Saturday, 7 July 2012

Записки «эрзац-внука» о Раневской / about 'Fufa' Ranevskaya

Алексей Щеглов, Записки «эрзац-внука»
источник

Алексей Валентинович Щеглов родился в 1939 году в Москве. Заслуженный архитектор России. Руководитель архитектурной мастерской, проектировал и строил жилые здания и объекты культуры в России и за рубежом, в том числе для театра им. Моссовета. Лешеньку Щеглова она сама несла 63 года назад из роддома, звала его «эрзац-внуком» и была ему очень близка.

Мое самое ранее воспоминание о Раневской почти совпадает с первыми впечатлениями жизни. 1942 год, мне 2 -- 3 года, эвакуация в Ташкент, улица Кафанова, где мы все -- бабушка, мама, Фаина Георгиевна и Тата -- жили.

Из того периода сохранилось в памяти звучание голоса Фаины Георгиевны, вернее проба голоса, актерский звук «и-и-и» -- протяжный, грустный. Раневская тренировала голосовые связки. Вот это «и-и-и» навсегда у меня связано с ней, с детством, с первыми воспоминаниями о близких. Мы жили в деревянном доме с высоким цоколем; наверху в бельэтаж вела длинная деревянная открытая лестница, по которой поднималась в свою комнату Фаина Георгиевна, где стоял ее диван, где она спала, беспрерывно курила и однажды заснула с папиросой в руке, выронила ее, одеяло и матрас задымились, был переполох. С тех пор с Фаиной Георгиевной я связывал клубы дыма, а поскольку тогда только учился говорить, называл ее «Фуфа». Так, Фуфой, стали называть Раневскую друзья, приходившие к ней в Ташкенте, и потом это имя сопровождало ее всю жизнь.

(...) Вернувшись из эвакуации, мы поселились на первом этаже двухэтажного флигеля по улице Герцена, когда-то принадлежавшего семье Н.Н. Гончаровой. Иногда рано утром Василий Иванович Качалов тихо стучался в окно к Фаине Георгиевне -- они дружили -- и та выручала его рюмкой водки. На столе Раневской, за которым она и Павла Леонтьевна работали (этот стол сохранился), стояли фотографии двух актеров -- Веры Федоровны Комиссаржевской (с дарственной надписью бабушке) и Василия Ивановича Качалова. Было еще одно фото Качалова, закуривающего папиросу, с его надписью: «Покурим, покурим, Фаина, пока не увидела Нина». Нина, может быть, жена Василия Ивановича, а может быть, многолетняя подруга Фаины Георгиевны -- Нина Станиславовна Сухоцкая (1906 - 1988), актриса Камерного театра, с которой они вместе снимались в фильме «Пышка».
Нина Станиславовна была участницей гастролей театра по Америке, свидетельницей небывалого успеха Таирова и гибели Камерного, когда его как «непролетарский» закрыли по доносу завистливых коллег. Обе дружили с Таировым.

(...) Дома, у железной печки, не всегда удавалось продолжить наше общение -- я часто капризничал. И тогда Фаина Георгиевна придумала инструмент моего укрощения -- «Отдел детского безобразия». Фаина Георгиевна набирала по телефону какой-то «секретный» номер и просила прислать специалиста по детскому безобразию. Однажды после «вызова» в дверях показался огромный человек в полушубке с поднятым воротником, замотанный в шарф, в валенках, очках и шапке и низким голосом потребовал нарушителя. Конечно, это была Раневская, изображающая сотрудника «Отдела». Мне было страшно как никогда. Домашние уговорили «сотрудника» не забирать нарушителя, так как он обещает исправиться. В передней «униформа» была скинута и спрятана, Фаина Георгиевна вернулась веселой, а я некоторое время вел себя хорошо.

(...) Однажды Фаина Георгиевна привезла мне заводную машинку -- сувенир от маршала Толбухина для ее «эрзац-внука».

С Толбухиным Раневская встретилась в Тбилиси. Ее рассказы о Федоре Ивановиче были проникнуты удивлением, нежностью и совершенно лишены свойственной Раневской иронии. По-видимому, она нашла в маршале черты, каких не встречала раньше у военных. Сохранилась удивительная фотография Фаины Георгиевны той поры. Она стоит в парке, высоко над городом, лицо в широкополой шляпе волнующе прекрасно.
И еще одна фотография с Толбухиным: сидят за столом, обедают, в руках рюмки, смотрят друг на друга. Оба молодые, счастливые...
Их дружба длилась недолго: в 1949 году Федор Иванович умер.

