе картины похожи по настроению — ощущению сгущающегося кошмара и безумия.

Гнетущее настроение возникает сразу, с первых кадров. Темная вода, прекрасная, но мрачно-тревожная музыка Филипа Гласса (Philip Glass, автор музыки к фильмам «Часы», «Скандальный дневник» и многим другим). 
Послушать: Philip Glass, Violin concerto - Youtube; Last FM.

...В начале истории видим благополучных супругов, с их просторной двухэтажной не загроможденной квартирой, сдержанно декорированной в серо-черно-белой гамме. Детей нет, проблем, похоже, тоже. Всё основательно, добротно, безупречно с точки зрения вкуса.
И среди этого благополучия Марк (Винсан Линдон / Vincent Lindon) решает пошалить – возможно, внести элемент чего-то диссонансного по отношению к ровной глади этого безмятежного мирка.

Перед вечеринкой у друзей Марк шутливо спрашивает у своей жены, Аньес (Эмманюэль Дево/ Emmanuelle Devos; в одной из рецензий понравилось замечание: Дево с её неизменным ликом женщин с полотен Пикассо):

«Чтó бы ты сказала, если бы я сбрил усы?
— Я тебя люблю и с усами! — откликнулась она. По правде сказать, она никогда не видела его иным. А женаты они были уже пять лет.»
(цитаты по роману Каррера)


Марк всё же решает изменить внешность — в конце концов, усы всегда можно отрастить заново! – игриво прячет от жены преображенное лицо...

«Он и сам не знал, чего ему больше хочется: чтобы Аньес пришла прямо сейчас или задержалась, дав ему время собраться с мыслями, осознать содеянное в его истинном значении, а именно как шутку — удачную или на худой конец глупую, над которой она посмеется вместе с ним. А может, и не посмеется, а притворится рассерженной, и это тоже будет забавно.»

Но далее происходит необъяснимое и непредвиденное: она ничего не замечает!
Не замечают затем Серж и Надя, супружеская пара — давние друзья.
За ужином Серж вспоминает давнюю историю, когда на отдыхе за городом Аньес повела себя не лучшим образом (старый дом, радиатор на полную мощность не включить, но она хитро натопила себе в комнате, выведя обогреватель из строя - все остальные вынуждены были спать в холоде). Однако Аньес категорически отрицала свою вину тогда – отрицает и теперь.

Марк, зная, что жена обожает шокирующие и подчас зловатые розыгрыши (именно эта сумасшедшинка в ней ему и нравится!), - сначала подозревает, что всё происходящее – отличный спектакль; восхищается актерскими способностями Аньес и друзей...

Но притворство затянулось. Диалоги становятся агрессивными. Марк сообщает жене, что её шутка уже не смешна. Жена отрицает очевидное.
«— Что это за история с усами?
— Аньес! — прошептал он. — Аньес, я их сбрил. Но это не страшно, они отрастут. Взгляни на меня, Аньес! Что с тобой творится?
Он твердил эти нежные, убаюкивающие слова, обнимая и целуя Аньес, но она опять вырвалась, глядя расширенными, испуганными глазами, совсем как недавно, в машине.
— Ты прекрасно знаешь, что никогда не носил усов! Прекрати это, умоляю! Пожалуйста, перестань! Это же полная бессмыслица, ты меня пугаешь, молчи!.. Зачем ты это делаешь?»

Он сошел с ума? Или это затянувшаяся шутка, подстроенная Аньес? А были ли у него усы? Не игра ли это его собственного воображения? Марк растерян и раздавлен возникшим вдруг и ниоткуда ужасом.

Книга подчеркивает, что Аньес – патологическая лгунья; из-за этого дольше сохраняется напряженное непонимание.

Вскоре Аньес взрывается: да не было у тебя никогда никаких усов!
«Встав и порывшись в ящике секретера, он извлек оттуда пачку фотографий, сделанных во время последнего отпуска. На большинстве снимков они были вдвоем.
— Ну что? — спросил он, протянув ей один из них.
Аньес бросила взгляд на фотографию, затем на мужа и вернула ему снимок.
Он посмотрел еще раз: да, это он самый, в пестрой летней рубашке, с волосами, облепившими потный лоб, улыбающийся и — усатый.
— Ну так что же? — повторил он.
Аньес, в свою очередь, прикрыла глаза, затем, подняв их, устало ответила:
— Не вижу никаких доказательств.»

