Tuesday, 17 July 2012

Мы были хорошими друзьями. Эйба Норкуте об Илье Авербахе/ Ejba Norkute about Ilya Averbakh

Воспоминания театроведа Эйбы Каятоновны Норкуте (род. в 1935 году), специалиста по сценической иконографии, первой жены Ильи Авербаха (отрывки):

(кадры из док. фильма Илья Авербах. История любви. Прерванный полет, 2008)

Илья приручал меня терпеливо и умно. За недолгое время я привыкла ко всем излюбленным мероприятиям Ильи: филармония, кино, знакомство с друзьями.
[Жаль, что очень подробно рассказывая о родителях Авербаха, не упоминает, как именно они познакомились - Е.К.]

Илья учился в медицинском институте. Но не потому, что уже раз и навсегда определил свое будущее. Когда он поступал, явных предпочтений у него вообще не было. То он получал разряды по теннису, то во время очередной влюбленности разражался циклом стихов. Но он ведь вырос в семье, где с утра до вечера говорили о прекрасном, и, чтобы быть допущенным к взрослым, приучил себя рассуждать, формулировать свое мнение.

...в медицинском нашлись знакомые, готовые посодействовать поступлению Ильи. Он туда и пошел. Человек интеллигентный, умный, с отличной памятью, учился он хорошо. Однако к концу обучения все чаще и чаще стал бунтовать. Один за другим у него следовали приступы бешенства, когда он в сердцах бросал учебник в угол и начинал кричать: «Не могу! Не хочу! Почему я должен?»

Илья писал стихи, пробовал себя и в прозе, его интересовала журналистика, литературоведение, и Александр Леонович [отец Ильи] нередко заводил душеспасительные беседы. Вот, к примеру, и Вересаев, и Чехов, и Булгаков были врачами... Илья глухо парировал, что Чехов дрожал при мысли, что ночью к нему постучат в окно и вызовут к больному, что Булгаков стал писателем, перестав быть врачом, а что касается Вересаева... Вскипали литературоведческие споры, которые обычно заканчивались криками и хлопаньем дверьми. За Вересаева, Толстого, Франса, Тургенева Александр Леонович стоял горой! Здоровый консерватизм Авербаха-отца отталкивал все, что не входило в понятие классики: и язык плох, и тема не та, и сюжет надуманный...

Удивительнее всего, что сверстники родителей Ильи, их друзья и постоянные гости, были более восприимчивы к новому. Нина Александровна Доманская, Павла Федоровна Шмидт, Татьяна Кирилловна и Илья Александрович Груздевы, Евдокия и Татьяна Глебовы, Борис (Боба) Крейцер, Наталия Петровна Бехтерева, Лидия Яковлевна Гинзбург поддерживали нас. А удивительно потому, что, за исключением четы Груздевых, все они так или иначе были задеты репрессиями. Волею судеб из их жизни выпало звено, которое, казалось бы, должно было осуществлять связь с сегодняшним днем. На деле же их восприятие современной жизни и культуры оказывалось на редкость молодым и свежим. Они следили за новейшей литературой, возвращались к литературным спорам 1920-х годов, снабжали нас редкими книгами и списками неизданных сочинений, ориентировали в новейших течениях ХХ века. Они не забыли недавнее прошлое и не старались его забыть. О пережитом в ГУЛАГе рассказывали просто, с достоинством, не желая вызвать жалость или возбудить ненависть. Часто вспоминали забавные и смешные эпизоды.

В одну из ночей 1958 года, услышав о чем-то по «вражескому радио», мы долго не могли уснуть. Илья сидел на кровати, обхватив голову руками, и все повторял: «Боже мой, какой стыд! Какой стыд!» Это был стыд за чужие дела и собственную беспомощность. Такое же ощущение стыда и утраты было у нас в день смерти Пастернака. Мы пили красное сладкое вино («На поминках так полагается!» — наставительно сказал Женя Рейн) и вздыхали. Пастернак был любимым поэтом Ильи. Временами он находился под сильнейшим его влиянием.

К моменту нашего знакомства, находясь в трагическо-лирической поре, все вспоминал любовную лирику В. Маяковского и Н. Гумилева. У букинистов выискивал сборники стихов О. Мандельштама. Илья любил и знал поэзию, как немногие. Собирал и изучал книги по стихосложению, литературоведческие труды. Он прекрасно ориентировался и в прозе 1920-х годов, хорошо знал ранних Шкловского, Пильняка, Каверина. В памяти хранил целые страницы из сочинений Зощенко, Ильфа и Петрова. Как все в нашем поколении, открывал для себя современную западную литературу. Из впервые переведенной прозы он больше всего любил Шервуда Андерсона, Генриха Бёлля.

