Wednesday, 30 May 2012

А. Баталов: Нынешний я равен сумме тех, кто меня сделал/ Aleksey Batalov, from interviews


Программа из цикла «Дом актера», участник - Народный артист СССР А.В.Баталов.

Ниже - отрывки из интервью разных лет; прямая речь:

О родителях и детстве
— Театр — это моя судьба. Буквально на роду было написано. Я родился у актера и актрисы Московского Художественного Театра. Совсем молоденькие встретились мама Нина из Владимира и папа Володя — из Москвы.
(на фото: Нина Антоновна, маль Баталова)
Жить им было негде. После моего рождения им дали комнатку, такой маленький закуточек в производственном дворе МХАТа. Ребенком я играл там, где сушатся костюмы, куда выносятся декорации, где всё для сцены подготавливается. Там ни одного постороннего человека не было и быть не могло, потому что это «священная» часть театра. И вот там я родился. Первое, что я видел в своей жизни: декорации, загримированных актеров, которые в теплые дни гуляли, бегали во двор подышать воздухом. Мне тогда казалось, что все взрослые люди на свете работают в этом театре.
Кроме мамы и папы в театре работали многие наши родственники, поэтому фамилия Баталовых была очень популярна.
Станиславский запрещал актерам-родственникам иметь одну и ту же фамилию. Поэтому Ольга Николаевна носила фамилию Андровская, хотя была женой дяди Коли [Николай Баталов широкому зрителю известен главной ролью в фильме «Путевка в жизнь»]; мама была Ольшевская — так и оставалась с девичьей фамилией. Папа, пока был жив дядя, назывался Аталовым. Кстати, дядя утверждал, что наш род пошел от Баталини — был такой цирюльник при дворе Екатерины II.
Конечно, с самого детства я знал, что буду работать в театре. Кем я в нем буду — другой вопрос, но что именно в театре — вне всяких сомнений.

(на фото: Николай Баталов)
Он [дядя Николай Баталов] был еще и моим крестным. Но я куда лучше знал Ольгу Николаевну Андровскую, тетю Олю, — жену дяди Коли — про которую после его кончины говорили: «не может быть, чтобы она была одна», и все такое... Но это было так. Она оставалась одна до конца своих дней. Вообще, про артистов часто говорят то, чего на самом деле никогда не было.

...Когда мне было еще мало лет, моим родителям дали маленькую комнатушку, крыльцо которой выходило прямо во внутренний двор МХАТа. Сквозь огромные ворота в задней стене театра я мог видеть, как на сцене меняют декорации. В погожие дни актеры проводили здесь свое свободное время. Многие из них забегали к нам в комнату выпить в перерыве чашку чая или поболтать.
В этом дворе я повстречался с женой Чехова. Однажды она подписала мой диплом, правда, при этом назвала меня дураком. Был экзамен, она, старенькая уже, посмотрела наш дипломный спектакль. Все начали ее провожать... Я подошел к ней с почтением, стою перед ней. Она спрашивает: «Где твой диплом?» — «У нашего декана». — «Неси, я подпишу». — «Ну, что вы, Ольга Леонардовна...» - начал я торопливо. — «Неси, дурак, потом поймешь», - ответила она.
В прошлом году во время репетиции с учениками я обмолвился, что Ольга Леонардовна Книппер-Чехова говорила, как здесь надо играть, и вдруг вижу, что они сидят, не верят мне. К счастью, отыскал, показал студентам... Ольга Леонардовна была последним связующим звеном между реальностью и театром, созданным на материале Чехова.

О своем отчиме Алексей Баталов говорит:
Вот понимаете, если отец заботится о ребенке, это понятно, он вроде бы должен, профессия такая. Чувства Ардова ко мне - это отцовство в квадрате.
Я же маленький был, когда родители расставались, мне едва исполнилось три года. Я не ощутил разрыва. И потом: родители давно знали Ардова, папа продолжал к нам приходить - нормальные отношения сохранялись до самого конца... К тому же Витя был совершенно замечательный, добрый и милый человек. Он страдал пороком сердца, желтый билет, как говорится, «на голове», но как только началась война, пошел во фронтовые корреспонденты. Родительский развод для меня стал переездом из мхатовского двора в маленькую квартирку на Ордынке. Она находилась в первом в Москве, сейчас снесенном, доме писателей: там жили Ильф и Петров, Мате Залка, Мандельштам. Эту квартирку мама и Витя разыграли в карты с Шостаковичем - им выдали талончики, а кто где будет жить, решила партия в шестьдесят шесть. Карты они любили: бывало, уйдет последний гость часа в два-три ночи, мама с Ардовым перекинутся в шестьдесят шесть - и спать...

