Thursday, 6 September 2012

Олег Даль: Вернуться к себе.../ about Oleg Dal'

из статьи, Искусство кино:

Дурашливый шут с глазами, полными слез. Вечный мальчик с недетским потухшим взором. Искрометный ловец жизни, дошедший до крайней степени отчаяния…

Непонятно вообще, как он жил. С таким тягостным надрывом в душе, накрытый тяжелой волной депрессии, от которой его смогла освободить только смерть. Уныло бредущий по замкнутому кругу: отчаяние — алкоголь — отчаяние, он не находил успокоения нигде.

Его травили, его запрещали снимать, фильмы с его участием фатально оседали на полке или шли малым экраном. Однако находились упрямые режиссеры, отстаивавшие именно Даля и не желавшие снимать никого, кроме него. Их упрямство вознаграждалось точным попаданием в образ: он был из тех незаменимых, которые, вопреки расхожему утверждению, все же есть.

Развинченные и опустошенные души, весьма неохотно срывающиеся на откровенность, открывались Олегу Далю, как родному, словно приняв его за своего. И до конца непонятно, кто кого выбирал — он своих героев или они — его.
Многие говорили, что он не играл, а жил в роли.

...Для актера вообще редко находились роли, адекватные его потенциалу. Из почти сорока киноработ не наберется и десятка тех, которыми он был удовлетворен.

А между тем его талант был многогранен. Олег Даль органично вписывался и в сказочные роли — он был любимым актером Надежды Кошеверовой («Старая, старая сказка», «Тень», «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил»). Возможно, потому что под слоем надломленности и одиночества в нем сохранилось немало детского. Писатель Виктор Конецкий застал однажды Даля сидящим на трехколесном велосипеде: тот не желал отдавать его соседскому мальчишке. В другой раз он прыгнул в воду прямо в одежде и ботинках, спасаясь от поклонниц, чьей бесцеремонной назойливости не выносил. Потрясенный фильмом Сергея Соловьева «Сто дней после детства», он написал по-детски искреннюю и пронзительную рецензию — взрослые стесняются так писать, боясь показаться излишне сентиментальными. Даль не боялся: Надежда Кошеверова вспоминала, что когда во время съемок фильма погибла лошадь, он плакал, как ребенок.

На съемках в Михайловском, осторожно взяв в руки пушкинские дуэльные пистолеты, он обронил: «В те времена я бы и до двадцати не дотянул… Пришлось бы через день драться…»

* * *
Галаджева Н. П., из книги об артисте:

В 1980 году он писал режиссеру И. Е. Хейфицу: «После Володи [о Высоцком] останутся его песни. После меня – фильмы».

С начала работы в кино он взял за правило - не браться за несколько фильмов одновременно. Каждая роль, каждый персонаж воспринимался им как событие - событие собственного актерского и человеческого существования.
Владимир Мотыль пригласил Даля на главную роль в свой фильм «Женя, Женечка и "катюша"». Он вспоминает:
«Олег держался с большим достоинством... Он внимательно слушал, на вопросы отвечал кратко, взвешивая слова, за которыми угадывался снисходительный подтекст: "Роль вроде бы неплохая. Если сойдемся в позициях, может быть, и соглашусь..." В то время как большинство спешило немедленно угодить режиссеру и с готовностью следовало за предложенным рисунком, Даль долго противился надевать костюм с чужого плеча. Понадобилось время, пока режиссерское виденье слилось с его собственным, пока характер персонажа стал его второй натурой».

...профессиональные качества всегда находились в непосредственной зависимости от его характера и способа существования в искусстве. Даль прекрасно пел. Сам он считал себя прежде всего драматическим актером и свой музыкальный дар «не продавал» - ни на радио, ни на телевиденье, ни на пластинки. На просьбу спеть, как правило, отвечал: «Я не пою».

...Не поет его голосом только Крестовский, герой фильма «Земля Санникова». Сохранились фонограммы, даже два варианта. На одном из них в промежутке между двумя песнями слышна сердитая реплика артиста: «Кабацкая песня - дубль четвертый!» Раз за разом режиссер и композитор заставляли Даля перезаписывать эти песни. Кончилось тем, что ему всё это надоело. Он сказал, что все уже спел и сыграл, и наотрез отказался что-либо переделывать. Песни в фильме спел О. Анофриев. Отказался Даль пойти и настоять, чтобы песни были оставлены за ним.