Литературные открытия и увлечения служили темой разговоров при встрече с друзьями, которых у него было множество и самых разных.
Славу Васильева, доброго человека и хорошего врача, издавшего первый сборник стихов незадолго до своей кончины, многие знают по кинофильмам. [Вячеслав Вячеславович Васильев (1934 — 1997) — врач, кандидат медицинских наук, российский, советский актёр театра и кино; среди прочих, снимался в фильмах «Личная жизнь Кузяева Валентина» (1967), «Степень риска» (1968), «Драма из старинной жизни» (1971) - Е.К.] В детстве, находясь в эвакуации в Средней Азии, Слава заболел какой-то болезнью, после которой лишился волос на голове, бровей и ресниц.

Режиссеры использовали его неординарную внешность в эпизодических ролях. Высокого роста, грузноватый, с головой, гладкой, как бильярдный шар, с мягкой лепкой лица, он с одинаковым успехом представлял как негодяев, так и добрых людей.

Вася Аксенов, красавец с внешностью профессионального боксера, вел бурный образ жизни. Как-то вернувшись домой, я увидела его у нас совершенно сникшим. «Что с ним?» — спросила Илью после ухода Васи. «Ему изменила Жанна! — сурово сказал Илья. — Она выходит замуж за чеха. Васька даже плакал!» Представить Васю плачущим было трудно. И потом, кто кому изменял — это еще вопрос. Илья к женским изменам относился с преувеличенной нетерпимостью. Что же касается поведения мужчин, то он постоянно щеголял цитатой из Шарля де Костера: «Верная жена — это хорошо, верный муж — это каплун!» Большой поклонник женского пола, Илья отказывал женщинам в интеллектуальном равенстве. Его раздражали повышенная эмоциональность, бесконечные разговоры о любовных перипетиях и страданиях, преувеличенная забота о мужчине. Позже эти черты приобрели у Ильи название «куриность». Образцом «куриности» можно считать сцену сбора героини перед уходом к Бедхудову в «Фантазиях Фарятьева». Ни режиссер, ни оператор, любящие и уважающие Неёлову, не пощадили ее героиню.

...в поселке Шексна Вологодской области. Туда Илью направили после окончания института в 1958 году. В Шексне он принимал больных в амбулатории, осматривал заключенных в лагере. Воры, жулики, насильники, оторванные от городской жизни не первое десятилетие, падали от хохота, увидев своего доктора в короткополом пальто. Илья криво улыбался. После службы в Шексне ему было обещано место судового врача на кораблях, идущих в загранплавание. До этого момента Илья рассчитывал заняться отделыванием старых сочинений и написанием новых. Действительно, поначалу из Шексны прибывали новые и очень неплохие стихи и проза. Но со временем Илья стал впадать в хандру.

(кадры из док. фильма Обратная точка)

Молодому специалисту доктору И. Авербаху в Шексне была предоставлена отдельная комната с шестью кроватями. Спи где хочешь, дорогой товарищ! Кроме того имелись: табурет 1 (один), тумбочка — 1 (одна), электроплитка — 1 (одна), кастрюля — 1 (одна), чайник — 1 (один), ведро — 2 (два). Удобства во дворе, вода в колодце. В магазине — частик в томате и серая вермишель. Иногда — хлеб и водка. Пациенты Ильи, которых он лечил от язвы, радикулита и побоев, приносили ему кто пяток яиц, кто авоську с картофелем, кто шматок мяса свежезаколотого борова. Илья дергался, отмахивался, но все же брал подношения. Иначе бы просто пропал, истощал, заболел. А так можно отнести продукты к обласкавшей его Марии Александровне Раевской, жившей здесь на поселении. К вечеру она кормила Илью супом. Интеллигентнейшая Мария Александровна, еле сводившая концы с концами, была готова кормить Илью и без всяких приношений. Столько лет она не встречала человека, с которым можно было говорить на привычном ей человеческом языке.