Я вырос в таком окружении, где люди, несмотря ни на что, оставались ЛЮДЬМИ. Если бы их не видел, может, стал бы бандитом...
Я из самой неблагонадёжной по советским меркам семьи. Бывало, под окнами во дворе стоял человек, наблюдавший за собранием людей в квартире. Люди эти - Пастернак, Ахматова, Раневская. Все были или отсидевшие, или проклятые и гонимые. Как теперь выяснилось, они составляют Серебряный век... В тех, кто мало-мальски отличался, мгновенно вцеплялись своими когтями живодёры - коварные, омерзительные убийцы, которые всё делали исподтишка...

Мои дед и бабушка — знаменитые владимирские врачи. Двери их дома всегда были открыты. Дом стоял в центре Владимира и все знали, что могут войти. Однажды дворник решил закрыть двор. Тогда дед тут же вышел к нему и спросил: «Что, если ночью привезут больного и не смогут войти, несчастному придется умирать перед входом?» Он всегда был готов помочь.
...у меня в жизни было очень много людей, за которых я бы день и ночь молился, которые погибли в годы репрессий самым страшным образом: в ссылках, в тюрьмах. Замечательные, потрясающие люди, которые ничего, кроме добра никому не делали… Бабушка моя спасала людей. Дедушка погиб во Владимирской тюрьме. Я всем лучшим, что во мне есть, обязан им: что я знаю и умею, что представляю из себя.
Арестовали деда и бабушку в 1938 году, я родился чуть раньше — в 1928 году, и в этот год был совсем еще мал. Понимать, что с ними случилось на самом деле начал, повзрослев. Но бабушки и деда уже не было, они уже ушли.

Ты отказался подписать письмо, одобряющее ввод войск в Чехословакию, и отказался читать по радио «Малую землю» Брежнева...
— Откуда ты знаешь?
Я много чего про тебя знаю.
— Я был окружен людьми, рядом с которыми я не мог этого сделать. Дед был врач во Владимире. Врач-кавалерист. Ему полагалась лошадь, чтобы он мог тут же сесть на коня и поскакать, если где что случилось. И бабка в больнице работала. Их, конечно, первыми забрали. Он не выдержал, самолюбивый, с польской кровью. Умер прямо во владимирской тюрьме. А бабка десять лет отсидела, полный срок. Умерла у нас дома, слава Богу. Уже после войны.
А правда, что они были дворяне, и тебе вернули дворянство?
— Правда. Бабка - мамина мама, ее фамилия — Норбекова. Дворянская. Я узнал об этом совершенно случайно. Есть книжка про Державина, ее написал один преподаватель факультета журналистики МГУ...Александр Васильевич Западов. Из этой книжки выясняется, что мы по прямой линии - Норбековы, а Державины — наши родственники, побочная ветвь.

...Я стараюсь тихо себя вести. А на этом фоне можно что угодно нарисовать. Интеллигентный человек, он должен быть, во-первых, образован... Мне Ардов говорил: у тебя образование, как белье, - нижнее... Вся моя школа попала на времена войны. Мама с тремя детьми, эвакуация, переезды, смена учителей... Языков не знаю, всего, что касается математики, тоже... Мои представления сложились в окружении, в каком я вырос. Я думаю, туда сосновую палку поставить - и она зацвела бы. Потому что это совершенно невероятный круг людей. Мама разошлась с отцом и вышла замуж за писателя Ардова, а я совсем маленький...
Андровская, Станицын, Баталов, мой дядя... У мамы все подружки — актрисы, самая давняя - Вероника Полонская. Та, из-за которой Маяковский застрелился. А на его столе остался «План разговора с женщиной, на которой я хочу жениться», можешь себе представить? План на листке бумаги - что сказать Норочке, и все по пунктам, чтобы она немедленно вышла за него замуж. Стол письменный стоял лицом к окну, а дверь — прямо напротив, диван, шкаф, больше ничего. Она уже уходила, шла на репетицию, надевала ботики, когда Маяковский выстрелил, бросилась назад и увидела, что он упал головой к двери. Она прибежала к маме в одном ботике — второй не успела надеть — и все рассказала...

Ардов совсем не пил, ему нельзя было. Радость была совсем на другом основана. Народу приходило много. Кто там? Миша, Алеша, поставьте чай. И сушки, которые стучали от твердости. До 80 раз разогревали чай... Приходил мой самый близкий друг Петя Катаев, сын Петрова, будущий замечательный кинооператор, он снимал «Семнадцать мгновений весны», человек, который умер на работе... А на верхнем этаже жил Мандельштам, его арестовали и увезли именно отсюда. Обыск ночью, во время обыска все оцепили...

