Wednesday, 16 May 2012

Рустам Хамдамов: Нужно читать и смотреть старое/ Rustam Khamdamov, interviews and more

– А чем занимается твой отец?
– Мой отец пишет стихи. Больше он ничего не делает. Он один из величайших неизвестных поэтов мира.
– А когда он получит деньги?
– Никогда! Нельзя быть великим и брать за это деньги.

Р. Хамдамов «В горах моё сердце» (1967)

* * *
Перефразируя высказывание одного из персонажей студенческого фильма Хамдамова "В горах мое сердце", его можно назвать самым известным из всех неизвестных режиссеров нашего времени. Впрочем, сегодня о нем заговорили и как об удивительном художнике - последнем хранителе традиций Серебряного века.

Почему-то большинство ваших проектов не сбываются. То же самое происходит с фильмами. Вам не жаль, что двери к зрителям до сих пор не открылись?

РХ: Всегда есть другие двери. Например, живопись... Для того, чтобы "пробить" проект, нужно куда-то ходить, устанавливать нужные связи, контакты, добывать деньги, но мне не удаются компромиссы. И мне жаль тратить на это время. Что-то хотелось бы успеть в жизни. [// Балаян - Е.К.]

- Отчего вы так привязаны к образу женщины-ретро?
РХ: Прошлое дает отстраненность, позволяет уйти от плоской реалистичности... Наверное, это пристрастие началось у меня с немого кино, которое Блок называл "электрическими снами наяву". Еще - с музыки. Мне кажется, 23-я соната моего любимого Шуберта очень его напоминает. Постепенно все эти ощущения выкристаллизовались в образ определенный женщины: у нее довольно широкие скулы, стрижка каре и шляпа с загнутыми полями.

...неизвестность, недосказанность всегда глубже, загадочнее. Вспомните "Блоу ап" Антониони - там все так странно, правда? Мне кажется, Хичкок это такие вещи тоже хорошо понимал, стремясь наполнить самые обыденные ситуации ощущением опасности и ирреальности.

На Западе хорошо болеть, стареть, отдыхать. Все спокойно и неизменно, нет действия. Сейчас все здесь происходит. Тут сложнее, но интереснее.

За всю жизнь вокруг меня скопилось столько разных вещей! Я ничего не выбрасываю, ничего. У меня нет такой привычки.

Я рисовал картины для интерьеров. Иногда думаю, что если бы не кино, с удовольствием занялся бы дизайном. Недавно даже выступил в безумном жанре высокого ювелирного искусства: вместе с Шемякиным, Эрнстом Неизвестным и другими художниками проектировал ювелирные украшения для американской компании Russian World Gallery. Но от кино не уйти - я постоянно его изобретаю, выстраиваю композиции. Не реалистичные, не бытовые. Никогда не смогу снять коридор школы, где мальчики плюются - кто дальше. Мне гораздо интереснее, чтобы они плевались, к примеру, странно накрашенные и под музыку Шуберта... Может, когда-нибудь сочиню эпос. Тогда массу артистов надо будет одеть, и я сам придумаю им костюмы, и это будет фильм-стиль.

Знаете, когда-то давно мой друг Тонино Гуэрра написал сценарий фильма про людей, которые хотели улететь куда-то на воздушном шаре. Однажды на восточном базаре они случайно зацепились за ковер и таким образом распустили его весь, разматывая нить. Этот фильм в 1975 году хотел снимать Антониони. Я ездил с ними в Ташкент, Самарканд, Хиву на выбор натуры. Помню, Хива показалась Антониони совершенно волшебным местом, и он отказался от идеи снимать сказку про этих людей. Они, говорит, и так здесь все сказочники. Я много тогда рассказывал им о Гуджиеве, который во время своих странствий по Востоку учился ткать восточный ковер и читать символику его узоров. У мусульман ведь запрещено использовать изображения людей или животных, и орнаменты ковров придумывали суфии-ковроделы - аскеты и мистики. Девочки и женщины, ткавшие ковры, рано или поздно начинали медитировать. В абстрактном орнаменте, как в чертеже непонятного нам строения мира, заложена мысль о вечности, о космосе. О том, что мы сами, как узелки большого ковра, там присутствуем. Я думаю, что серьезный, настоящий художник-абстракционист работает так же - отрывается от реальности или, наоборот, так сосредоточенно и глубоко в нее погружается, что начинает медитировать и творить вселенную заново, изобретая свои узоры и орнаменты. В настоящей абстракции должна присутствовать мудрость.