После Шексны, в виде компенсации, Илье предоставили «свободное распределение», то есть он мог устраиваться туда, куда ему вздумается, что, в свою очередь, было непросто. Случайно ему повезло: его бывший сокурсник пошел на повышение и привел Илью на свое прежнее место врача в яхт-клубе. И пошли томительные месяцы. Он ходил на работу, стиснув зубы. Молодой Илья был человеком веселым и динамичным. Вместе с тем периоды веселья чередовались у него с часами, а то и неделями упадка духа.

Он терзался из-за своего несовершенства, из-за неосторожно сказанных слов, которые могли ранить собеседника. И нужно было долго говорить, доказывать обратное, отвлекать, прежде чем он сдвигался с мертвой депрессивной точки. За всю жизнь я не встретила человека, который был бы таким самоедом, как Илья. В нем жило какое-то изначально трагическое восприятие жизни. Даже о героях его фильмов в эпизодах счастья или торжества можно было сказать словами, которые он сам повторял очень часто: «Несчастные люди!»

Он редко ощущал себя счастливым. Разве что после соприкосновения с шедевром или в отношениях с женщинами. Незадолго до своей кончины он сказал мне: «Ты знаешь, мне все время плохо, плохо и плохо. А тут я как-то подумал: а почему мне должно быть хорошо? И успокоился!» [ср. со словами Мандельштама - Е.К.] Увидев мое расстроенное лицо, он буркнул: «Впрочем, это цитата из Феллини. Помнишь?»


Бытовая сторона жизни никогда Илью не занимала. Разговоры о ней, если их нельзя было перевести в фантасмагорию, феерию с фейерверком, он не выносил.
Илья мог отчитать своих друзей за слишком приземленный образ мыслей. Вместе с тем обожал рассказы о том, как тетушка воспитывает детей, как женился кузен и чем наполняют свой досуг коллеги. Действующие в рассказах лица становились его достоянием. Он возвращался к ним, требовал новых подробностей. Особо его занимали рассказы о детях, в которых он видел «искру Божью». Еще до появления собственного ребенка у него существовала теория воспитания, в которой имелся пункт «нежный мальчик». Илья уверял, что мальчики — особо ранимые существа, что вместе с тем они героические личности. Для осуществления поступка им, впечатлительным и слабым, требуется вдвое больше усилий. «Нежный мальчик» — это Филиппок — Никита Михайловский, плывущий на корабле в «Объяснении в любви». Юрий Клепиков увидел этот образ и в других героях фильмов Ильи и очень точно назвал его «силой слабых». Ранимость, терзания, сомнения молодого Ильи были тщательно скрыты не только от посторонних, но отчасти и от близких. Все видели в нем умного, сильного, красивого, ироничного мужчину, способного не только отстоять свои взгляды, но и защитить кулаком.

Меня он считал своим ребенком. (Я не знаю, кто был чьим ребенком.) По отношению ко мне он был заботлив, бескорыстен, уступчив и терпелив. Илья усердно занимался моим воспитанием. Как у учителя (увы, на редкость непедагогичного) ко мне у него были два требования: изучать русской язык и стать светской женщиной. Что касается первого пункта, то он заключался в постоянном его требовании читать Тургенева. «Да, да, конечно, обязательно...» Но за книгу не бралась. Не могла же я ему объяснить, что незадолго до окончания школы я прочла всего Тургенева, вышедшего на литовском языке, что он мой любимый писатель, что я боюсь за него браться снова, чтобы не расплескать то огромное впечатление, которое храню в себе. Что касается пункта второго, то Илья требовал при каждом удобном (и неудобном) случае не высказывать свое мнение. Я с легкостью соглашалась.

Однажды мне захотелось, чтобы меня похвалили: «Ты заметил, я ничего не сказала Мише?» Илья засмеялся: «Да, но у тебя все было написано на лице!» При моем молодом максимализме все, что выходило за пределы правды (умолчание в том числе), было ложью и грехом. Только позже я пришла к тому, что светскость — это обязанность человека не обременять другого своими эмоциями и взглядами. Однако, Боже мой, за что мы любим и ценим людей, как не за их чувства и взгляды? Будучи нерадивой ученицей Ильи, я все же никогда не доводила дело до конфликтов. В отличие от него, я чаще видела в жизни ее комическую сторону, что сильно облегчало общение. Мы были хорошими друзьями. До такой степени, что о каждом своем увлечении девицей или дамой Илье прежде всего хотелось рассказать мне. Он долго выбирал слова и формулировки. Раз, когда он не мог ничего придумать, выдавил из себя следующее: «Знаешь, Х очень хорошая хозяйка!» Это происходило в то время, когда с прилавков стали исчезать продукты. «Что же она подавала на стол?» — заинтересованно спросила я. «Икру, севрюгу, маслины...» Мне осталось только рассмеяться.

