Sunday, 10 June 2012

Сергей Юрский: Сейчас мы на грани полной глухоты/ S. Yursky, from interviews

Сергей Юрский, интервью, декабрь 2009:

С определенного времени я совершенно ясно понял, что уныние и отчаяние - это грех. И нужно себе говорить: это - грех. Я продолжаю отчаиваться, но я уже сказал это слово - "грех", а грех надо замаливать. Это первое. А второе - я полагаю, есть много людей, которым в данный момент хуже, чем тебе, и они, эти люди, недалеко. Просто включить радио и послушать последние известия, представить Чечню и сказать себе: страшное дело творится. Значит, либо нужно взять на себя ужас всего мира и сразу повеситься, либо начать думать и действовать, но уже не упираясь в себя. Посмотреть еще ближе, не на Чечню, которая за две тысячи километров, а на своих родных. Мы же даже не представляем себе, как у человека болит голова. Я не помню, кто сказал эту фразу: "Все можно понять путем науки, фантазии, искусства, но нельзя понять, как у другого болит голова".

Для меня цель - не объединять зрителей, они объединяются, это уже так задано, в аплодисментах. Самое важное - это разъединить людей, массу, которая, толкаясь плечами, входит через двери в театр, садится рядом и дышит друг на друга. Должен остаться человек наедине не с действием, а с самим собой. Вот это обращение к себе через сочувствие к тому, что происходит. В этом, мне кажется, остается высокая миссия театра как творения, а не как дизайна. И сам человек производит акт творения в себе нового понимания, нового взгляда, улыбки, смеха. Вот в идеале что такое сегодняшний театр.

[В 1999 году] я объявил, что кончается пушкинская эпоха нашей культуры, и получил много возражений и нареканий. Но вот прошло семь лет, и я могу это повторить, потому что я это наблюдаю.

[меняется] Язык. Смысл слов, шкала ценностей в нашей стране. Пушкинская эпоха - это же не всемирная эпоха. Ведь для мира Пушкин не является генералом. Вот 200-летие отметили, и окончательно стало ясно, что, допустим, Татьяна Ларина - это выдумка или что-то древнее. Ну, написал и написал гениальный человек, но, вообще говоря, это его цензура заставила написать Татьяну, а так бы он и писал все время "Гавриилиаду" - вот сегодняшнее сознание. Как ни приспосабливай, но нынешняя культура не приемлет этого всего. Актерского искусства, моей профессии, больше фактически нет, она существует только на каких-то участочках, на кочках чего-то растет. А, вообще говоря, человек может сказать: "Я решил сыграть роль. Сейчас для меня напишут сценарий, и я сыграю". Сыграй. Только профессии нет, она кончилась. Потому что мы всем человечеством зашли в целый ряд тупиков, которые на сегодняшний момент непреодолимы.

Театр превратился в шоу. Нашей профессии нет. Есть другие профессии: танцора, певца, музыканта, пантомимиста, звезды, шоумена - много разных профессий.

Я думаю, если общество не станет совсем тоталитарным, некоторая альтернатива будет оставаться. Но это будет как то, что я видел в Праге, где универмаги работают и всякие магазины западные, а человек сидит в мастерской в центре города в полуподвале и клепает специальную посуду для кофе. И его отец клепал, и его дед клепал. И его, слава богу, не трогают, пусть клепает.

Может быть, еще останется вкус у определенной части общества к живому театру, к живому контакту. Я не представляю себе, что бродвейские театры, которые играют три года подряд одно и то же, - это живой театр. Такое у меня было впечатление, скажем, от спектакля "Лысая певица" в театре "Ла Юшетт" в Париже. Это давно было, я тогда вообще впервые был в дальней загранице, и меня очень заинтересовал Ионеско. Но это был совершенно мертвый театр, в котором сидел мертвый зритель. Три тысячи уже какое-то четырнадцатое представление, сидят люди, смотрят, ничего не понимают, что происходит, актеры - тоже. Но машина крутится. Вот как это может быть? Они поставили это в 53-м году, был успех, и вот в 66-м я смотрел все там же все тот же спектакль. Актеры уже сменились, выдержать нельзя - это же сколько можно?

