Friday, 6 July 2012

Фаина Георгиевна Раневская: «Сострадание – самое привычное мне чувство». Интервью 1979 года/ Faina Ranevskaya, interview

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

О Ф. Г. Раневской - передача цикла «Мой серебряный шар», ведущий - В. Вульф


* * *
Канал «Культура», программа цикла «Острова», посвященная Раневской (2011)

«Жалею, что порвала дневники, – там было всё, – писала о себе Раневская. – Почему я так поступила? Скромность или же сатанинская гордыня? Нет, тут что-то другое…»
Из разрозненных записей, фрагментов дневников, воспоминаний людей, окружавших актрису, мы попробуем сложить историю ее жизни, в которой была дружба с великими людьми - Качаловым, Ахматовой, Эйзенштейном, Ромом. Жизнь, полная скитаний, страхов, неуверенности, одиночества и всенародной любви.

из передачи:

Раневская (по телефону):
- Поздравляю Вас с новым годом и желаю вам и вашему сынишке всякого благополучия, дорогая! (положила трубку) Если бы я знала, кто это может быть...

Елена Камбурова:
Она мне сказала: «У вас такой же недостаток, как и у меня. Нет, не нос – скромность».


Г. Тараторкин: Она мне говорит: «Что же нам с вами сыграть? Не играть же мне вашу бабушку – это так скучно».


А. Адоскин: Ведь галерея её «идиоток» - это же абсолютно рембрандтовская галерея... Так сказать, когда смотришь голландскую живопись... Каждая её маленькая роль отображает время.


Раневская, из интервью: Я даже удивляюсь т-тому, что я полезла на сцену. Ведь я ужасно застенчива. - А как вы объясняете такое несовпадение? - Нахальством!

Е. Камбурова: Вот такую фразу: «Не одолжить ли вам денег?» – очень редко можно услышать. А от Фаины Георгиевны я её слышала. Я знаю, что она посылала деньги двум актрисам, которые однажды ей написали письмо - что они вместе начинали, а теперь они бедствуют там где-то, на юге...
А. Адоскин: Все её ругали – что вы всё отдаёте, отдаёте, отдаёте?! А где книжка? Здесь же Цветаева стояла? – Ну, подарила тому-то... Там кто-то взял не отдал...

Раневская:
«Это Камерный театр, спектакль назывался «Патетическая соната» и я играла проститутку.

Работал со мной прекрасный режиссер Таиров, прекрасный человек, удивительно, на редкость талантливый – и добрый.

А для меня в ч-человеке самое ценное его качество – талант и доброта. Даже доброта для меня еще дороже, чем талант!»

Раневская:

«Это сестра Грозного. Мне предложил Эйзенштейн её играть. Я ездила специально в Алма-Ата на пробы. Меня попробовал он, но Бирман играла вместо меня, потому что... у неё б-было больше... больше...» (замолкает)

[24 октября 1942 года И. Г. Большаков направил секретарю ЦК ВКП (б) А. С. Щербакову информационную записку о просьбе С. М. Эйзенштейна утвердить актрису Ф. Г. Раневскую на роль Ефросиньи Старицкой в фильме «Иван Грозный». К записке прилагалось несколько фотопроб Раневской на эту роль. Большаков высказался против назначения актрисы на роль, поскольку «семитские черты у Раневской ярко выступают».]

Эйзенштейн – председателю комитета кинематографии Большакову:
«Уважаемый Иван Григорьевич,

Посылаю Вам пять фотографий Раневской в роли Ефросиньи и пробую её на пленке. Мне кажется, что никаких опасений с Вашей стороны быть не может. Прекрасное волевое лицо, никаких следов семитизма, прекрасный русский говор. Я не только не вижу лучшей, но и вообще какой-либо другой актрисы, которая бы могла также хорошо справиться с ролью Старицкой».


Большаков – Эйзенштейну (телеграмма):
«Вашу просьбу о Раневской считаю проявлением недисциплинированности, нетерпимой распущенности. Предлагаю немедленно выполнить мое распоряжение».