Ходили к солидным людям смотреть собрание гравюр, навещали коллекционера джазовых записей, слушали музыку в крошечной комнате коммунальной квартиры, ходили на концерты в филармонию, на выставки, бывали на футбольных матчах и соревнованиях по боксу. На последних мне удалось, правда, побывать всего один раз. Во время встречи американских и советских боксеров я вошла в такой раж, что стала кричать вместе с болельщиками. Илья посмотрел на меня и огорченно сказал: «Да что это такое?! Женщина!.. Я больше тебя с собой не возьму». Я вышла из сочиненного им образа.

Затянуть Илью в театр было непросто. А мне хотелось. Театроведение — моя будущая профессия. В то время я писала дипломную работу о Брехте, которым была сильно увлечена. До такой степени, что возобновила уже забытый немецкий язык, чтобы читать не изданное у нас. Илья прочел только что вышедший том Брехта и вежливо сказал: «Да, это интересно».

Мне повезло: в Ленинград приехал «Берлинер ансамбль» — театр-храм, целиком отданный Брехту. В предвкушении «пира духа» мы уселись в бархатные кресла Александринского театра. По ходу спектакля настроение стало падать. Одно дело — пьеса в чтении, другое — проговоренный со сцены, голый, не окрашенный эмоциями и дыханием жизни текст. В антракте мы вышли в фойе. Илья, потоптавшись, сказал: «Ты знаешь, я ничего не понимаю в театре». Я приняла эту ложь как выход из нелегкой ситуации. Не могла же я ему напомнить, что подростком он все понял во мхатовском «Дяде Ване», плакал на спектакле (до сих пор не может забыть Добронравова).

Приглашение Б. Ливанова, старого мхатовца, на свой первый фильм — не случайный жест Ильи. Равно как и приглашение И. Смоктуновского, которым он буквально бредил после «Идиота» в БДТ. Первое же наше знакомство с игрой Смоктуновского произошло так. После выхода на экран фильма «Солдаты» заговорили о талантливой игре малоизвестного В. Сафонова. Солдаты» (1956), композитор - О. Каравайчук - Е.К.] Посмотрев фильм, у выхода из зала мы в один голос произнесли: «Ты заметил (заметила)?..» Маленький эпизод со Смоктуновским привлек внимание всех смотревших фильм.

После этого всё, что не было МХАТом, Смоктуновским и Таганкой, у Ильи в понятие «театр» не входило. В те годы театр для него был средоточием фальши, дурного вкуса, ложного пафоса и бессмысленно произносимых фраз. Он десятки раз пародировал театр, произнося обычный текст по-театральному, с «посылом в зал».

Кино Илья принимал легче. Мог простить игру даже средних актеров. Как-то раз я ему переводила статью из польского журнала Film об одной красивой, но далеко не выдающейся актрисе. Конечно, не смогла удержаться от язвительных комментариев. «Подожди, подожди! — остановил меня Илья. — Вот ты, умная и красивая, попробуй! Попробуй завладеть тысячами. А она смогла это сделать. Значит, в ней есть нечто, что выделяет ее из толпы». Как все молодые люди того времени, он увлекался сексапильной Сильваной Пампанини и тоненькой, как тростинка, Лолитой Торрес. Особой любовью у него пользовались Татьяна Самойлова и Тамара Семина.
«400 ударов» Франсуа Трюффо мы смотрели трижды. Илья жалел, что не может еще раз увидеть «На последнем дыхании» Жан-Люка Годара (фильм шел в Доме кино) и «Хиросима, любовь моя» Алена Рене (показывали во время фестиваля). Появившаяся меж тем «Дорога» Федерико Феллини опрокинула все вверх дном, резко изменила вкусы и пристрастия Ильи.

Далее пошла польская «волна» — Кавалерович, Вайда... От Кавалеровича Илья довольно быстро открестился, а «Пепел и алмаз» Вайды остался надолго. Фильм демонстрировался на закрытом показе — только для членов Союза кинематографистов. До этого я прочла Илье с десяток статей о фильме в польских журналах и газетах. Желание увидеть картину у него было столь жгучим, что он сумел попасть на просмотр. Я ждала его дома. Обычно после просмотра фильма Илья начинал речь с одного из трех определений: «Фуфло!», «Ничего себе картинка» или «Гениально!» После «Пепла и алмаза» он молчал. «Что?» — спросила я. «Ты понимаешь, там была одна сцена...» — ответил он и стал пересказывать сцену смерти Мачека. Потом встал. Показывая, согнул колени, как-то странно всплеснул руками. Я посмотрела на лицо и испугалась. Оно было белое, как полотно. Казалось, еще секунда, и Илья упадет замертво.