Когда уже мы переехали в первый писательский дом, к нам приходил Юрий Карлович Олеша, я еще мальчиком был и я обожал его, потому что он рассказывал нам сказки. Фантастически талантливый человек, он не подходил советской власти. Впрочем, и Достоевский им не подходил. У библиотеки Ленина до последнего времени ведь не было памятника Достоевскому, он не был угоден этим хамам. И Чехов не подходил. Булгаков еле-еле…
А что касается моих литературных знакомств, это, конечно, прежде всего Ахматова. Это Пастернак — настоящий поэт — эмоциональный, с горящими глазами. Это Надежда Мандельштам. Нет, [Осипа Эмильевича] я уже не застал. А Надежда Яковлевна часто приходила к Ахматовой, они много беседовали. Она была очень подавленным человеком...

...Они [Раневская и Ахматова] познакомились в эвакуации, куда Сталин лично разрешил выехать из Ленинграда Анне Андреевне и Шостаковичу. У Раневской и Ахматовой были весьма доверительные и серьезные отношения. Их объединяло удивительное отношение к Пушкину, которого и та, и другая чувствовали просто невероятно. Фаина Георгиевна даже порой стеснялась о нем говорить вслух, но постоянно Пушкина перечитывала, даже засыпала с его томиком в руках...

Об Ахматовой
Когда мама вышла замуж за Ардова Виктора Ефимовича, я попал в первый писательский дом, который был построен недалеко от храма Христа Спасителя. У нас квартира была на первом этаже и, если окошечко откроешь, сразу начиналась земля. Это было очень удобно - меня родители выставляли через окно на улицу, и там я играл с пасынком какого-то приходившего к нам в гости дяди. Этим дядей оказался Булгаков.
Сверху над нами жил Мандельштам, приходил и рассказывал сказки Юрий Олеша. Там же я впервые увидел Анну Андреевну Ахматову.

— Анна Андреевна появилась в нашем доме, когда мне было лет семь. Первую встречу я хорошо запомнил, потому что тогда тяжело болел скарлатиной и меня переложили на другой диван. А она ночевала в моей небольшой шестиметровой комнатке, где я, ложась спать, доставал ногами до противоположной стены. А Анна Андреевна выглядела в закутке как королева. Об Ахматовой я подробно написал в своей книге «Судьба и ремесло».

...Ее прическа с длинной аккуратной челкой, какие-то особенно просторные длинные платья, позволявшие легко располагаться на диване, огромный платок, медленные движения, тихий голос — все было совершенно ленинградское, и, так как тогда я еще не имел никакого представления о том, что скрывается за этим словом «Ленинград», я представлял себе Ленинград в виде каких-то улиц и мостов, заполненных множеством таких дам. Помню даже рисунок, имевший большой успех у взрослых, на котором примерно так и был мною изображен Ленинград. Ахматова едет на трамвае под номером «А», рядом она же идет по улице, и она же в платке смотрит в окно. Мужчины были представлены только в костюмных ролях: дворник, милиционер и, кажется, извозчик, — а на мосту опять Ахматова...

Анна Андреевна была абсолютно не похожа на других маминых подруг, когда я ее увидел. Волосы у нее лежали не так, как у всех - актрис, писательских жен. Строгая. Говорила другим голосом. Другая.
Она забиралась на диван с ногами и возлежала так сколько хотела.
У нее были длинные платья, медленные движения, тихий голос.
Позже я Анну Андреевну чаще видел, чем собственную бабушку. Но кто такая Ахматова, я не понимал.

...Она же меня знала вот с таких лет, с ребячества - чего стесняться? Был мой первый рисуночек: Ленинград, мостик, и на мостике, как палка, нарисована тетя. Я представлял, что там все такие, как она. Анна Андреевна очень любила этот рисунок. Я его потом потерял. Она удивительно ко мне относилась. Была для меня очень близким и дорогим человеком. Говорят всякие гадости — и как аргумент: еще бы, она же подарила ему машину! Абсолютная чепуха. Машину я купил в ходе грустных обстоятельств. Я отслужил в армии полные два года, и хотя это была служба в Театре Красной Армии, мы несли ее самым серьезным образом, как полагается настоящим солдатам. Там я пошел на шоферские курсы, стал ездить...
Анна Андреевна подзывает меня, достает какую-то книгу, а там деньги, которые она получила за переводы, и дает их мне с тем, чтобы я что-то себе купил, оделся. С Анной Андреевной бессмысленно спорить: сказала — все. Но я ее и всех обманул. Я пошел к магазину, где продают машины, и все деньги отдал за старенького «Москвича». Вернулся уже на машине. Показал ей в окно — и плечом не повела. Приняла царственно.