Эйзенштейн – Большакову (телеграмма):
«Вынужден административно подчиниться вашему распоряжению, с которым художественно совершенно не согласен. Прошу точных указаний художественных причин отвода Раневской, дабы выбирая новую актрису вторично не попасть в глупое положение».

[из мемуаров Раневской:
* * *
Я была летом в Алма-Ате. Мы гуляли по ночам с Эйзенштейном. Горы вокруг. Спросила: «У вас нет такого ощущения, что мы на небе?»
Он сказал: «Да. Когда я был в Швейцарии, то чувствовал то же самое». — «Мы так высоко, что мне Бога хочется схватить за бороду». Он рассмеялся...
Мы были дружны. Эйзенштейна мучило окружение. Его мучили козявки. Очень тяжело быть гением среди козявок.

* * *
Дорогой Сергей Михайлович! Ничего не понимаю: получила телеграмму с просьбой приехать на пробу во второй половине мая, ответила согласием, дожидалась вызова, - вступаем во вторую половину июня, - а вызова всё нет и нет!
Может быть, Вы меня отлучили от ложа, стола и пробы? Будет мне очень это горестно, т. к. я люблю Вас, Грозного и Ефросинью!
Радуюсь тому, что сценарий Ваш всех восхищает. Жду вестей.
Обнимаю Вас, Раневская.
12.6.42 г.]

Раневская, телеинтервью:

«Вы представляете себе, вот уже два поколения ребят дразнят меня Мулей! Одни, более вежливые, говорили «тётя Муля», а сейчас уже – «бабушка Муля». В то время как вообще в фильме этим именем зовется мой муж, а меня там зовут Ляля. Ну, вот я осталась Мулей... Вот там что-то еще показывают...»

Раневская, из воспоминаний: «…Мне семь лет. Я стою в детской на подоконнике и смотрю в окно дома напротив. Там танцуют, смеются, визжат. Это бал в офицерском собрании.
Там чужие, они мне не нравятся, но я смотрю на них с интересом.
Через много лет, став актрисой, я получила роль акушерки Змеюкиной в чеховской «Свадьбе». Мне очень помогли мои детские впечатления-воспоминания об офицерских балах. Свою "маменьку" я не раз видела живой.

Схожести гримом тут не добьешься. Я напяливала платье, подтягивала нос, надевала парик и шляпку и выходила на съемочную площадку почти не гримируясь.
Снимали в Лиховом переулке. Во время наших съемок хозяевами здания были документалисты, днем они гнали хронику, а мы работали только ночью. Очень торопились – картину приказали сдать к 40-летию со дня смерти Антона Павловича. У нас даже из годовщины смерти могут сделать праздник.
Столько пришлось тогда натерпеться! Прохудилась крыша, я гримировалась под зонтиком, холод, костюмерной нет, машины не дождешься. В пять утра мы с Веркой Марецкой, не раздеваясь, топали по московским улицам в длиннополых платьях. «Фуфа, - просила она, - уменьши шаг, я валюсь от усталости». Случайные прохожие в ужасе шарахались от нас. А мы упорно шли...»

После конфликта с Завадским по поводу «Министерши» (см. дневники актрисы), когда Раневская ушла из театра:

А. Адоскин: "Самый большой грех наверное в моей жизни, который ношу и не могу простить себе - когда она спросила: и что же, все значит подняли руки против меня? Я сказал: в основном, да. – А вы?
Я был начинающий... Я не осмелился. Я струсил.
...Она ушла в театр Пушкина, несколько лет там играла, потом нашла своих родственников – она не знала, где они; они оказались в Румынии. Она уехала в Румынию, нашла свою маму, сестру...

Они считали, что она очень богата – а она была бедна. Они случайно с Завадским встретились в русском посольстве. Завадский «Вишневый сад» ставил в Бухаресте – и он отдает ей весь гонорар. Вот так они ссорились".

Юрий Александрович Завадский:
«Она и не предполагает, что я часто думаю о ней, о ее своеобразном одиночестве. Хотя знает, как высоко чту ее огромный талант, ее человеческую неповторимость, ее жестокую требовательность – к себе в первую очередь. Она знает, как любит ее зритель. Но не догадывается, что партнеры по театру, хотя и побаиваются, но тоже любят ее... Ведь есть в ней, в ее мощном таланте, притягательная, покоряющая сила».