На следующий день отсутствия усов не заметили коллеги Марка... и бармен в кафешке по соседству.

«Возможно ли, что они просто ничего не заметили? Несколько отлучек в туалет и долгое изучение своего лица перед зеркалом над раковиной убедили его, что ни рассеянный, ни близорукий человек — а они отнюдь не были таковыми, эти его друзья, с которыми он работал бок о бок вот уже два года и часто виделся помимо службы, — не мог бы не заметить перемену в его внешности.»
События закручиваются в воронку кошмара, спиралью затягивающего главного героя и зрителя... Смехотворный будничный поступок – подумаешь, сбрил усы! – вдруг делает Марка посторонним, невидимым, стирает его, лишает личности.

«Она встала, пошла в спальню и вынесла оттуда целую кучу цветных фотографий, которые положила на ковер рядом с подносом. Слава богу; значит, она их не уничтожила. Он начал перебирать снимки, без всякого усилия, с первого же взгляда вспоминая, где они были сделаны: за городом, у родителей Аньес, на Гваделупе... Фотографии с Явы, разумеется, отсутствовали, но и на всех остальных, что он держал в руках, у него были усы. Он протянул ей одну из них.
— Я хочу только одного: услышать, как ты скажешь, что здесь у меня нет усов. И на этом покончим. Ну, скажи, не бойся! — настаивал он. — По крайней мере, все станет ясно.
— Нет, у тебя нет усов на этом фото.
— И на других тоже?
— И на других тоже.
— Прекрасно!
Откинув голову на спинку дивана, он зажмурил глаза».

То, что началось как шутка («ведь это была просто шутка, бездумно заданный вопрос и столь же бездумный ответ») скоро превратилось в масштабный метафизический кошмар.
Рушатся не только рамки личности, отношения с женой – но и границы реальности.

Заурядный человек внутри вполне банального пространства внезапно оказывается перед странным происшествием. Как результат, он постепенно осознаёт своё одиночество, инаковость, даже маргинальность, исключающую, выталкивающую его из привычного мира, из рутины – в иное измерение, другое пространство, по ту сторону зеркала и рассудка, где он теряет свою личность и жизнь.
Из эссе: Segments of Madness in Emmanuel Carrère’s La Moustache

Марк мчится к мусорным бакам внизу – выкапывает остатки своих усов, приносит их в качестве вещественного доказательства жене...

«Странно, как легко опознать собственные отходы!» — подумал он, созерцая пустые баночки из-под йогурта и скомканную фольгу от быстрозамороженных ужинов — мусор людей с богемными привычками, редко питающихся у себя дома. Это наблюдение вызвало у него легкий прилив социальной гордости: сам-то он человек солидный, устойчивый, домашний, ведущий нормальный образ жизни!
Сумасшествие сгущается: друзей-супругов не существует...
«— Слушай, может, заодно отменим визит Сержа и Вероники [в фильме имя подруги - Надя]? Я предпочел бы не видеть их сегодня.
— Отменить... кого?
Мир распадался, рушился.»

...отец, сообщение которого на автоответчике (приглашение на еженедельный обед) Марк только что стер – умер год назад...
«— И десять минут назад ты звонила моим родителям — предупредить, что мы не придем к ним сегодня обедать?
— Да, звонила... твоей матери.
— Не матери, а родителям; ведь мы всегда обедаем у них по воскресеньям, так ведь?
— Твой отец умер, — тихо сказала Аньес. — В прошлом году.
...катастрофа внезапно приняла другой оттенок: сейчас он страдал не столько от очередного, пусть и ужасного, провала памяти, сколько от известия о смерти отца, от сознания, что никогда больше не увидит его, что в действительности он уже год как его не видел! Но ведь он явственно помнил обед у родителей в прошлое воскресенье! И еще — голос отца, вчера, на автоответчике. Голос, который он сам же и стер.»