Купив очередной номер Ekran, Илья вырезал кадр из «Пепла и алмаза», где Цибульский с поднятым вверх автоматом стоит на фоне элегических польских вётел. Вырезал и повесил над письменным столом.

...комната Ильи носила спартанский характер. Письменный стол, венский стул, железная кровать, тахта под вытертым ковром, книжная полка, некое подобие комода и голые стены. В углу стояла круглая, обшитая металлическим крашеным листом печка, в которой было так славно сжигать неудавшиеся опусы. Единственным украшением комнаты был вид из окна на звонницу Земцовской церкви, стоящей на углу улиц Белинского и Моховой. В этой десятиметровой комнате могли разместиться с десяток людей. В ней разговаривали, ели котлетки, пили сухое вино и читали стихи. В ней перебывали многие, но постоянными гостями были Женя Рейн, Толя Найман, Дима Бобышев, Ося Бродский. Часто присутствовал физик Миша Петров. Никто из наших гостей тогда не публиковался, все они очень нуждались если не в читателях, то хотя бы в слушателях. Назвать эту группу поэтическим объединением трудно. У них не было единой поэтической платформы (разве что неприятие официозной поэзии). Не было и лидера. Точнее, лидерами были все. У каждого своя манера, свои задачи и устремления. Илья писал стихи от случая к случаю. Бывало, их хвалили. Бог знает, до какой степени эти похвалы были искренними.
С середины 1960-х Илья практически перестал писать стихи. Полагаю, что отказ был вызван не отсутствием времени или возникновением новых увлечений. Скорее всего это произошло сознательно. Илья хорошо разбирался в поэзии. В группе, где обсуждение стихов проходило на редкость бурно, он не раз выступал третейским судьей.

...когда читал Бродский, я боялась дышать. Другое дело, когда мы оставались с ним вдвоем, когда, казалось, превращались в детей, родители которых внезапно покинули комнату. Ося, обычно молчаливый в большой компании, в лучшем случае отпускающий одну-две остроты, с глазу на глаз становился улыбчивым, приветливым и живо заинтересованным в собеседнике. Мы задавали друг другу вопросы, вели разговоры на такие темы, которые ни он, ни я никогда бы не решились поднять на поэтическом форуме в доме на Моховой.

...Илья уверял, что он танцует лучше всех, так как единственный, кто чувствует ритм. Последнее — правда. Он отщелкивал ритм пальцами, подпевал, качался всем корпусом. Беда была в том, что при этом он иногда забывал передвигать ноги. Много лет спустя у меня дома он захотел сыграть дочери [Авербах Мария Ильинична, родилась 27 ноября 1964 года; на фото вверху слева - кадр из фильма с её участием (1976)] «Караван» Дюка Эллингтона. Сел за пианино, и снова возникла картина молодости: то же качание, прищелкивание, подпевание и сильное нажатие педалей. Я засмеялась. Илья обиженно сказал дочери: «Твоя мать всегда легко смеялась. Покажи ей палец, она и смеется». Вот вам и драматургия жизни! Каждый в своем и о своем.

К 1961-му Илья отработал обязательные три года, положенные тогда врачу после получения диплома. И сразу уволился из системы здравоохранения, чтобы никогда туда не вернуться.

(кадры из док. фильма Илья Авербах. История любви. Прерванный полет, 2008)

В то же самое время до Ильи дошли слухи, что в Москве собираются открыть Высшие сценарные курсы. В требованиях к поступающим был один пункт, которому Илья не мог соответствовать: необходимо было представить опубликованные работы. За короткий срок Илье удалось опубликовать несколько занятных репортажей и одну статью.

Известие о том, что Илья поедет учиться в Москву, произвело дома эффект разорвавшейся бомбы. Почему-то удар пал на меня (Илью прижать было уже невозможно). Меня обвинили в том, что я ему все разрешаю.

Илья поступил на курсы. С 1964 года в нашей компании, группе, среде начался какой-то обвал.

источник: Молодые годы петербургского режиссера

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...