О дворняжке Мальчике говорила: «У него было трудное детство. Я нашла его на помойке»...
Е. Камбурова: Со всеми, с кем общалась – она всех умоляла, чтобы Мальчик снова не остался на улице.

С. Юрский:

«Мы решили, что я буду ставить спектакль, а она окажет честь и будет в нем участвовать. Было решено: «Правда - хорошо, а счастье - лучше». И тут выяснилось, что мы о разных ролях думали. Я был уверен и уже распределил роли, что она будет играть хозяйку, Мавру Тарасовну. А она говорит: «Нет, я буду играть няньку. Я хочу играть доброе».

...Бывали спектакли очаровательного партнерства. Но видел и я трагедию – вдруг память отказывала. Последний спектакль был с чудовищным падением её – она потеряла ориентировку на сцене, и в антракте стоял вопрос: продолжать ли спектакль. Отдышавшись после этого, наслушавшись гитарных переборов наших цыган, которые участвовали в спектакле, которые посидели с ней, попели вместе с ней, - чуть-чуть мы удлинили антракт. Потом я зашел, она говорит: «Давайте, продолжим».

Последний акт в последнем её выступлении в этой роли - это был высший взлет».

* * *
Фаина Георгиевна Раневская (1896-1984), интервью 1979 года
Беседу ведет театральный критик Наталья Анатольевна Крымова (1930 – 2003)
Смотреть запись интервью – уникальные и незабываемые интонации и улыбка Ф.Г.


Текст беседы:
Есть такое понятие: судьба. В жизни, в театре. К своей актерской судьбе как Вы относитесь?
Как Вам сказать... Неважно. Потому что я могла бы сделать гораздо больше и в театре и в кино, если бы мне предоставили такую возможность.

А что мешало?
Мешало? Не любили меня режиссеры. За что? Наверное, за инициативу. Я лезла со своими предложениями, решала сама все задачи... Не надо было, нет. Полегче жить было бы, правильно... Как Вам сказать... Лучше могла бы быть судьба, могла быть более удачной... У меня ничего не сыграно фактически. Всё осталось при мне, что я хотела бы еще сказать.


А что бы Вас могло сейчас обрадовать в театре?
Меня могло бы обрадовать, если бы я работала с актерами, у которых я могла бы учиться.

Сколько же лет вы на сцене?
На сцене? Шесть десятилетий. (улыбается) И такие претензии, подумайте.

А что Вы не любите в театре?
Я не люблю зазнайства, каботинства [каботи́нство (устар.) стремление к артистической славе, блеску – Е.К.], не люблю актерской самоуверенности, самовлюбленности. Не люблю. А главное – равнодушия. Вот равнодушие – это гибель театра.
...А вот о чем я горюю – это о том, что ушел из театра трепет, трепет... Самое главное для актера. Трепет.

Фаина Георгиевна, милая, почему Вы не напишете книгу о себе, обо всем этом?
Как вам сказать... Видите ли, я считаю, что книги писать должны писатели и мыслители. А потом, это была бы жалобная... «книга жалоб» называлась бы моя книга... а я не люблю жаловаться.

Кто был Вашим учителем в искусстве?
Учителем был Станиславский. Я никогда у него не училась, но я так много его видела, и так этим наслаждалась, и поражалась, и восхищалась, что он остался у меня в памяти... до самого моего смертного часа.
А педагогом у меня была Павла Леонтьевна Вульф, замечательная актриса и такой же прекрасный человек. Она никогда меня не хвалила, а всегда говорила: «Ты можешь лучше». А вот когда ты будешь собою довольна и придешь от себя в экстаз, от своего дарования, значит, тебе уже конец. Ты уже не актриса, а каботин [стремящийся к артистической славе].

Фаина Георгиевна, а почему Вы кочевали из театра в театр?
Искала святое искусство.

Нашли?
Да. В Третьяковской галерее.