Рустам Хамдамов // интервью "Русской мысли", 23 октября 2003

* * *
(Зоя Богуславская - автор цитируемого эссе) 

РХ: Поэт Ахматова говорит, что вся поэзия - это цитата. Когда смотришь сейчас на искусство, с данного времени, своего возраста и своего места, в конце века... понимаешь простую эту формулу: почти все мелодии спеты.
Очевидно, идет новое сочетание некоторых нот по отношению к бывшим сочетаниям. То есть всякий раз в новом семнадцатилетии, допустим, своя мелодия. Для меня постмодерн - это как раз самое точное сочетание из всего, что было, скажем, - традиция, но плюс немного продвинутое вперед или в сторону. Создание того, что еще может быть имитацией нового. Думаю, в искусстве такой же бег, как и в моде. Все -измы уже есть вне тебя, и приходится сочинять свой собственный -изм или смысл, чтобы попасть в мелодию. Короче, как у Ницше, вечное возвращение к главному - к традиции. И преемственность этому миру может быть поддержана только на уровне вкуса или внутренней ориентации человека при большой внешней свободе.

...Фильм "Анна..." тогда поразил странной нереальностью происходящего на экране, таинственным погружением в небытие. Казалось, еще чуть-чуть - и картина обретет цельность, фрагменты сложатся в композиционную гармонию. Колдовское многоцветье изображения, с чередующимися черно-белыми клавишами эпизодов, магия игры Елены Соловей и Жанны Моро...

- Откуда такое название, "Анна Карамазофф"?

РХ: Не люблю название. Очевидно, что оно уже не в мелодии нашего семилетия. С удовольствием бы его изменил. Ну а название... Помните, в "Далеких берегах" у Набокова. В массачусетском колледже студентка, добротно одета... фланелевая юбка, английские башмаки и тут же глупый вопрос: "Мистер Набоков, к следующему семинару мне готовить роман "Анна Карамазофф"?" Студентка выставила абсолютно постмодернистскую формулу (очевидно, объединив в одно "Анну Каренину" и "Братьев Карамазовых"). В фильме у меня нет своих текстов. Идет бесконечное вырывание их из Толстого, Зайцева, писем Цветаевой... и даже Ираклия Квирикадзе. Поэтому "Анна Карамазофф", как самоирония - реплика в сторону. Ошибка, что сделала набоковская студентка.
Это и отчуждение, к примеру, соприкосновение с "наивом". Он всегда присутствует у больших художников, возьмем Шагала или Параджанова. Отход к "чудесному примитиву", который находится под контролем у художника, опять пример - Пазолини дает отличную неуязвимость и свободу. Как чудесно пользуется этим методом "наив" Кира Муратова, взяв людей с улицы с их провинциальной речью, и актеров, выученных в драме.
...- Съемки затянулись, страна распадалась, не было возможности, Жанна Моро сердилась. Нас купил французский продюсер. Здесь вспомнишь Шопенгауэра: "Продолжение наших недостатков - наши достоинства. И наоборот". На фильм имеет права Сильберман, а негатив весь на складе "Мосфильма". Как это все соединится и когда - может определить лишь закон, который, возможно, будет принят. Кончилась страна, исчерпала себя, и Сильберман, как личность из "постмодерна", съел фильм. Постмодерн предполагает такие фигуры. Процитирую теоретика постмодернизма А. Дугина: "Удачливым в постмодерне, как и в политике, является тот, кто тоньше надует и злее посмеется". Но, конечно же, я шучу.