(...) Раневская разъехалась с П. Л. Вульф только в 1948 году, когда наша семья перебралась на Хорошевку, далеко от центра, без метро. Фаина Георгиевна осталась в центре, рядом с театрами, но в одной комнате коммуналки в Старопименовском переулке. Комната имела остекленный эркер, выходивший в стену соседнего дома. Из-за этого здесь всегда царил полумрак, постоянно был включен торшер под большим желтоватым абажуром. У противоположной от окна стены стояла тахта Фаины Георгиевны.

С этой комнатой связаны визиты самых разных людей, друзей и гостей Раневской, легенды о целой галерее то и дело сменявшихся домашних работниц.

Со Старопименовским переулком связано имя давнего друга Раневской Александра Александровича Румнева, снимавшегося вместе с ней в сцене бала в фильме «Золушка», искусного графика, обладавшего изысканными манерами. Раневская называла его «Последний котелок Москвы». Он часто приходил к Фаине Георгиевне в ее полутемную комнату, они долго беседовали, он садился рядом и рисовал ее своим тонким карандашом; часто засиживался допоздна.

(...) Несколько раз мы справляли вместе с Фаиной Георгиевной Новый год. Наш двухэтажный коттедж на Хорошевке, задуманный тогдашним главным архитектором Москвы Дмитрием Чечулиным как элемент загородного расселения и построенный пленными немцами к 1948 году, был населен актерами театра Моссовета -- внизу жили Пироговы, Осиповы, Парфеновы, Бенкендорфы-Злобины; наверху -- Названовы-Викланд и наша семья.

Хорошевка была для Раневской домом, где жили люди, которым ей всегда хотелось помочь, где она чувствовала себя чуть-чуть триумфатором, волшебником, приносящим сюрпризы, подарки, неожиданности. Как-то привезла к нам Светлану Сталину, с которой в это время встречалась, -- хотела познакомить ее с Павлой Леонтьевой. А может быть, хорошо понимая состояние Светланы (шел 1954 год), надеялась хоть чуть-чуть компенсировать, рассеять ее одиночество и замкнутость... Помню молодую рыжеватую женщину, очень скованную, с крепко сжатыми губами. Все, что было в ней внешне некрасивого, немного напоминало ее отца. Но связать эту в общем-то интересную женщину с цветными фотографиями вождя из «Огонька» казалось невероятно трудным. Говорила она негромко, но не испуганно, а уверенно. Обед быстро закончился, но надолго осталось ощущение какой-то несовместимости. Светлане Иосифовне так и не удалось найти верный тон, попасть в атмосферу нашей семьи. После ее ухода в комнате словно повисло ощущение беды.

(...) В начале 50-х годов Раневская получила двухкомнатную квартиру в высотном доме на Котельнической набережной. Квартира высшей категории, с двумя смежно-изолированными комнатами, квадратным холлом, большой кухней и всяческими удобствами. Во дворе находился огромный подземный гараж для машин жильцов. Одно неудобство -- далеко от театра, от Хорошевки. У Раневской никогда не было ни дачи, ни машины. И она решила нанять на время шофера с машиной, некоего Завьялова, человека хмурого и необаятельного. Однако с его помощью Фаина Георгиевна часто приезжала на Хорошевку, ночевала, оставалась на праздники, ездила с П. Л. Вульф в Серебряный бор.

Она очень тосковала в своем Котельническом замке. Правда, ее часто навещали друзья: приходили Твардовский, Рындин, Уланова, приезжала Татьяна Тэсс на своей новой «Волге», над ней жили режиссер Майоров с женой. Но все-таки ей было там неуютно: двор шумный, к булочной, находившейся на первом этаже, беспрестанно подъезжали машины с хлебом, грузчики переругивались, все было слышно. Рядом, в доме на Швивой горке, жила Вероника Витольдовна Полонская (Норочка) -- последняя любовь Маяковского, самая близкая подруга моей матери. Полонская иногда заходила к Фаине Георгиевне, хотя Раневская не могла забыть и простить легкомыслия Норочки в молодости -- считала, что та должна была понять, кем был Маяковский.