А в жизни Вы его [Станиславского] видели?
Да, один раз. Я переходила улицу, Леонтьевский переулок, где он жил... Я увидала: на извозчике ехал Станиславский! Со мною что-то сделалось невероятное, я стала прыгать около пролетки и кричать ему: «Мальчик мой дорогой!» И он стал смеяться, встал спиной к извозчику и посылал мне приветы и воздушные поцелуи. И после этого я слегла от переживаний и волнений. Я счастливая... что насмешила Станиславского. И я этим очень горжусь и часто это вспоминаю... как праздник.


А что Вы любите больше – репетировать или играть?
Ну конечно репетировать. Во-первых, это безответственность. А играть я вообще не умею. Я не понимаю, что такое играть. Я не знаю даже... это слово, по-моему, не подходит к нашему делу. Жить в образе человека, создавать его, а никак не играть. Играют дети, в карты можно играть, на бегах и так далее.

На Вашем счету такие противные тетки как Манька-бандитка там, много всего...
Спекулянтка.

Спекулянтка, да. Какое Вы к ним испытываете чувство?
Отвращение.

А как художник?
А как художник - с интересом: что же это за гадость такая на свете может быть?

Вы видели таких как Манька в жизни?
Видела. К сожалению. Ненавижу их. И мне стыдно за них. Они же считают, что они люди. Но мне очень везло. Я счастливая, мне везло на прекрасных людей, светлых, чистых, добрых, человечных. Я таких много встречала. Их больше, чем манек.

Фаина Георгиевна, а у Вас был какой-то авторитет-режиссер в жизни?
Режиссер самый большой – Александр Сергеевич Пушкин.

Вы серьезно?
Да. Вы помните, Лаура [«Каменный гость» - Е.К.] говорит:
Слова лились, как будто их рождало
Не память рабская, но сердце...
Как мне это нравится. Вы не представляете, кáк я люблю Пушкина. Я дышу им – с детства и до моей глубокой старости.

Я представляю. Как Вам не позвоню – я Вам про Вас, а Вы мне - про Пушкина.
Правильно. Да... Пушкин - всё для меня... Я вспоминаю строчки Анны Ахматовой:
И было сердцу ничего не надо,
Когда пила я этот жгучий зной.
«Онегина» воздушная громада,
Как облако, стояла надо мной.
Хорошие стихи.

Можно после Пушкина прочитать.
Правда? (улыбается)

Над чем Вы сейчас работаете?
Работаю над чем?.. Преимущественно над собой. В каком смысле?... Как вам сказать... Симулирую здоровье!

(смеется) Простите, ничего смешного, в конечном счете, нет. А как вы относитесь к собственной популярности?
Как вам сказать... Это моя маленькая женская тайна.

А можно поподробнее?
Поподробнее? Ну конечно, приятно, когда хвалят. Это, пожалуй, единственное, что не надоедает. Тем более что я сама собой никогда не бываю довольна. Мучаюсь, терзаюсь, после спектакля не сплю. Играю, переигрываю всю роль обратно. Когда меня хвалят - это вроде компенсация какая-то... Вы знаете, вроде вкусного пирожного... Но я не бываю собой довольна. Никогда. Нет. Не помню такого случая. Не было такого случая, чтобы я от себя была в восторге.

Фаина Георгиевна, а как Вы считаете: ум, интеллект актеру необходим?
Вы знаете, я наблюдала очень интересные вещи. В жизни - кретин, болван, дебил; на сцене - умный. Вот сядет как бородавка на человека... Он не виноват в том, что на него села бородавка, понимаете? Талант. Талант как бородавка. И вот он на сцене умен.

Но есть другие примеры...
О, я знаю пример обратный. Эту необычайно умную, тонкую, изысканную, неповторимого таланта... и я всю жизнь стою перед ней коленопреклоненной. Это Верико Анджапаризде. [грузинская актриса Верико Ивлиановна Анджапаридзе, 1897 - 1987]

А что Вас потянуло к пьесе «Дальше – тишина»?
Сострадание – к старикам этим. Сострадание – это самое привычное мне чувство. И жизнь моя из-за этого очень нелегка.

Не жалеете об этом?
Нет!

А Вы знаете, что на этом спектакле в зале очень много плачут?
Знаю.

И как Вы к этому относитесь?
С удовольствием!
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...