В быту Даль обладал «пикирующим» чувством юмора. Эфрос определил его характер как «смесь жирафенка с пантерой».

В 1978 году он писал режиссеру А. Эфросу:
«Время уже не бежит, а летит. Определяется человек, определяется его сущность - и тут я согласен с Делакруа, который сказал примерно следующее: вот когда человек рождается, он и есть тот самый чистый и истинный человек. Потом жизнь накладывает на него различные наслоения, и его задача в течение жизни - сбросить с себя все наносное - и вернуться к себе, к своей истинной сущности».

Встреча с одним из самых трагических русских поэтов стала для Даля откровением. Она потрясла родством душ, мыслей, непониманием современников. Гений Лермонтова перешагнул через время...


* * *
из эссе: Олег Даль. Наверное, он был волшебником

Что особенного в Олеге Дале? Почему никому не удаётся написать о нём так, чтобы слова аккомпанировали игре? Математически точный ритм, безупречное попадание в стилистику. Крупный план – отдельное произведение искусства. Он обладал органикой, интуицией и обаянием иного измерения. Нет швов актерской вышивки.

В качестве иллюстраций выбрала одну состоявшуюся работу Даля (эфросовский Печорин) и две фотопробы (вверху - на роль Пети Ростова в бондарчуковской «Войне и мире», а вторая - к роли Теодоро из «Собаки на сене» Яна Фрида 1977 года. Тот самый, которого в результате сыграл Михаил Боярский. Теодоро мог бы быть таким).

В дневниках всё просто. Видимо, для него простота и естественность тоже когда-то стала откровением. В записях разных лет цитируется одна и та же фраза Хемингуэя:
«В то время я начинал писать, и самое трудное для меня, помимо ясного сознания того, что действительно чувствуешь, а не того, что полагается чувствовать и что тебе внушено, было изображение самого факта, тех вещей и явлений, которые вызывают испытываемые чувства».
В какой-то год процитировал, а следом пронумеровал:
1 – «выделить истинное ощущение и не спутать его с тем, что полагается чувствовать, или с тем, что тебе внушено».
2 – «изобразить сам факт, который вызывает эти подлинные чувства».
3 – «и главная задача – «проникнуть в самую суть явлений».

Всё же почему то, что пролетает мимо у других, цепляет у Даля?
Глупо рассуждать о диапазоне возможностей, форме актёрского существования, зато после каждого эпизода хочется, чтобы эпизод немедленно повторили: тянет рассмотреть, как он это делает.

...Чересчур соблазнительно защёлкнуть железную маску мифа на лице живого человека. Однако, вся эта кухня относится к стереотипу, который способен сыграть крайне дурную шутку.
Куда не кинь взор, спекуляция на спекуляции.
Про интеллектуала и суперпрофессионала рассказывают снисходительно, словно про подростка, записавшего пару-тройку клипов.
Его считали близким ПО ДУХУ грандиозные филологи. Он стал родным семье Шкловских, на похоронах Виктор Борисович был «слепым от горя». Ираклий Андронников (как бы к нему ни относиться) искренне считал, что только Олегу Далю можно доверить чтение Лермонтова. [Ираклий Луарсабович Андроников (1908-1990) - писатель, литературовед, чтец, диктор телевидения, тележурналист. Благодаря влиянию Б. М. Эйхенбаума занялся пристальным изучением творчества М. Ю. Лермонтова, автор и ведущий телепередач на лермоновскую тему. - Е.К.] Виктор Конецкий, Вениамин Каверин - многолетние друзья.
Даже не хочу вспоминать позорные теле-передачи 2006 года (60 лет со дня рождения и 25 лет со дня смерти).
А кое-что из длительного пользования?
[об ошибках в статьях к аудио-альбому «Наедине с тобою, брат»...]

Даль был закрытым человеком. Что уж такого скандального именно в нем?
Пил? Бил? Играл не в тех пьесах, в которых хотелось драматургу, а в тех, в которых драматургу не хотелось? Пил не с тобой. Бил не тебя. Если на вопрос, почему он не сыграл в данной пьесе, актер ответил один раз и закрыл для себя тему, а драматург продолжает при каждом удобном случае рассказывать через 25 лет после событий, это – проблема драматурга, а не актера.
Его называют человеком непрофессиональным с точки зрения производственного процесса.
Знаете, Олег Даль был разным.
...Но тот, кто его публично упрекал в ненадежности, не раз сам лежал в стельку пьяным за вешалками в гардеробе Министерства культуры СССР за пять минут до худсовета. Не ставлю задачей анализировать личности тех, кого имею в виду, Большие художники. Однако живые люди. Наплевать и забыть в ту же секунду, если бы не наговаривали под журналистский диктофон, если бы публично не упрекали друга, в чем сами грешны.