Однако на Котельнической набережной у Фаины Георгиевны был период в начале 60-х годов, когда она не чувствовала себя одинокой. Из эмиграции вернулась ее родная сестра -- Изабелла Георгиевна Аллеен. Долгое время она жила в Париже, потом вышла замуж, переехала в Турцию, однако ее муж умер. Оставшись совсем одна, Изабелла Георгиевна прочла однажды о своей сестре, узнала, что та лауреат многих Государственных премий, кинозвезда и крупная театральная актриса и, очевидно, богатый человек. Написала Фаине Георгиевне письмо и приехала по ее приглашению в Россию, в Москву. Приехала окончательно, поменяв у нашего государства 1000 долларов на 900 рублей по курсу, и сестры стали жить вместе на Котельнической, каждая в своей комнате. Правда, у Фаины не оказалось богатства, машины, виллы и всего остального.

Белла и в старости оставалась очень красивой женщиной: огромные грустные глаза, правильные черты лица. Обаятельная и даже слегка кокетливая немолодая женщина, она тщательно следила за собой. В ее комнате из украшений стояли лишь медные, безумной красоты, турецкий кувшин и чайник. Изабелла Георгиевна не могла адаптироваться к социалистической действительности. Она постоянно рассказывала о своих прогулках по незнакомой Москве: «Я заказала очки на улице какого-то сентября; где это Фаина?» -- имелась в виду улица 25 октября, ей неведомого.

(...) В 1969 году Раневская по настоянию своей подруги Нины Станиславовны Сухоцкой, жившей по соседству, переехала в кирпичную 16-этажную «башню» в Южинском переулке, в «тихий центр». Наверное, это было правильно -- Фаине Георгиевне стало легче жить: театр был рядом, забегали актеры. Дом был построен скучно, но капитально -- «для хороших людей».

Раневская с Ниной Станиславовной и со мной ездила в хозяйственные магазины, покупала для дома крючки, лампы, занавески. Купила Фаина Георгиевна и гостиный гарнитур из карельской березы -- с лебедиными шеями и головами вместо ножек. Надо было устанавливать, прибивать, вешать. Наконец, все устоялось. На стенах -- любимые фотографии с дарственными надписями -- от Рихтера, Пастернака, Шостаковича, Ахматовой, Улановой, Бабановой, Вульф, висели -- рельеф Пьеты и гипсовый контр-рельеф Пастернака, виды Кракова, фотографии собак. На полке стояла белая скульптура Чехова с до неузнаваемости вымытым домработницей Лизой гипсовым лицом. Как всегда было много цветов; потом появился цветной телевизор, соединивший Раневскую с внешним миром. На столе в гостиной и спальне стояли фотографии Павлы Леонтьевны, повсюду -- книги.

9 мая [1972] мама скоропостижно скончалась. Раневская не пошла в театр на панихиду. В карауле стояли студенты ГИТИСа, актеры, архитекторы. Помню крупные, как град, слезы Юрия Александровича Завадского. На Донском, рядом с надписью «Незабвенной памяти Павлы Леонтьевны Вульф -- осиротевшая семья», Раневская сделала надпись «Ирина Вульф, 1972».

Каждую субботу или воскресенье я старался бывать у Фаины Георгиевны, когда уходил, она всегда нагружала меня бананами, отрезала буженины, посылала конфеты Тане. Она чувствовала мое горе глубже меня. А я спасался работой -- в это время подходило к концу строительство Дворца пионеров в городе Кирове. Я подарил Фаине Георгиевне буклеты с видами этого здания, принес медаль -- работа была отмечена премией совета Министров СССР. Раневская поцеловала меня и, помолчав, сказала: «Вот, не дожила Ирина».

И самой ей было нелегко: дуло из окон зимой, мы заклеивали, надо было гулять с Мальчиком -- ее домашним другом, собакой самого скверного характера. Она тратила несоразмерные деньги на жизнь, стараясь меньше думать о быте, нанимала домработниц, которые ее раздражали. Ее верные друзья, Нина Станиславовна Сухоцкая и Елизавета Моисеевна Абдулова, часто бывали у нее, помогали. «Елизавета Моисеевна досталась мне в наследство от Абдулова», -- удрученно говорила Фаина Георгиевна. «Нина очень много говорит», -- жаловалась она. Но если их долго не было, Раневская волновалась. Подаренный ей телевизор она в конце концов признала -- выуживала оттуда полюбившихся ей актрис и актеров. Так она открыла для себя Наталью Гундареву, Елену Камбурову, Марину Неёлову. Марину она пригласила к себе, а потом очень привязалась к ней и искренне полюбила.