Судьба была к Хамдамову на редкость несправедлива. По небрежности был утрачен негатив фильма "В горах мое сердце" (1967). Следующая лента "Нечаянные радости" (1972-1974) уничтожена по решению Госкино, исчезли даже копии. Многие годы после этого Хамдамов существует в стране как внутренний эмигрант, имя которого стирают, как его негативы. Елена Соловей, Наталья Лебле, открытые им для кинематографа, прославлены другими режиссерами

РХ: Как-то так получается... В последний момент я пугаюсь всеобщего внимания. Представляю себе, как все на меня будут смотреть, спрашивать о чем-то. И вдруг на меня что-то находит, и я решаю пойти в другую сторону.

...итальянский кинорежиссер Лукино Висконти, однажды увидев акварели российского мастера, декорирует ими стены своего дома. Тонино Гуэрра вспомнит впоследствии: "Когда я возвращался из Москвы в то далекое время моих первых приездов, у меня с собой всегда были драгоценные рисунки Рустама Хамдамова. Я вез их, и Висконти, и Феллини, и Антониони, и они восхищались вместе со мной этим электризующим умением, всегда укрощенным грацией и чувственной полнотой, которой умеет напоить все свои работы Рустам".

РХ: Мир выдуман предельно, мир даже не стилизован под эпоху реалистических режиссеров типа Висконти, где столь подробно описание фактуры, сродни деталям в прозе. Висконти - бытописатель. Феллини отказывается от этого, он делает поразительный виток своего "я" от привычного, представая в абсолютно новом качестве. Вот он-то и изобретает новую ноту звучания в кино.

...Ведь тот же Набоков сказал про рецепт спасения: "Когда тебе за сорок и ты устал и ничего не можешь читать. И когда у тебя есть удобная комната, хороший свет, ты выпростал ногу из-под одеяла, чтоб чуть-чуть холодило, и ты точно знаешь, что опять спрячешь ее в теплоту - ты берешь роман "Война и мир" и открываешь его. Его никто никогда не может понять ни в детстве, ни в молодом возрасте, а именно вот в таком этом среднем, уставшем возрасте ты думаешь: "А вот это оно". Ну, конечно, можно пойти и дальше, сказать, что на свете существует одна книга - Библия. Но искусство очень выборочно для тебя: в этом десятилетии - одно, потом - другое. Предположим, 20 лет назад нравились Моранди и Бэкон, а теперь может нравиться Шишкин. И читаю я сейчас "Былое и думы" Герцена. Все связано и зависит от твоего времени и взгляда.

РХ: ...Щеки надо красить свеклой. Очень естественный цвет. Старая русская аристократка в Париже рассказывала секреты жизни. Женщинам надо носить всегда стилизованную английскую обувь. Лучше мужскую... Как Грета Гарбо. Или как Армани. Водку всегда наливай в большой стакан, а не в маленький... Быстро выпьешь из маленького, опять подливаешь, подумают алкоголик. Еще лучше в серебряный - замороженной. Не видно, сколько налил... и вкусно прилипает к губе. Значит, хорошо пошла...

РХ: Культура - вещь в себе, конец невозможен никогда. Допустим, в старости человек уединяется, он возвращается к истокам, становится религиозным. Даже если он всю жизнь был агностиком, он понимает, как важны простые истины: дерево, луна, солнце, вода, птицы...
Молодость - ровно одна половина, среднее поколение - это вторая половина нот. А все дегустирует следующее двадцатилетие, которое смотрит на уже созданное с усмешкой. Смотрите, цитата из молодого Набокова: "Дуб - дерево, роза - цветок, соловей - птица, Россия - мое отечество, смерть неизбежна". Чувствуете библейские истоки?

- Набоковские лекции сейчас читали?