В смерть театра я тоже не верю. Театр есть отражение жизни в формах самой жизни. Сегодня на сцене, бывает, формы жизни нарушают и говорят: ну, покрасим человека поперек, поставим ему глаз вдоль, то есть как на картинах Пикассо. Честно говоря, мне это не интересно. По-моему, это уже не театр, это шоу, живые картины. У нас знаете кто самый страшный соперник? Самый страшный и самый подлый - я бы его задавил? "Дом-2". Реалити-шоу. Потому что это подглядывание в щелку за другими людьми. И это оказывает страшное влияние. Когда это делается художником, он, как Бергман, выворачивает себя наизнанку, но он сам очень талантлив, и эти внутренности имеют некое всеобщее значение. Театр в какой-то мере этим и занимается. А вот реалити-шоу, где за большие деньги можно купить реально снятое убийство или реально снятые пытки… Ведь дело не во вкусах, дело в том, что тот, кто это смотрит, желает этим насладиться. Это уже люди вне социума, хотя они служат, к примеру, в банках, имеют семью. Но это люди, вообще говоря, годящиеся только на одно - на уничтожение. А их уже довольно много.

Можно все это назвать одним словом - "мутация", то есть невозвратное изменение самого существа. Я думаю, что примерно 99-й год, Миллениум, определил эту мутацию. Вспомните нападение "Аль-Каиды" на Нью-Йорк. И раньше были камикадзе, жертвователи своей жизнью по приказу или во имя идеи. Но вот с такой холодной подготовкой на смерть, с полным отсутствием варианта выживания при уничтожении других людей - это уже достижение XXI века. А в нашем масштабе - да, пушкинская эпоха кончилась. Этот дружеский разговор, эта доверительность без желания поразить эффектами, а с желанием поразить поворотом мысли - это все в прошлом.
Я бы вам предложил посмотреть мой последний спектакль в Театре Моссовета, "Предбанник". Произносимое слово в буквальном виде не входит в уши, это всегда было. Но глухота развивается в разной степени. Бывает, что люди недослышат друг друга, а бывает, что не слышат вообще, то есть кризис, полная глухота. Сейчас мы на грани полной глухоты. Напомню фразу из спектакля. "Сейчас слова потеряли свою силу, слова потеряли смысл. Достучаться до людей можно только чем-то очень громким и ритмичным" - это последние слова пьесы. "Поэтому я просто задаю ритм - и это все", - говорит один из героев пьесы.

Абсурд - это вовсе не чепуха и не свобода говорить что попало и в каком угодно порядке. Абсурд этим играет. Переставляет слова. Но с какой целью? Чтобы остановить полное невнимание партнера по разговору. Это такая провокация. В театре актеру обеспечено некоторое добавочное внимание, потому что деньги люди заплатили - значит, ну что же, я буду сидеть, есть мороженое, надо хоть какое-то время посмотреть, чего они там делают. И тут задача состоит в том, чтобы заставить сказать: "Чего-то не то говорят, что-то не в порядке. Неровный слог. Он что-то другое хотел…" - и ухо приоткрылось. И тогда можно завести диалог. Абсурдом можно действовать гораздо быстрее, чем в последовательном классическом изложении чего бы то ни было: мыслей, сюжета, развития характера. Можно действовать рывком, монтируя вещи, которые вроде бы не совпадают, свинчивать то, что имеет разную резьбу. И вот под этот визг есть некоторая надежда, что мы вступим в полосу внимания. Не поддадимся той ужасной ситуации толпы, которая в театре сидит потому, что жена сказала: "Что-то мы ничего культурного не смотрим. Вот шумят про это дело - пойдем посмотрим. Тем более там билеты дорогие - значит, это чего-нибудь да стоит". И вот человек сидит, и ему безумно скучно. Отсюда такой успех скучного театра, которого зритель на самом деле не желает, в котором только эстеты говорят: "Нет, это прелесть. Представляете, ни одного движения, ни одного слова, он просто сидит совершенно голый и ничего не делает. Это элегантно, мощно, в этом столько одиночества".

Я Бергмана уважаю. Но не скажу - люблю, потому что у него нет одного качества, без которого я театра не чувствую, - юмора нет. Он так страшно шутит иногда. Он эксцентричен и шутит, но очень страшно, без юмора.
Комедия, юмор - это взгляд на себя, некоторое схождение с подмостков гордыни: объем. И гордыня, и пафос могут присутствовать, но если есть еще и юмор, тогда это объемная вещь. И живая.

Самое главное, что тогда, в 60-е годы, все-таки было… боюсь в возвышенность впасть… Тогда в нашей стране как никогда, мне кажется, было развито христианское чувство.
Когда никто не ходил в церковь, не крестился, когда Бог, само собой, полагался несуществующим. В основном это была страна атеистов. Но внутри существовал тот самый истинно христианский моральный абсолют, который заставляет людей думать о другом как о ближнем, поступать так, как хотел бы, чтобы поступили с тобой. Те, кого называют шестидесятниками, обладали этими самыми качествами. И сейчас, когда мы смотрим фильмы того времени, поражаемся тому, что эти безбожники, вообще говоря, истинные христиане.