Горько, когда коллеги Олега Даля говорят о неудачах того или иного проекта, напрямую увязывая это только с ним. Типичный случай – «Принц Флоризель». Невнятный по всем позициям продукт. Сериями назвать нельзя - разномастные куски, плохо сочетающиеся друг с другом. Что говорят? Одни двадцать лет муссируют скандал, когда Даль пытался уйти из проекта по причине невразумительной режиссуры и чудовищного художественного оформления. Другие двадцать лет упрекают Даля за то, что не дотянул до своего уровня и лишь в конце фильма снял клоунский парик.
Господа хорошие, определитесь. Когда драгоценные камни чистой воды и редкой огранки используют в бижутерии, то они, составив контраст со всем остальным, делают бижутерию нелепой. Именно это произошло с работами Игоря Дмитриева, Донатаса Баниониса, Любови Полищук и Олега Даля в «Флоризеле».

Гениями не становятся через ... лет после смерти.
Олег Иванович Даль человеком был живым. Кто спорит, сложным.
Про него наслушалась столько, что боялась книгу воспоминаний в руки взять...
Да, читать некоторые страницы мучительно. Однако дневники бывают разные. Кто-то фиксирует все события жизни, создавая панораму. Другие записывают лишь то, что нуждается в проработке. Светлые моменты проживаются вместе с родными и друзьями. Дневник превращается в лабораторию, где переплавляются невысказанные мысли, пока не оформившиеся идеи. Прячутся непростые ситуации, чтобы не обрушить лавину горечи на близких. Если такой дневник не уничтожить, то посторонним откроется многолетний тромб боли. Но ведь это далеко не вся жизнь.
Не нам судить, насколько фатальным является тот или иной период. Грешно и нелепо дописывать за Творца судьбу человека.
Все мы на виду: знакомые, малознакомые и незнакомые комментируют, обижаются, выдают собственные версии наших поступков. По большому счёту, важно мнение совсем немногих.

Его жена сказала: «Он умел делать меня очень счастливой».
Елизавета Алексеевна Даль (1937-2003) пережила мужа на 22 года и умерла за четыре дня до его очередного дня рожденья.

Через 18 лет после смерти Олега Ивановича и за год до собственной О. Б. Эйхенбаум написала воспоминания «Горькая память» - двести страниц нежности:
«Это был удивительный человек: умный, изящный, красивый, добрый, с большим чувством юмора – и талантливый!...
Я себя с ним чувствовала очень легко, хотя понимала..., что он абсолютно незаурядный человек...».
[Ольга Борисовна Эйхенбаум (9 октября 1912 - 8 августа 1999), в Москве работала в музее А. С. Пушкина - тот, что рядом с одноименным музеем изобразительных искусств]

Ольга Борисовна и Елизавета Алексеевна говорят не просто о дорогом человеке – о человеке сложного характера. Более того, хроническом алкоголике со всеми составляющими тяжелейшего, унизительного и подлого недуга. Эти женщины из среды ленинградской интеллектуальной элиты старой закалки. Ни за что не поверю, что десять лет терпели бы закоулки характера и неизбежные последствия алкоголизма, если бы член семьи не стоил столь высокой платы.

«К могиле надо подходить со скорбью и в молчании», - слова князя Владимира Михайловича Волконского. Он был вице-председателем Государственной Думы и вёл заседание Думы, которое состоялось наутро после известия о смерти Льва Толстого, где «левые намеревались поднять скандал, правые готовились к отпору». Князь Волконский огласил список записавшихся выступить по поводу смерти Толстого, а затем произнёс эту фразу и не допустил скандала у гроба соотечественника.
После того шабаша, что столько раз устраивали в связи с жизнью и со смертью О. И. Даля уместно, мне кажется, повторить: «К могиле, господа,...».