РХ: Да. Они были напечатаны в разных местах. Сейчас столько печатается, что не знаешь, что читать. А помните, раньше, когда ничего не было, мы все читали одно и то же, жили этим. Как мы были едины - все в одном строю.

Человек мог стать знаменитым за одно утро. Или вечер. Представимо ли это сегодня? Все было сфокусировано на прочитанных "Прощай, оружие!" или "Белой гвардии", просмотренных "Заставе Ильича" или "Blow up" ("Крупным планом"). Татьяна Самойлова стала мировой звездой после "Летят журавли", а Павел Луспекаев - после "Белого солнца пустыни". Факт искусства мог жить в обществе месяцами. Текстами Аксенова, Хемингуэя, Ремарка выражали собственные чувства, выбирали напитки, перекраивали брюки и джемпера.

Мир унифицируется, он превращается в сплошной средний класс, поскольку высокие технологии позволяют людям не умирать с голоду, конечно, мы говорим о странах совершенных, где люди живут полноценной технологической жизнью. Но стиль не может унифицироваться, это то же самое, что умереть. Сколько людей, столько будет самых разнообразных желаний одеться. Но нового стиля никогда не будет. ...Хиппи был класс тихих бунтарей, оставшихся в вышитых цветах и грустной философии. Нынешние без золотого сечения. Такая мода - всегда предтеча больших катастроф.

Беседа с Хамдамовым о постмодернизме и кое-что еще// 
Газета "Культура" 2003 год, №№35, 36

* * *
«Нечаянные радости» — незавершенный фильм Рустама Хамдамова. Негатив был уничтожен по приказу руководства «Мосфильма» в 1974 году. Двенадцать лет спустя были обнаружены три с половиной коробки рабочего материала, сохраненные оператором Ильей Минькавецким. После досъемки и монтажа материал был включен в качестве одного из ключевых эпизодов в фильм «Анна Карамазофф». (статья)

Кончаловский вместе с Фридрихом Горенштейном написал заявку на сценарий “Нечаянные радости”. Дело пошло. Хамдамов колдовал над фильмом с 72-го по 74-й годы. Но работу прервали, в сущности, в самом разгаре. Он снимал Елену Соловей, Наталью Лебле, Олега Янковского, Татьяну Самойлову. Творил свой мир в полнометражном фильме. Начальство, посмотрев отснятый материал, вынесло идиотский вердикт: дескать, фильм не соответствует сценарию. Хамдамов ушел с “Мосфильма”. Возможно, была там еще какая-то закулисная интрига. Ленту смыли, но не сразу! Заинтересованные могли усвоить впрок стилистику Хамдамова.

Оператор фильма Илья Миньковецкий вдруг узнал от монтажера, что весь отснятый, вчерне смонтированный фильм (9 коробок!) и весь остаток рабочего материала уничтожен или исчез. Миньковецкий бросился в цех, где произошла партийная казнь ленты, подобрал клочки, всего несколько коробок дублей, не вошедших в монтаж. Коробки с остатками позитивов пролежали на студии 16 лет. Когда Хамдамов стал снимать фильм “Anna Karamazoff”, эти коробки случайно обнаружили. Посмотрели друзья и облились слезами над осколками погубленного шедевра.

Баловень судьбы Никита Михалков получил этот сюжет и снял “Рабу любви”, ни словом не упомянув, откуда проистекает эстетика этой картины. Елена Соловей, ее пластика, ее голос, словно возвращенный из небытия, ее обаяние, отточенное на съемках “Нечаянных радостей”, определили атмосферу михалковского фильма. Да, там по-другому развивается сюжет. Но сюжет никто не помнит, зато сколь выразителен эпизод в трамвае, снятый в стилистике Рустама. Этот светящийся нимб волос героини, ее хамдамовская одежда.
источник

* * *
...про него было известно, что он увидел свою сокурсницу Елену Соловей совершенно по-иному, нежели все остальные, он ее и создал – ее имидж: изысканно-аристократический и беззащитно-простодушный. Ее, 20-летнюю, снял в своем фильме «В горах мое сердце» (1967), а через пять лет, верный своему открытию, в «Нечаянных радостях».
статья