Володин и все, что сделано по Володину: "Старшая сестра", "Осенний марафон", "Назначение", "Дульсинея Тобосская". Маканин и его герои, которые мучаются: "Что-то мне как-то везет". Как этот рассказ называется, "Алимушкин"? Забыл. Там герой говорит: "Что-то мне все везет, и с женой повезло, и зарплату прибавили, и за границу посылают - мне везет, а у того, другого… и болеет он все время. Слушай, может, это я от него что-то отобрал?.. Надо пойти его навестить, что-то для него сделать". Это сейчас нельзя представить! Было некое чувство существования истины как Бога. И что же ценилось в искусстве? Достижение этой истины. Молодые люди - мы, ну и не только мы, а и следующее поколение - очень хотели найти путь к истине. Приехал Жан-Луи Барро и читает лекцию - протолкнуться нельзя. Эдуардо де Филиппо, уже состарившийся, уже, в общем, равнодушный ко всему, - мы будем и его слушать. Вышла книга Брука - мы будем ее читать не потому, что шум идет, а потому, что мы узнаем, как двигаться к театральной истине, к общей истине. А сейчас успех - единственное мерило, популярность, богатство - вот этот набор.

А абсурд именно в том, что это все ясно прописано в том же Евангелии - вещи, которые опадают, как цвет: придет осень, и все сгниет. А тогда Евангелие не читали, а действовали именно по-евангельски. А теперь вон все ходят колокола слушают, земные поклоны бьют. И с ними не хочется быть в одной компании. Нет, не хочется.

Это [Россия вне Питера и Москвы] другая страна. Сейчас - менее, потому что театр очень подорожал и в него все-таки ходят люди успешные. А раз они успешные - значит, они все бывали и в Москве, и в Питере, и за границей. Они все уже глобализированы. И в этом смысле это некий круг. Тот зал, который я знал в годы Советского Союза, тоже был един, но в другом. Тогда были объединены тем, что читают "Новый мир", интересуются "Литературной газетой", достают Пастернака, сомневаются, так ли уж хорош Бродский - тогда это было непонятно. Это не был глобальный мир, это был мир советской интеллигенции со всеми ее слабостями и несгибаемостью. Это были люди с зарплатой от 120 до 250 рублей, этот слой был везде: Магадан, Сарапул, Ижевск, Ташкент. А теперь другой слой, вот этот самый, глобальный. А так как они все были за границей и посмотрели, что там является искусством, - значит, мерка у них, скорей, оттуда идет. И мы вышли на мировую арену и кажемся иногда с этими всеми вещами нашими очень наивными и отсталыми.

Русская провинция имеет один недостаток. Недостаток ужасный. Она себя называет провинцией. Она обидчива. Я с этим сталкивался не раз. Это было и тогда, остается и сейчас: "Смотри, небось, в Москве не стал бы этого делать, а с нами можно!" Говоришь: "Вы полагаете, мы вообще иначе играем в Москве или я не тот текст говорю?" - "Да нет, не это, но… видно же, видно". Именно это превращает провинцию в плацдарм для разгула халтуры, потому что актеры действительно начинают говорить: "Ну что они понимают?" Но я многократно объездил всю страну, и я знаю, что там понимали точно так же. Вот эти люди, которых искусство разъединило так, что каждый остался один среди толпы. Когда с ними разговариваешь, они все высшим образом понимали, понимали лучше, чем автор, лучше, чем актер, который это исполняет. И такие люди были по всей стране. У нас была интеллигентная прослойка: мыслящая, психологически активная, терпеливая, несгибаемая. Была.

Я не являюсь общественным деятелем - вот кем. Потому что я был человеком общественным. Я всегда хотел работать артельно, что мне в большей или меньшей степени удавалось и удается до сих пор. Из всякого коллектива, в котором я работаю, я стараюсь создать артель. Что такое артель? Это люди, которые собираются сделать определенное дело. Они не дают клятву на всю жизнь, что мы всегда будем вместе. Просто мы делаем это дело, мы им увлечены. Это демократический коллектив, в котором нет иерархии.

Империя - вещь опасная. Потому что чуть-чуть не тот человек или чуть-чуть человек изменился, потерял какие-то качества или приобрел излишние - и империя становится невыносимой.