«Если уж уходить, то уходить в неистовой драке. Изо всех оставшихся сил сказать всё, о чём думал и думаю. Главное – СДЕЛАТЬ!!!» записал в дневнике за полгода до конца (пунктуация О. Даля). Ушёл в драке за своего Лермонтова.
Сегодня ясно – победил: его роли живут, его песни живут, литературно-музыкальная композиция «Наедине с тобою, брат» чудом, но живёт уже 25 лет после его ухода.
Кстати, М. Ю. Лермонтов далеко не единственный: у Даля блистательная телеверсия пушкинской лирики, ему предлагали материал по А. А. Блоку. Он ответил, что очень бы хотел, но «наверное, не смогу взяться ... Они добили меня...».

«Страницы журнала Печорина» (реж. А. В. Эфрос, 1974 г.)
Первый раз спектакль оставил чувство физического омерзения. Пространство размером с кухню хрущёвки. Аляповатые костюмы, мятые фуражки. На экране не разыгрывалась жизнь, там была банка с эфиром, в которую поместили живых бабочек.

...Естественно, слышала разговоры, как под настроение Олег Даль пел часами и ночами. Но возможность послушать имели лишь счастливчики из «ближнего круга». Ничего не сохранил даже на домашнем магнитофоне: «Я пою только в своей роли, голосом своих героев – только там, где ДОЛЖЕН петь». А ведь когда-то именно его Исаак Осипович Дунаевский сделал солистом детского хора. Но считал себя не певцом, а актёром – настаивал на этом.

...В 1981 году через несколько дней после смерти Олега Ивановича в «Неделе» опубликовали статью, которую он передал в редакцию перед отъездом в Киев. Опубликовали под авторским названием, жутковатым через неделю после похорон -- «Жизнь продолжается».
За несколько дней до смерти он писал о любви и о войне. Мир и война вечны, в этом диалектика и единство противоположностей. Но любовь внутри человека, поэтому она бессмертна и бесконечна; война же вне человека, поэтому у неё нет шанса на существование. Поражение любой агрессии неизбежно. Такое завещание оставил.

...О. Б. Эйхенбаум вспоминает: 21 февраля 1981 года у О. И. Даля была творческая встреча со зрителями в Доме учёных на Кропоткинской. Сначала шли отрывки из фильмов – «зал увлечённо смотрел». Потом - общение. Как правило, записки принимает кто-то из помощников. Одна записка была протянута «явно» -- он подошёл и взял её сам.
Развернул, прочёл про себя, потом сказал в зал:
-- В этой записке сказано: «Олег Иванович, не кажется ли Вам, что Вы всё врёте?».
Ольга Борисовна пишет:
«В зале был очень напряжённый момент – тишина. Олег немножко помолчал и сказал:
-- Ну, на этом позвольте закончить».
Через неделю, 1 марта О. И. Даль уехал в Киев на фотопробы – 3 марта умер.

* * *
Елизавета Алексеевна Даль,
из интервью радиостанции "Эхо Москвы", 25 мая 2002 года

...Никакой легенды нет, вообще вокруг него не было никогда ни легенд, ни болтовни какой-то, он был закрытый человек, в дом практически никого не пускал. Не почему-нибудь, он просто страшно уставал от борьбы, от сопротивления с теми, всему, что происходило вокруг. Он приходил домой отдыхать. И он был человек, в другое время это был бы, ну скажем, Принц или Иванушка-дурачок, а в то время это был человек без кожи, измученный, издерганный, очень часто нездоровый, работавший, как правило, всегда в одном фильме, очень редко параллельно, потому что его просто на это не хватало. И я сейчас смотрю его фильмы все, и что самое главное, две вещи, очень серьезные, по-моему, и очень главные.
Во-первых, ни за один фильм я не краснею, и не покраснел бы он. Огромное количество отказных сценариев, за которые он должен был бы получить звание хоть какое-нибудь, лежали, извините, в сортире, и не осуществились. Это были всякие секретари парткомов, директора заводов, передовые рабочие и пр. Это во-первых.
И во-вторых, сказки. Сказки, поэтому дети, появляются все новые и новые, ко мне приходят дети, которые родились... уже давно-давно Олега не было на свете, а они знают, потому что сказки идут, спасибо телевидению, сказки идут, а потом дети вырастают и смотрят, и узнают этого актера. И приходят уже молодые люди, т.е. это вот какая-то связь времен...
И это не легенда -- это верно, это правда. Что касается Олега, что касается вот моего отношения к Олегу, я его очень сильно любила, и мне кажется, что с каждым днем и часом люблю сильнее и сильнее, и это не только потому, что я... а потому что кругом люди. Я вижу в людях, в глазах людей такую любовь к нему, такое понимание его. Мне казалось, что только я -- вот потому что я его люблю, -- я так понимаю и так чувствую, и он такой необыкновенный. Оказывается, очень-очень много народу.