В сценарии была выгодная фактура: белогвардейский Крым, закат русской немой фильмы с ее изломанными линиями и вырожденческими лицами, с ананасами в шампанском, белыми костюмами, парусиновыми шляпами, узконосыми туфлями, декадентским гримом и страстями на разрыв аорты; а также рассвет новой жизни, которая отвоевывается у прошлого с помощью слежки, арестов, маузеров, выстрелов в затылки лютых врагов.

Рассвет новой и прекрасной жизни дебютант Хамдамов отменил за ненадобностью, сосредоточился на закате прежней, ушедшей натуры и фактуры. Как-то само собой получилось, что и от сценария в скором времени не осталось ничего. Уходящая натура приобрела очертания манящего миража на границе то ли утраченного рая, то ли подступающей преисподней, «белые» и «красные», черное и белое, противостояние, контраст и конфликт растворились в загадочном узоре персидского ковра, секрет которого молодой режиссер никому не поведал — ни редакторам, ни съемочной группе. Материал фильма был с гневом отвергнут нижестоящими инстанциями (худсовет студии), а до вышестоящих дело даже не дошло. Фильм был закрыт, негатив фильма смыт в плановом порядке, а рабочий материал разобран разными людьми.

Действие фильма происходило в Крыму. События Гражданской войны прервали работу съемочной группы из Москвы над немым фильмом "Раба любви" с участием знаменитой русской кинозвезды (ее роль играла Елена Соловей). Участникам съемок нечего делать, и они слоняются по двору кинофабрики, переодеваясь иногда от скуки в костюмы различных эпох, взятых в богатой костюмерной. Известный московский режиссер по имени Осип Юрьевич Прокудин-Горский не так беспечен. Он глубоко потрясен российской катастрофой. Это человек нервный, утонченный, знаток и коллекционер ковров, обуреваемый мистическими порывами и увлеченный суфийской премудростью об орнаментах и философией Гурджиева (эту роль играл Эммануил Виторган). У кинозвезды Веры Николаевны есть двое маленьких детей-близнецов. Детьми в основном занимается очень похожая на Веру Николаевну сестра - Надежда (Наталия Лебле). Прокудин-Горский ходит по местным крымским татарам, скупая старинные восточные ковры. Он упорно ищет какой-то особенный ковер. Вера и Надежда сопровождают его в поисках. Оказывается, он увлечен древним поверьем, о котором рассказал старик, занимающийся штопкой и починкой ковров. По этой легенде, существует один особенный ковер, обладающий магической силой. Если на него пролить кровь, то в царстве, где это произошло, на сто лет наступают мир и благоденствие...

* * *
Рустам Хамдамов, из интервью журналу "Сеанс":

Я ничего нового не смотрю. Есть очень хорошие старые фильмы. Читать я не могу в принципе: меня тошнит от всего. Я сейчас ехал в поезде, долго-долго стоял перед киоском на перроне, ничего не мог выбрать и в итоге купил журнал про ремонт квартир.

Я лучше перечитаю «Волшебную гору» или «Тонио Крегер», чем тратить время на новый роман Сорокина.

Он [Тарковский] так же брал изобразительную поэзию хокку и танка, когда снимал «Иваново детство». Поэтому там лошади едят яблоки, машут хвостами. Тарковский был японоведом, он разбирался в этих изобразительных стихах.

Нынешние — без логики. Сегодня все одинаково одеты, все с нечёсаными волосами, рюкзаками, в которые дрова какие-то набиты, идут куда-то, говорят одно и то же, думают и чувствуют одно. Сейчас модно всё — любой каблук, любая причёска, что Брижит Бардо, что Мерилин Монро.