* * *
отрывок из выступления С. Юрского в ШЗ (2008):

Театр драматический существует для прямо противоположной цели, нежели шоу. Шоу есть объединение людей в смехе, в аплодисментах, в восторге, в почитании. А театр существует для разъединения людей, чтобы человек остался [наедине] с самим собой - благодаря тому, во что он погрузился. Это театр. Цель была – очень труднодостижимая цель – заставить человека заглянуть в себя. Театр был на грани щупанья греха в человеке. Не показа того, какие бывают соития и какие бывают инцесты. Это всё было в театре – но цель была пощупать грех и пробудить чувство греха, греха и праведности. Это лежало внутри драматического театра. Для этого нужны соответствующие силы ума драматургов, режиссеров (когда появилась эта профессия), и конечно, интуитивной силы актеров, которые об этом говорили. Сейчас это совсем другое, ничего похожего. Есть некая данность, которую пользуют. Она бывает иногда необыкновенно выразительна, или необыкновенно обаятельна, или темпераментна, комична, - это всё остается. Но вот эта штуковина-то исчезла.

...Я вам тоже приведу примеры, опровергающие то, что я говорю. Но я все время говорю о том, какова тенденция... И по телевидению бывают прекрасные фильмы. Бывают и прекрасные спектакли – изредка бывают. Но я говорю о тенденции того, чем занимается актер, в каком положении находится сегодняшний актер. Что от него требуется, что он может предъявить? Он находится сейчас творчески в гораздо большей зависимости, чем в наши времена. Потому что наш актер, который не вышел на первые роли, а играл эпизодические роли в театре, мог быть художником . Художником настоящим. И ощущать себя, и цениться как настоящий художник. О нем не писали больших статей, но он мог себя таким ощущать. Он тогда получал грош с плюсом. Он и сейчас получает грош с плюсом. Но тогда это было пристойно, а сейчас это доказательство твоего ничтожества. Это разные вещи.

Откуда же брались все эти сообщества молодых ученых, которые не КВНом занимались и не капустниками, а которые рождали идеи и которые сами обалдевали от того, что у них рождается?

Не так всё плохо... Об исключениях давайте говорить. Исключения. Исключения определяют всё, а вовсе не правила. Не надо слова «всё». Плохо – не всё.

*
см. также "Правила жизни Сергея Юрского"
Юрский-Тенякова - кошатники

*
из программы Радио Свобода - актер и режиссер Сергей Юрский:

«Говорить о вдохновении, говорить о радости ощущения на сцене или радости поэтических ощущений, ну, любых вдохновений — большой грех, это вредно для работы. Самый вредный автор для актеров — это Фрейд. Я им увлекался когда-то и знаю, какой вред он мне нанес. Как личности он мне очень интересен, а вот моей работе нанес вред. Умные люди говорят, что вдохновение актерское — это исчезновение или, по крайней мере, уменьшение количества эгоизма в человеке. Актерское вдохновение всегда связано со зрителем: минуты совместной работы. Они очень осложнены были для меня во Франции или в Бельгии именно тем, что это другой зритель. Они были, эти минуты, эти секунды, когда у меня было ощущение взаимопонимания. В нормальной жизни в ритме обычного общения взаимопонимание абсолютно невозможно. Вот к такому выводу я пришел с возрастом. А вот искусство, театр прежде всего, литература — это возможности пробуждения слуха, который умер, обострения зрения, которое слабо, это понимание чужой боли, радости, юмора и потому великая радость и для воспринимающего, и для творящего. Вдохновение — взаимный акт. В актерском деле — труд и есть вдохновение. Произнесение текста и исполнение мизансцен для человека неталантливого — пустое занятие. Ну сел на стул… А этот сел на стул и так сказал текст, что все стало прозрачно. Вы мне звоните вовремя: я сейчас репетирую роль режиссера в пьесе Бергмана «После репетиции». Это его автопортрет. Это его собственные мысли о театре в громадном количестве. Два часа он говорит их зрителям. И поэтому я нахожусь в кругу этих мыслей Бергмана и с ним во многом соглашаюсь. Мой кумир — Михаил Чехов, не знаю, известный ли Бергману, но их мысли тоже совпадают. Меня это радует, удивляет. Я нахожу много сходства между собой и Бергманом. Он раздраженно говорит актрисе: «Я здесь для того, чтобы зафиксировать твое вдохновение. Чтобы и зритель его воспринял как вдохновение». Вот вам формула Бергмана. Подписываюсь под ней. Еще Бергман неожиданно говорит: «Я ненавижу спонтанность, непредсказуемость, размытость. Моя репетиция — это операция в операционном зале, а не психоаналитический сеанс для актера и режиссера. Это — работа».
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...