...Во время ареста Мандельштама у него была Анна Ахматова, ей не разрешили уйти, она просидела всю ночь, пока шел обыск. А Булгаков только что на стену не бросался - его пьесы не ставили...
С возрастом передо мной стала открываться реальность. Есть фотография, на которой я стою вместе с мамой и Анной Андреевной. Обе кажутся очень счастливыми. Но теперь я знаю, что в это время уже был расстрелян Гумилев, во второй раз арестовали сына Анны Андреевны. Уже посажены мой дед и бабушка, которая провела в лагерях более 20 лет лишь за то, что была дворянкой.

...Ардов был человеком феноменальной доброты, наш дом был открыт для людей. Поэтому и Ахматова у нас жила: могла поселиться у любого из своих московских друзей и поклонников (а их было много), а останавливалась у нас. Она жила в той маленькой комнате, что считалась моей: шесть квадратных метров, меньше двух шагов вправо и влево. Когда я ложился, то доставал ногами до противоположной стены. И отдыхать она всегда ездила с мамой.
Анна Андреевна умерла, когда они жили в подмосковном санатории. Ей должны были сделать укол, и она попросила маму выйти за дверь — ведь это так некрасиво... Через минуту ее не стало.
У нее с мамой была глубокая связь, Анна Андреевна ей доверяла. После смерти мамы мы нашли книги с дарственной подписью Ахматовой: «Ниночке, которая про меня знала всё». И мама ничего о ней не сказала лишнего - только то, что хотела Анна Андреевна.
...Хотелось бы, чтобы там [в квартире на Остоженке] был музей Анны Андреевны. У нас она жила долго. На книгах подписывала «Москва, Ордынка».

Анну Андреевну нарисовал еще раз — в 1952 году. Я тогда потерял интерес к живописи и решил бросить кисти. Узнав об этом, Ахматова сказала:
— Жаль. Я хотела предложить вам попробовать сделать мой портрет...
(баталовский портрет А. Ахматовой)
Я остолбенел от неожиданности и головокружительной крутизны поворота всех моих намерений, рассуждений, жалоб. Кроме Анны Андреевны и меня, в квартире никого не было. Она сидела на своем обычном месте, в углу дивана, я стоял посреди комнаты, там, где меня застали ее слова.
— Мне кажется, — продолжала после мертвой паузы Ахматова, — вам удаются лица.
С той поры я больше никогда не писал портреты. Но время, когда я выполнял этот заказ, те дни и часы, когда по утрам в тихой прибранной комнате напротив меня сидела Ахматова, были до краев наполнены творчеством и остались в душе как самая высокая награда за все мои старания и стремления проникнуть в тайны изобразительных искусств.


...Анна Андреевна читала стихи совершенно ни на кого не похоже, не прибавляя и не убавляя интонации, как будто она читает чужие стихи, но с уважением, никак не украшая их. От этого строчки казались еще более возвышенными. Ахматова говорила, что стихи ей как будто кто-то диктовал. То же самое говорил Пушкин.
Мы после войны поехали с ней вдвоем на «Москвиче» в Царское Село. После войны она как бы рассталась навсегда с местами своей молодости. В ее стихах 44-го года есть слова: «На прошлом я черный поставила крест». Так что ее намерение побывать в Царском Селе для меня было совершенно неожиданным. Там все было разрушено, все заросло. Она показывает на кусты и говорит: Вот его лавочка! — Кого? — Пушкина. Здесь он сидел.
Я полез в кусты и действительно увидел железную скамейку, поставленную еще в лицейские времена. Она шла как человек, оказавшийся на пепелище сожженного дома.

...Военный Ленинград она и Зощенко покинули по приказу из Москвы. Зощенко взяли и Шостаковича… из блокады вывезли. Никому из гонителей в голову не пришло, что в первую войну, тогда еще молодая женщина, Анна Андреевна написала:
Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл —
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью,
был.
Она написала эти строки, когда этому усатому в голову еще не приходило, что он станет командовать огромной страной.

О войне, патриотизме и Сталине
...Из московской квартиры я уезжал буржуйским мальчиком, а вернулся совсем другим, пацаном. Я узнал, что такое сельская жизнь, как дрова рубить, как скакать на лошади в ночное, какая разница между русской печкой, голландской и горном, короче, тысячи вещей, не поддающихся перечислению. Но главное - война воочию, на примерах показала мне, что такое горе и счастье.
Вот такое получилось детство. Бесконечные переезды: Бугульма, Уфа, Казань, Свердловск. В эвакуации я сыграл свою первую настоящую роль, в гриме и костюме.