Возможно, именно из-за отсутствия стиля, отсутствия пьедестала сейчас можно делать всё, что угодно. Всё сойдёт с рук. Мало кто понимает это. Нет высшего общества. В России отсутствует и средний класс: или бедные, или очень богатые — но их мало. Бедные одеваются на Черкизовском рынке, богатые — в Шанель. Но одеты-то они одинаково. Высшее — не высшее общество, художники — не художники.

Мода — это желание нравиться противоположному полу. Когда наряжаются не для себя. Те, кто делает это для себя — аристократы, лучшие люди. Мода существует для людей, которые не знают, как жить.

Джулия Робертс — это бесконечное причёсывание волос. Если завязать ей волосы и руки, выяснится, что она ничего не умеет. Сегодня ещё и ноздри раздувают, неприятно смотреть. Понятно: когда Мордюкова играла трагедию, она была такой природный катаклизм, как Анна Маньяни. Они могли себе это позволить, но всё равно оставались сдержанными: всегда спокойное лицо, походка. Жанна Моро хвасталась, что Бунюэль сказал про неё: «Она ходит так, что её нужно снимать в профиль».

отсюда
* * *
А вы считаете массовое кино искусством?

РХ: Космический мусор. Это абсолютно никому не нужно будет… Вообще катастрофы в мире везде, но особенно в России такой кошмар. Тупик. Нет среднего класса. «Почему они не восстанут?» — спрашивает меня француз-коммунист. Я говорю: «Спят… русский проросший картофель, умершая раса». Он говорит: «Так не бывает. Лидер будет фашист и поведет их на Кремль. И когда вы снесете все, мы будем счастливы. Возродится Европа». Они ж тоже гниют. Театры такие ж поганые. Как у нас. Везде эти мюзиклы — дно культуры. Это дно культуры! Как на ВДНХ раньше приезжали посмотреть павильоны животноводства, так со всей Америки едут на Бродвей: 30 мюзиклов, один хуже другого.

...французы — это вообще мертвая раса. Это только вилка, ложка. И хороший дизайн. А в дизайне сейчас такой хаос, такое безумие — предтеча третьей мировой войны. 10 лет назад был определенный каблук, определенная вытачка, сейчас мода держится ровно секунду. Это есть декаданс. Упадок.
...в России сейчас как никогда много вульгарности, традиции все нарушены, настоящее едва живо, понимаете, едва живо! Уже в консерватории скоро будет петь Киркоров. Как стыдно!

...хотел Медведеву. Жену Лимонова. Ух, какая она была! Худая, хриплая, с кровавыми ногтями. И никому не известная. Я её в Париже когда увидел, обалдел: вот это француженка! А мне: да с чего ты взял? Русская. Вот это да… Говорит грубо. Но она потрясающая, такой монстр.

Всегда бомжи и подруги их — собаки. Такие же несчастные, кривые. В сущности, сколько собак бездомных спасается от невзгод благодаря этим людям…

Вот режиссер Чухрай. Он скучный был, мы его не любили, про войну рассказывал, читал стихи «Гренада моя»… И вот он снимал первый фильм в оттепель — «Сорок первый» со Стриженовым.
Только роль была написана не для Извицкой! Это должна была играть гениальная Екатерина Савинова, помните кино «Приходите завтра»? Фрося Бурлакова. Мужланка рядом с женоподобным нашим «Жераром Филиппом». Представляете, какой контраст! И её убрали, потому что роль хотела любовница министра культуры. И Савинова сошла с ума, она покончила с собой, бросилась под поезд. Чухрай считал, что это его вина. Но Извицкую снял.
Вот это меня потрясло. Жуткая история. В искусстве нет добрых отношений. (Усмехается). Илзе Лиепа мне привозила балерин, я им говорю: «Не надо прямых спин, будьте, как у Дега или Тулуз-Лотрека, такие рабочие лошадки». А Лиепа: «Можете им не говорить, они все от природы горбатые»…
источник

* * *
Хамдамов в журнале Сеанс

in English

подробнее о рисунках РХ
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...