Эти известия, сообщаемые ему Аньес, разбивают остатки реальности в осколки... Жена напугана и советуется с коллегой Марка по поводу психбольницы для супруга…

«...пациент, уверенный в том, что он десять лет носил усы, провел отпуск на Яве, считал живым своего отца, имел друзей по фамилии Шеффер, тогда как супруга терпеливо разъясняла ему, что все не так, что он всегда ходил бритым, что они никогда не были на Яве, а его отец умер год назад, и эта кончина сильно потрясла его.»

Как кошмарный сон – поездка в залитом потоками дождя такси, сквозь окна которого ничего не разглядеть; неузнаваение мест, где родился – тщетный поиск и забытый номер дома родителей...


Запомнился эпизод: измученный Марк, свернувшийся в постели, спирально кружится – проваливаясь в снотворное забытье (Аньес дала таблетку) – превращаясь в картинку вертящегося окошка стиральной машинки...

«Солнце пробивалось сквозь опущенные жалюзи, в доме стояла тишина, и только где-то в отдалении слабо жужжала стиральная машина. Его успокаивал этот образ — медленное, вялое вращение белья, видное через круглое окошечко. Хотел бы он вот так же, долго и тщательно, прополаскивать свои больные мозги!»

Первая часть фильма подобно барабану стиральной машинки закручивает героя и зрителя в вихре кошмара, вращаясь всё быстрее.

Впечатляющая, полная символов, загадочная вторая часть картины – происходящее в Гонконге.

«Взглянув на план, развернутый спортивной дамой, он понял, что часть города находится перед ним, на острове, а остальное на материке, примерно как Манхэттен и Нью-Йорк, и что он выбрал себе отель на материковой половине, иначе говоря, в Каулунге. Остров с берегом связывали катера, которыми люди пользовались так же, как в других местах ездят на метро. Замешавшись в толпу, он направился вместе с ней к причалу, купил билет, дождался прибытия очередного катера и, как только матрос выпустил пассажиров и открыл проход, первым вошел на палубу.
Коротенькое морское путешествие настолько понравилось ему, что, прибыв на остров, он решил не выходить, а плыть обратно, не покидая своего места; когда же матрос знаком попросил его сойти, подчинился, но тотчас опять купил билет и вернулся на катер.


Проделав этот маршрут в оба конца трижды и полностью освоившись, он наконец уразумел, что вовсе не обязательно каждый раз брать билет на причале — достаточно просто сунуть в щель турникета монетку в 50 центов, и, покупая билет последний раз, он наменял их столько, чтобы хватило до самого закрытия переправы — правда, он не узнал, когда это будет. Затем он обнаружил еще одну интересную особенность суденышка, а именно его полную обратимость: нос ничем не отличался от кормы, и на берегу невозможно было бы определить, где у него перед, где зад. Даже сиденья по желанию можно было перекидывать в любую сторону одним движением руки.»

Бесцельные блуждания потерянного – исчезнувшего? – Марка; нескончаемые поездки на пароме туда и обратно – немедленная ассоциация: это же Лета или Стикс; река забвения или река мертвых...
Добавить снова и снова накатывающую тревожными волнами музыку Филипа Гласса – незабываемое переживание.

«Это там он был один против всех, один-единственный, твердо знавший, что у него имелись усы, и отец, и память, которых его вздумали лишить, а здесь эти частности никого не волнуют, от него только и требуется, что уплатить за проезд, а дальше — катайся сколько влезет!»

Эммануэль Каррер мастерски воплощает свой написанный за 20 лет до этого роман - в визуальные образы. Киноистория показалась мне даже более захватывающей, чем книга – кроме, разве, незабываемого книжного финала, который в киноверсии изменен на менее шокирующий и более поэтичный.

Эммануэль Каррер, интервью 2001 года:
«Когда меня спрашивают, какого рода романы вы пишете, я могу сказать, что это не детектив, не научная фантастика. Это книги, рассказывающие о том, что появляется в голове человека, когда что-то меняется в жизни. Например, «Усы» — про французского яппи, благополучного парижанина. Однажды он ради шутки решает сбрить усы, но ни жена, ни друзья ничего не замечают. Герой находится перед ужасным выбором: или это заговор, или он сошел с ума».