(на фото: с младшими братьями)
Когда началась война, нас у мамы было трое: грудной Мишка, четырехлетний брат и я. В эвакуации я впервые столкнулся с реальной жизнью. Мы ехали в товарном вагоне до Свердловска, жили в лагере для писательских детей. Потом были Чистополь, Казань, Свердловск, Уфа, Бугульма. Мама переезжала из города в город, услышав, что где-то там жить дешевле. Я работал, помогал водовозу, научился запрягать лошадь. Первую зарплату получил, когда нас послали убирать огурцы. И если я представляю себе горе и радость, то только потому, что видел настоящее горе и настоящее счастье.
В Бугульме собрали коллектив, который выступал в госпиталях. И так образовался театр, который существует по сегодняшний день. Первое собрание труппы, состоявшей из эвакуированных, артистов, происходило в нашей комнатушке, где в керосиновой лампе без стекла помигивал огонек. Я работал помощником рабочего сцены. Впервые как актер я вышел на сцену с подносом и с репликой: «Кушать подано». Это было в спектакле по Островскому.
У меня была не иждивенческая карточка, а продовольственная карточка служащего, по которой я получал 200 г хлеба вперемешку с полынью. Я научился колоть дрова, верхом ездить на лошади, убирать, молотить.
Однажды в писательском лагере мама два дня проплакала. Это было в тот день, когда приходила Цветаева, просилась устроиться посудомойкой на работу, на кухню. Ей отказали, и вскоре она повесилась.
Меня стали брать на концерты в госпитали. В память навсегда врезались раненые — я тогда впервые отчетливо понял, что каждый из них пострадал на войне, защищая конкретно меня. И более счастливого дня, чем День Победы, для меня не было. Это осталось в моем сознании, определило нравственные ценности. Это сейчас мы ценим холодильники, машины... А тогда цена и мера человеческой жизни были другими - и она навсегда во мне осталась. Я три раза играл в фильмах о войне и все свое понимание войны вложил в свои роли.

«Летят журавли» — самая дорогая для меня картина.
Я понимаю, что умирать на экране совсем не то, что умирать в жизни. Но играть в таких фильмах — это прямая возможность поклониться этим людям. И ничего нет важнее, как быть точным, играя такую роль. В фильме «Летят журавли» у меня роль небольшая, минут на пятнадцать, но все, что мог, я в нее вложил.
Моего героя пуля настигает со спины. При этом человек падает вперед. Но Урусевский придумал так, чтобы мой герой падал, цепляясь за березы, и я очень боялся сыграть неправдоподобно.
Но как-то раз после просмотра мне один человек из зрительского зала сказал: «Как вы догадались, что нужно так падать?» Я говорю: «А что?» — «Ты прямо меня сыграл. Я как раз за березы цеплялся и падал».
Более высокой похвалы и более счастливого дня у меня не было.

День Победы у всех был самым счастливым днём – днём всехрождения. А для меня – ещё и личным праздником: отец, дядя, двоюродный брат вернулись с войны. И ничего более чистого, искреннего в моей жизни не случилось. И слава Богу! Получив роль в фильме «Летят журавли»... Да какая там роль! Это история о близких мне людях. И как радостно, что из множества картин о войне зрители сердцем выбрали именно «Журавлей», – вот уже сорок пять лет они остаются живой картиной.

...Нет области, нет великого открытия, которое не было бы исцарапано когтями этой стаи бандитов: товарища Ленина и товарища Сталина. Товарищ Ленин первый, кто публично объявил красный террор. Американцы террористов вылавливают, а этот просто открыто в газете написал: берите покрупнее священников...
Вообразите себе: после войны Сталин ВЫЧИЩАЛ Москву от инвалидов, которые передвигались на колясочках, на дощечках... Дабы не портили вид города-победителя.
[Сталин] — убийца и с самого начала был двуличным животным. Выиграл войну никакой не Сталин! Выиграли русские люди, которые, включая и моего дядю, пошли добровольцами умирать и своими телами заткнули эту войну. До сегодняшнего дня количество погибших продолжают скрывать. Но цифры-то вырастают на миллионы! Потому что раньше в числе погибших не числились без вести пропавшие. Если бы этот кретин поверил информации разведчиков о начале войны, то не погибли бы сотни тысяч стоявших на границе... Сталин даже не в крови, он весь из крови погибших!