Фаина Георгиевна пыталась заменить мне мою старую семью, старалась после смерти мамы не дать мне почувствовать пропасть утраты. Какая-то особая нежность, как когда-то в Ташкенте, вновь возникла между нами. Мне было неимоверно жаль ее, сидящую одну перед телевизором, иногда засыпавшую в кресле, с открытой входной дверью, чтобы не звонили, когда она отдыхает. Если приходила моя Таня, Фаина Георгиевна бодрилась, подтягивалась и меньше грустила. Однажды она потребовала у Тани, инженера по профессии, объяснить ей, почему железные корабли не тонут. Таня пыталась напомнить Раневской закон Архимеда. «Что вы, дорогая, у меня была двойка», -- отрешенно сетовала Фаина Георгиевна. «Почему, когда вы садитесь в ванну, вода вытесняется и льется на пол?» -- наседала Таня. «Потому что у меня большая жопа», -- грустно говорила Раневская. Истина осталась для нее скрытой.

В последние годы Фаина Георгиевна «отдыхала» в Кунцевской больнице. Мы с Таней однажды навестили ее. Видим, сидит в кресле бледная, усталая, с загипсованной рукой. «Что случилось, Фаина Георгиевна?!» -- «Да вот, спала, наконец, приснился сон. Пришел ко мне Аркадий Райкин, говорит: «Ты в долгах, Фаина, я заработал кучу денег», -- и показывает шляпу с деньгами. Я тянусь, а он зовет: «Подойди поближе». Я пошла к нему и упала с кровати, сломала руку. Врач намазал мне руку обезболивающим кремом для спортсменов, боль прошла. А он командует: «А теперь -- как солдат, как солдат -- смелее, махать, махать!» Потом действие мази кончилось, и я всю ночь кричала от боли... Наверное, у этого врача очень хорошая анкета», -- вздохнула Раневская.

*
Из книги Алексея Щеглова. «Фаина Раневская. Вся жизнь»:

...А еще Раневская любила фисташки. Тогда у нас не продавались на каждом шагу эти чудесные пакетики с солеными жареными орешками в раскрытых скорлупках, готовыми к употреблению. Фуфа сама жарила орехи с солью, но все равно не все скорлупки раскрывались. Фаина Георгиевна с ненавистью называла их «целками». Раскрытые же экземпляры она поощрительно называла на «б».

*
Из интервью с «эрзац-внуком»:

Какой была для вас Фаина Георгиевна?

– Очень разносторонней. Остроумной, сильной. Иногда она была сердитой, иногда довольной и благодушной. У нее случались разный дни, как у всех людей. Для меня она была еще и заботливой. Переживала о моем здоровье, видела, что я перетруждаюсь за учебой и говорила: «Останься лучше на второй год, зато здоровым!»

В своем остроумии Раневская часто была не на шутку жесткой. С близкими тоже?

– Со всеми! За одним лишь исключением. Она очень уважала свою учительницу, мою бабушку Павлу Вульф. Только моей бабушке она позволяла критиковать себя.
А все остальные знали: если Раневская просит оценить ее работу – нужна похвала. Однажды знакомый указал ей на непонравившийся момент в ее игре. После этого она очень долго не общалась с ним, даже не здоровалась при встрече. В этом плане у Фаины Георгиевны был очень непростой характер.

Какие интересные ситуации и воспоминания связывают вас с ней?

– Мы с Фаиной Георгиевной как-то ездили во Львов. Она хотела порадовать меня и повела на ипподром, но в итоге увлеклась сама и проиграла все свои деньги. А потом ехала на трамвае без билета и боялась – вдруг подойдет контролер, вот позору будет! А еще она один раз рассказала нам с бабушкой, как ходила в библиотеку, и видела, как девушка, подойдя к библиотекарю, попросила: «Дайте мне что-нибудь грустное про половую жизнь».

Что больше всего удивляет вас в судьбе актрисы?

– Ее талант. Поразительный талант, который нельзя забыть. И новое поколение не должно забывать о творчестве Раневской!
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...