Самыми простыми средствами, минимумом действия - автор совершает полное погружение в состояние ночного кошмара; отличная игра Линдона, хороша Дево со своим пикассовским лицом.
Всё минималистично, как-то очищенно, подобно японской поэзии - и тем более впечатляюще.

«Он выключил кондиционер -- один из тех громоздких, похожих на телевизор ящиков, что уродовали своими ржавыми задниками обшарпанный фасад гостиницы...»

Сквозной мотив воды. Вода как затапливающее безумие, которое туманит сознание; как забвение, путающее, стирающее важные детали – или тебя самого, - из памяти, подобно Лете или Стиксу...
Фильм открывает изображение угрожающих, мрачных темных ночных вод...
Следующая сцена – Марк погружается в ванну, снова плеск воды.
Позже по ходу событий Марк спасается бегством из дома – он мчится в носках (в спешке не стал возиться с обувью) под ливнем, потом заскакивает в такси...
В завершение фильма – снова океанские воды, когда Марк совершает свои нескончаемые переезды на пароме в Гонконге... Он словно мечется между двух миров внутри своего неведомого чистилища. В финале – словно повторение кадров из начала фильма: темные воды, в которых тонет не отправленная открытка, адресованная Аньес...

Нельзя не колебаться меж двух истолкований, двух параллельных прочтений: либо безумен Марк, либо все остальные.
Зритель соскальзывает в безумие (если это оно), - или в отчуждение и отчаяние вместе с протагонистом. Мы видим мир таким, каким видит он. Мы видим, что он усат и что он сбривает эти усы. Фотографии из отпуска подтверждают его уверенность: там он усат. Но жене это не кажется очевидным.
А жуткий зеленый пиджак с узором из листьев, который для Марка выбрала Аньес, и о котором она же в конце фильма удивленно спрашивает: «Откуда эта гадость?» А Серж с Надей – друзья, у которых ужинали? Мы ведь их видели, они существуют. А отец Марка? Жив он, или нет? Что-то в восприятии, в мире Марка ломается, нарушается – соответственно, и в нашем тоже.

Открытка, адресованная жене, превращается в якорь, держащий, отмечающий настоящий, реальный момент; в указатель последовательности происходящего. На пароме Марк видит хихикающих школьниц, он реагирует на окружающих, он здесь, в реальном мире.
А потом – Гонконг или Бали? Сейчас или 15 лет назад, с тех старых фотографий? Внезапно появляется Аньес – как ни в чем не бывало, словно продолжая прерванный разговор. Но у Марка – та самая открытка с видом Гонконга, которую он так и не отправил. Значит, безумен не он? Тогда описанный кошмар еще мрачнее. Лежащий во тьме без сна Марк с широко открытыми от ужаса глазами, кажется, вполне это осознаёт.


...В отношениях Марка и Аньес всегда присутствовало недоверие – вызванное её вечной тягой к более или менее невинной лжи и актерству. И при первом случае – даже таком смехотворном, как сбритые усы, - снежным комом стремительно нарастает кризис в отношениях пары, начавшись, по фразе из книги, как «диалог глухих».
В фильме, как и в романе, до конца не вполне понятно: то ли Аньес (злоумышленно или нет) манипулирует мужем, то ли он и правда сошел с ума, лишившись знаковых для себя усов. Тот же мотив, что и в «Сопернике» - люди не слышат другу друга, и это нормально.

Кроме того – перелом, кризис утраты индивидуальности. Что из происходящего реально, а что – плод воображения Марка? Кто объяснит? Он остался наедине со своим кошмаром. На старых фотографиях он усат, он всю взрослую жизнь носил усы; вот волоски сбритых усов... Но, может, только он сам видит свою усатость? А кто такая Аньес? Злобная шутница, издевающаяся над мужем? Или любящая женщина, испуганная тем, что с ним происходит?
Кажется, Каррер приходит к выводу, что вопрошание – единственный возможный ответ. Приглаженные и причесанные логические ответы не скажут всей правды.

«Усы» – фильм, после просмотра которого остаётся масса вопросов. А также необходимость ответить на них. Хотя бы попытаться. И посмотреть фильм заново.
Мне фильм понравился – завораживающий кошмар, в котором рискует оказаться каждый; визуальная метафизическая загадка.

UPD Эммануэль Каррер: интервью о фильме
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...