Потом, что было трудно, когда мы собрали книгу с Наташей Галаджевой, т.е. надо было сказать, Наташа Галаджева вместе со мной, собрали книгу, основным зерном, ядром в этой книге, был дневник Олега, потому что он раскрывал его лучше всего, лучше, чем все воспоминания, лучше, чем любые слова. И редактор, я не помню ее фамилии, издательства «Искусство», она мне звонила ежедневно и говорила: «Елизавета Алексеевна, ну давайте выбросим дневник, мы тогда завтра же будем печатать книгу». Причем это 80-е годы, уже вторая половина.
Вышла-то она в 92 году, тоже очень интересно, потому что я говорила: я ради дневника эту книгу хочу издать, только ради дневника. Она говорит: зачем? он такой мрачный, и там про Вас ни одного слова нет, зачем это Вам?
И вдруг однажды раздался звонок, и звонил человек, который был главным редактором издательства ВТО, тогда было такое издательство, это был Никулин, а сейчас он руководитель издательства «Арт-театр». Прелестный человек, он мне позвонил и сказал: «Я знаю, что Даль вел дневник». -- Я говорю да.-- «Я хочу его издавать». -- Я говорю: Вы его читали?-- «Нет, но я знаю, что если Даль вел дневник, значит, его надо печатать».
Короче говоря, когда он узнал, что макет книги готов, но договор не заключен с «Искусством», он сказал: «Выкрадите, пожалуйста, этот макет и тащите сюда». Что мы и сделали с Наташей. И вот он в 1992 году издал эту книгу.

К. Ларина: Вот Вы сказали, что он раскрывается в дневнике, а вот у меня было, наоборот, ощущение, что он здесь еще более непонятен в дневниках, потому что у него очень много там многоточий, междометий, знаков каких-то, незаконченных фраз, когда чувствуется, что человек пишет, и его эмоции захлестывают, переполняют.
Е. Даль: Да, и не находит слов, может быть… вы знаете, я этот дневник прочитала от корки до корки, когда Олега уже не стало.

К. Ларина: То есть при его жизни ни разу?
Е. Даль: Нет. Иногда нас с Олечкой, с моей мамой, он нас собирал и говорил: «Давайте я вам почитаю, что я тут написал». И читал какой-нибудь кусочек.
А когда я прочитала целиком и поняла, что за эти десять, почти одиннадцать лет, что мы прожили вместе, - что Олег уже с самого начала… ему было так плохо, так трудно в профессии, в этой системе. Мне так плохо стало, я ужасно его жалела, уже задним числом, хотя всегда было его жалко, он очень терзался.
А мне было понятно, мне он открывался в дневнике, потому что помимо этих точек и знаков что-то дома происходило, что-то произносилось, иногда выливалось, иногда он держал в себе. Он иногда приходил раздраженный, а бывало даже и грубый, и первое время я обижалась, а когда я поняла, что -- не ко мне, что он принес -- оттуда, и что ему надо где-то это выпустить просто, я стала его провоцировать, я вызывала огонь на себя.

…Он максималист был, конечно, да. И он без страха говорил то, что думает.