Возможно, планета постепенно становится «большой деревней», но, к сожалению, более мирной её это не делает. Сегодня все думают только о том, как бы заработать. В погоне за наживой дошло до того, что купить автомат стало проще простого. И в таких условиях патриотизм — это то, что может нас уберечь. И спасти в случае, не дай Бог, внешней агрессии. Суворов говорил: «Воевать надо не числом, а умением». История неоднократно подтверждала правоту его слов. Сталин не обладал талантом полководца. С самого начала войны стало ясно — сие животное ничего не смыслит в воинском искусстве. Дорогу к победе он проложил телами патриотов. Буквально. Не будь в советском народе столь мощного чувства патриотизма, ни числом, ни умением победы нам было бы не одержать.
Сейчас это чувство в обществе практически сошло на нет. И это пугает. Воспитывать патриотизм в новом поколении — наша общая задача. За это ответственны и школа, и родители, и телевидение, и кино… Патриотизм — вещь хрупкая. Мы вмиг разрушили его в начале 90-х, не понимая, что потребуются десятилетия и века, чтобы это качество вновь выросло.

...Когда мы вернулись из эвакуации, я пошел в школу, она находилась прямо напротив Третьяковской галереи. Все правое крыло развалилось от бомбы, а в нашем классе на доске были написаны детские задачки. Я не верил, что из меня получится актер, и учился рисовать. В школе я выпустил газету и повесил ее в уборной, а у нас учились дети Микояна и других больших начальников. Ардову позвонили и сказали, чтоб он меня переводил в другую школу.
Однажды в коридоре появились странные люди, они выбирали ребят для съемок в фильме «Зоя». И на съемки разрешалось брать только хороших учеников. За всю следующую неделю я выучил больше, чем за всю жизнь. Когда пришел день отправлять ребят на киностудию, я был в их числе.
Но, конечно, в школе я был из артистов... Если удастся, я хочу сделать на телевидении программу «Судьба и ремесло». ...всё на самом деле просто послано Богом. Надо было, чтобы я попал в армию, чтобы окончил курсы шоферов, чтобы играл шофера, чтобы играл солдата...

...Вся моя юность прошла в Замоскворечье. Это был особенный район. Учился я в школе, которая располагалась напротив Третьяковской галереи, в старом особняке, принадлежавшем какому-то купцу. Вокруг было много домов с островками зелени, уютными двориками, где я любил проводить время, играл в прятки с друзьями... Теперь я живу на улице Серафимовича, недалеко от места, где вырос. Замоскворечье сильно изменилось: много народу, машин, и Ордынка больше не тихая улочка. Но в свободное время, если позволяет погода, я люблю пройтись по ней, полюбоваться на знакомые места. Бывает, прохожие узнают, здороваются.

О выборе профессии
Я сроду не знал что такое "песочница"! В основном гулял среди декораций, которые позднее сам и раскрашивал. Для меня привычнее было видеть загримированную физиономию, чем обычное лицо. На сцену Художественного театра выходить начал едва ли не с первого своего шага. А поскольку я родился в семье актеров, то и профессию не выбирал, мне на роду было написано стать актером. Когда-то на сцене МХАТа играли сразу девять моих прямых родственников: Ольга Андровская, Николай и Владимир Баталовы, Виктор Станицын….

Я учился в Школе-студии МХАТа в мастерской у своего дяди, Виктора Станицына. О любом моем достижении говорили: «Ну конечно, это его Андровская научила» или «разумеется, это они позвонили, и его взяли». И я хотел доказать, что и сам, несмотря на своих именитых родственников, чего-то стою.

Немировича точно видел. Но лучше я помню Качалова, братьев Москвина и Тарханова, с которыми мне даже довелось играть в массовке в «Горячем сердце» еще студентом Школы-студии МХАТа. Они были совершенно разными. Москвин был героем, а Тарханов — выдающимся характерным актером. Это очень редко можно встретить. Или вот, слушая сегодня Качалова, мы можем уловить лишь толику того, что в нем было, — малую часть его голоса, его манеры говорить... Я помню, как он читал из «Братьев Карамазовых» сцену разговора Ивана с чертом в Школе-студии МХАТа — потрясающе! И он был очень доброжелательным человеком. Всегда смотрел вам прямо в глаза. Из второго поколения — ну вот, например, Анатолий Петрович Кторов. Настоящий денди, к которому мы так просто не решались подойти.
[В советское время] был Леонид Оболенский — настоящий денди. Когда искали исполнителя на роль лорда в «Чисто английском убийстве», то никак найти не могли, а посмотрев Оболенского, увидели, что это совсем не такой лорд, который им представлялся. Но именно это и есть настоящий лорд.

Во МХАТе даже ведущие артисты годами сидели без ролей. Я уехал к Иосифу Хейфицу — он из меня сделал актера. Я учился режиссуре. Хейфиц говорил, что в столе должно лежать три сценария, тогда один из трех получится.