Да, ведь вот он написал Эфросу в письме по поводу единомыслия, что «я накушался этого единомыслия в «Современнике» на всю мою жизнь, в этом террариуме единомышленников».
А толчком [к уходу из театра] послужило то, что... вот почему-то никто не помнит, даже Табаков сказал: «Не помню я, чтобы ему предлагали играть Петю Трофимова», а как раз не только предлагали, а настаивали. Олег сказал: «Я не буду играть, мне это неинтересно, я не хочу». И он пошел отказываться с диктофончиком в чемодане.
Он хотел дома послушать ответ Галины Борисовны и Табакова на его слова о том, что он уйдет, он не хочет играть эту роль. И он пришел, я говорю: что ты записал? Он говорит: я ничего не записал, я только сказал, что не буду играть, они сказали «ну и до свиданья». И всё.
И там был, конечно, очень тяжелый момент с «Двенадцатой ночью», когда у Олега была очень сильно повреждена нога, он был полгода в гипсе от бедра до стопы. И в одну «Ночь» его заменили Костей Райкиным, и слава Косте Райкину, что он сумел это сделать. Но как сказал Виктор Борисович Шкловский, «бывают такие вещи, которые нельзя заменить, которые надо отменить, если человек не может, а мы по-прежнему начинаем говорить, что нет незаменимых, а мы заменяем и заменяем. Они должны на пупе ползти от «Современника» до Переделкино (мы жили тогда у них на даче), и просить всея прощения за то, что они не отменили спектакль в связи с болезнью актера»…
Это тоже было.
Да, его всё начало раздражать, очень многое. Я не хочу говорить, уже упрекали мою маму, что она в книге неуважительно написала о Галине Борисовне, я не хочу ничего про нее говорить, но у Олега было к ней свое отношение, очень четкое.

Он обожал театр, кино это было номер два. А театр он обожал. Но ему не давали ролей тех, которые он хотел. Он не любил «Месяц в деревне», он не любил Беляева, это не его роль была… это уже на Бронной, у Эфроса. Он играл в чудовищном спектакле «Веранда в лесу», это была мука для него. А когда начался театр на Бронной, когда начался Радзинский, «Дон Жуан», продолжение «Дон Жуана» и «Смерть Лунина», тогда, во-первых, Анатолия Васильевича пригласили, -- и я его понимаю прекрасно, -- тогда-то, Эфроса, невыездного, никакого не главного, пригласили в Америку «Женитьбу» ставить. И он бросил спектакль не доделанным и уехал. А Олег горел этим спектаклем, он говорил: Это настоящий театр; он был влюблен в пьесу.
Это было первое, а второе было шли репетиции «Лунина», вечерние, поздние.
Олег прочитал, он вообще всё читал, он прочитал о Лунине вообще все, что можно было где-то раскопать. И, по словам самого Радзинского, он просто стал Луниным. Когда Олег отказался играть, Радзинский приехал к нам домой вместе с Дунаевым, они сидели и уговаривали Олега. Эдик говорил: «Ты понимаешь, ты с ним органически совпадаешь, просто вы одно лицо, и ты не можешь отказаться!». А он отказался, потому что он слышал, как Дунаев зевал, и как актеры были недовольны, потому что -- почему же Даль? Даль не в договоре, он не в труппе, почему Даль? А Радзинский рассказывал, как все замирали осветители, не зажигали свет, обалдевали...

У Радзинского своя теория, что Олег ушел от того, что он играл на разрыв, т.е. если бы он играл так всю роль, он бы умер просто, потому что так играть нельзя. Но это не так. Я думаю, что он ошибался. Олег ушел именно из-за того, что он горел, а кругом все даже не тлели, а просто, ну подыгрывали там, раз уж надо деньги получать.

…дело в том, что он был отдельным вот таким и в семействе своем. Он ни на кого совершенно не похож. У него очень много родни. Я узнала всю родню только на поминках, увидала. Это что-то непонятное, он ведь вообще был такой... Когда я его в первый раз увидела вживую вот так, не на экране, -- рядом, в монтажной на Ленфильме, -- у меня было ощущение, что это что-то бесплотное, нематериальное. Он пришел в тренировочном костюме, «Шут», и я не могла понять: там же тела нет, это было что-то... И вот он так пришел. Обычно актеры приходили, с нами, девочками, заигрывая, когда мы показывали им материал... Он пришел так, поклонился, сел в уголочек и посмотрел материал, поблагодарил и молча ушел.
(на фото: В. Дворжецкий, Е. Даль, О. Даль во время съемок, 1973 год)

…многие считали, что Олег безвольный, что он пил. Да, он пил, но он наступал себе на горло и «зашивался», и не пил годами.
Когда мы поженились, он первые три года пил по страшному просто, это было трудно. А потом он сам… Ему нельзя было сказать: «Олег, тебе пора зашиться», он бы просто взял и убил. А он сам к этому приходил, он развязывал на какое-то время, потом понимал, что… шел и насиловал себя, насилие над собой.
И потом работал и работал, и работал. И вот он был такой человек, у него была очень сильная воля.

Я знаю, что он никогда не менял своих решений; редчайший случай. Если он говорил «да» -- значит, да; если он говорил «нет», тоже было его уже не сбить.

Но его мало кто знал. На съемочной площадке он бывал весел, он шутил, он был очень остроумен, он был балагур, он очень чувствовал язык, и удивительные какие-то у него бывали… он придумывал какие-то штуки. Всегда было с ним весело, если только не случалось, что костюм ужасен, что ужасный парик какой-то на него нацепили, или что какое-то пятно где-то. Он ненавидел непрофессионализм, ненавидел.

К. Л. Лиз, а может быть, это вообще была не его профессия, вот по сути по своей?
Е. Д. Он мечтал быть летчиком, вот это была его мечта.
Вот очень многие считают, что Даль был маленького роста. Когда я говорю, что он был метр восемьдесят пять, мне говорят: да разве?
Он мечтал быть летчиком, но он в детстве играл в баскетбол и сорвал сердце. У него было плохое сердце, его не брали ни в какие армии потом. И он в какой-то момент понял, что он не сможет быть летчиком, и что он вообще много чего не сможет. И придумал, что если он пойдет в артисты, то он сможет всё, что угодно. И даже сыграть любимого Печорина. Он сам пришел, у него не было никаких актеров в роду и вообще в близком окружении.

К. Л. Вообще такое редкое сочетание такого характера и профессии, которая вообще не предполагает такой воли... Бог его знает, если бы он полегче относился к каким-то вещам, может быть, и актерская жизнь сложилась более счастливо.
Е. Д. Я думаю, для этого ему надо было быть менее талантливым в то время, в той системе. А если он был талантлив, ему не обойтись было без воли; или надо было спиться, или удавиться.

К. Л. Смешно, конечно спрашивать Вас о его любимых ролях, но я спрошу так:
а какие роли были ближе всего к Далю, к его сущности?
Е. Д. Это хороший вопрос, вот вы второй человек, который задает мне этот вопрос, мне теперь легко на него отвечать.
Он, конечно, был Принцем, он, конечно, был Иванушка-дурачок, -- вот это он, это его роли, это он в жизни. Он был необыкновенно щедрый, добрый по натуре человек. Но от того, что он был поставлен в такие условия, это иногда переворачивалось совершенно наоборот. И он делался бешеным. Во всяком случае, когда он пил.
А вообще он был... он так любил приносить радость. Он никогда не копил деньги, он брал меня за шкирку, мы ехали куда-то там -- в советские времена в какие-то немыслимые магазины, в Люблино, там довольно хорошее снабжение было... и если попадались там хорошие носки, то это покупалось там дюжиной или две дюжины, не знаю.
Мне он всегда говорил, что я не умею одеваться, и «вот это тебе нужно купить, это не нужно». Мамам, значит, обязательно что-то...
Он обожал делать подарки, приятное что-то. Но ему не позволяло вот это состояние напряжения, сопротивления, оскорбленности, которое постоянно было.

К. Л. В сегодняшней жизни вряд ли ему было бы легче с его характером.
Е. Д. Я думаю, что он снова бы умер, да, конечно, -- и не один раз вот за эти двадцать лет...
Был бы какой-то момент, был бы, когда всё вокруг стало можно, можно, можно, и он бы, конечно, окрылился и что-нибудь сделал...

К. Л. Мало времени, но я думаю, что это только вот, главное, что мы встретились.
Е. Д. Да, я счастлива, что я с Вами встретилась, что я на вашей студии, я ее обожаю.

К. Л. Давайте мы посмотрим на наши телеграммы...
«Олег Даль это талантливый человек, очень ранимый и очень несчастный. Передайте, пожалуйста, привет его жене, здоровья ей и сил».
«Лиза, может быть, Вам будет приятно узнать, что мои друзья, теперь уже не так часто приезжающие из Ижевска, в каком бы цейтноте они не находились, они всегда перед отъездом посещают могилу Олега на Ваганьковском кладбище. Ирма Анатольевна».
Е. Д. Спасибо.

К.Л. «Кассету Олега Даля «Наедине с тобою, брат» не хватает сил дослушать до конца, его судьба ассоциируется с судьбой Пушкина, таким людям во все времена жить тяжко. Лиза, целую Ваши руки. Роза Ивановна».
Е. Д. Спасибо.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...