Молодые актеры получали во МХАТе восемьсот сорок дореформенных рублей — и это было очень хорошо. Но уже появилось кино; о нем мечтали решительно все. Причина была той же, по которой сегодня все хотят вылезти в телевизор: о тебе мгновенно узнавало огромное количество людей.
Кстати говоря, из Школы-студии МХАТ тогда отчисляли за киносъемки. Во МХАТе даже ведущие артисты годами сидели без ролей — для себя я такого не хотел. Поэтому я был абсолютно счастлив, когда позвали в кино. Я принес завтруппой заявление об уходе, и он от ужаса начал бегать по кабинету, а я, по его словам, на какое-то мгновение лишился чувств. Уезжая из Москвы, я терял не только МХАТ — пропадала московская прописка. Нынче хотя бы можно ночевать на вокзалах, а тогда с этим было строго. Но все мои мхатовские родственники меня поддержали. Никто не говорил: опомнись, ты рискуешь, держись за первый театр страны.
И я оставил Москву и уехал в Ленинград к Иосифу Хейфицу. После я снимался у других режиссеров, но Хейфиц сделал из меня актера, как папа Карло — Буратино. Взял одно полено из груды и вырезал из него Баталова — без Хейфица меня в моем нынешнем качестве бы не было.

Очень тяжело было. Ну как это, уезжать из МХАТа? Так хотелось всю жизнь... И уже собиралась молодая группа для «Трех сестер», и мне обещали роль Тузенбаха — абсолютная мечта и радость. И я приношу заявление. Ужас! Но Хейфиц предложил мне сделать мою «Шинель» как вгиковский диплом на «Ленфильме», а для этого надо быть сотрудником «Ленфильма», с ленинградской пропиской и со всем. Меня поддержал Ардов. Он был очень твердый. Он кричал: идиот, нельзя бояться жизни, сейчас так редко это случается, попробуй!.. Бесстрашный человек. С пороком сердца, не пил, не курил, сердце неправильно билось, он ста шагов не мог пройти. И поехал на войну, куда его близко подпускать нельзя было. И вернулся со Звездой. Вот тебе про аристократизм и простоту...
В Ленинграде у меня началась очень счастливая жизнь. Я состоял в штате «Ленфильма», снимался, учился на режиссера. Там я встретил самых лучших своих друзей, там случились самые захватывающие из моих профессиональных приключений.
Моим дипломным фильмом была «Шинель», потом ее выпустили в прокат. Весь наш бюджет уложился бы в два часа съемок на Невском. Вообрази, сколько стоит перекрыть движение на Невском проспекте, запустить на него лошадей, поставить освещение, сделать снег! Мы стояли перед катастрофой, - и тогда Невский был сделан из фанеры и палочек и набит на задние ворота здания «Ленфильма». Никому из зрителей и в голову не пришло, что это бутафория. Но без неприятностей все же не обошлось: по узкому ленфильмовскому двору разъезжали пароконные сани, лошадь понесла и кого-то придавила...

Мне — старомодному мхатовцу — [сегодня] ближе театр в Камергерском, которым руководит Табаков. Разумеется, МХАТ сегодня абсолютно не тот, что раньше. Пусть даже и табаковский. Но ведь театр не может жить без публики. Это только в советские времена кино крутили при пустых залах по полгода. Но кино может быть без публики, а театр — нет. Вообще интересно, что Табакову удается руководить одновременно двумя театрами. У Мольера, например, не вышло...

О семье
Сначала я был женат на Ирочке Ротовой, с которой познакомился в детском саду. Потому что Ротов — художник-карикатурист из «Крокодила», все - один круг. Его тоже посадили.
Мы по секрету женились на деньги домработницы драматурга Погодина. У нас не было денег расписаться, а сколько-то полагалось заплатить, хоть и немного.
Я уехал сниматься, а ей начали рассказывать, что там в кино творится... Родилась Надя... Все расшаталось... В общем, я оказался неподходящий... не столько для нее, сколько для ее мамы... Она вышла замуж. А я еще никуда не выходил.

...Отец моей первой жены, художник Константин Ротов [Константин Павлович Ротов (1902-1959), график, иллюстратор, карикатурист], делал иллюстрации к книжке Михалкова и срисовал дядю Степу с меня.
Очень смешно и похоже получилось. Он еще шутил: «У тебя ботинки 45-го размера, и у Дяди Степы тоже!»

Я женат вторым браком, моя жена цыганка, раньше она была цирковой наездницей. Это был 1953 год. Я приехал в Ленинград на съемки фильма «Большая семья» и поселился в гостинице. Вместе с другом мы пошли в цирк, который как раз гастролировал. Там и увидел выступление Гитаны, сразу решил познакомиться. Это было несложно: я хорошо знал Никулина и Карандаша. А с Никулиным моя Гитана работала в одной цирковой программе, в пантомиме с ним выступала... Цирковые артисты остановились в той же гостинице, что и мы. Мы обедали, ужинали вместе... Да, тогда у меня еще формально была первая семья. Но я то расходился, то сходился... С Гитаной мы встречались. Она ездила по своим гастролям, я — по своим. Когда нам стало понятно, что неохота расставаться, прошло пять лет.

...в цирковой энциклопедии есть статья о гротеск-наездницах — Гитане Георгиевне и Гитане Аркадьевне Леонтенко.
На съемках фильма «Три толстяка» Гитана была рядом. Занималась все время с девочкой, игравшей Суок. Эта сказка для меня много значит. Ведь я был знаком с Юрием Карловичем Олешей. Он знал меня маленьким и с радостью давал мне советы по сценарию. А вот увидеть фильм уже не успел...

– Если сравнить фотографии вашей первой супруги Ирины, Гитаны и балерины Ольги Заботкиной, с которой у вас был роман, то видишь: все эти женщины очень похожи внешне…
[о влюбленностях] — Да, действительно. Возможно, все дело в том, что такой же – черноволосой, со жгучими глазами – была моя любимая учительница, которую я встретил в школе рабочей молодежи. Я ведь недотянул восьмилетку, потому что за время войны растерял все знания. Учился омерзительно! И в итоге попал в школу рабочей молодежи. Там-то эта учительница с внешностью кинозвезды, а по национальности она армянка, и вытянула меня. Мы, ученики, обожали ее! А я был в нее даже влюблен.

Гитану я увидел в Ленинграде. Она скакала на лошади. Она была карьер-наездницей и танцовщицей в цыганском театре. Цыгане не могут подходить режимному государству...
Ей было восемнадцать лет, и она была очень хороша. Мы познакомились, год она ездила на гастроли, потом я снимался... Долгая история. Виделись, только когда совпадало. Один раз совпало, они в Таллине работали, а мы там снимали кино...
А поженились через десять лет. На всю жизнь. И дочь Маша...

статья:
Мария Баталова – инвалид от рождения. Казалось бы, с диагнозом ДЦП ей суждено было влачить жалкое существование, но дочери известного актера удалось получить образование и стать сценаристом.

– Ею постоянно занимались [цыганка] бабушка и мама, – рассказал Алексей Баталов. – Только благодаря им она нормально окончила школу. Мы надеялись на выздоровление дочери. Когда я преподавал в Канаде, Америке, то пытался найти какие-то лекарства, которых нет в России, искал врачей, которые могли бы помочь. Но к сожалению, чуда не произошло. Дочь прикована к коляске. Но я купил ей специальную клавиатуру, с помощью которой она может печатать одним пальцем. Дочка у меня очень упорная, постоянно занимается. Она по несколько раз в день выполняет специальные упражнения, чтобы хоть чуть-чуть двигаться. Становится аж мокрой – столько усилий ей приходится прилагать. Это, конечно, адовы муки…
Она прочитала гораздо больше, чем я. Занимается французским языком, хотя ей трудно говорить. Я честно признаюсь: ни разу «Божественную комедию» не дочитал до конца. А Машка прочитала и Библию, и Евангелие… Вообще, если что и держит меня на Земле, то это дочь, потому что мне надо всеми силами ей помогать. Бог знает, из каких ситуаций я выходил живым. Всем на свете болел, попадал в аварии, разбивался на съемках. Такие случаи врачи обычно называют чудом. А я просто знаю, что у меня есть настоящее дело.

Только благодаря маме и бабушке она смогла получить среднее образование в обычной школе. По болезни она ведь должна была обучаться в специальной, где программа очень скудная. Нам пришлось доказывать, что у дочери нормальное умственное развитие. К Маше домой приходили учителя, и она научилась читать, писать, освоила науки. Для здорового школьника это легко, а ей приходилось каждый день превозмогать себя, переступать через боль.
С ее стороны были титанические усилия. В течение многих лет она выполняла специальные упражнения, стараясь двигаться. Благодаря этим упражнениям у нее теперь двигается один палец, а это дает огромные преимущества! На специальной клавиатуре она печатает этим пальцем, медленно, по одной букве. Так Маша написала целую книгу сказок, которая называется «И быль, и небыль». Рисунки к этой книге сделал я. Свою болезнь Маша принимает с большим смирением, чем мы. Гитана до сих пор не в состоянии говорить о рождении дочери, о том, как всё случилось, – она сразу начинает плакать. У нее поэтому такие нервы – многое пришлось пережить... Меня же не покидает огромное чувство жалости, когда я вижу дочь. А сама Маша никогда нас не расстраивает, ни при каких обстоятельствах не жалуется. Она – человек из стали!

Мария Баталова: [поступила во ВГИК] конечно, благодаря отцу. Читать я читаю, но ни в Литературном, ни в Историко-архивном не справилась бы с письменными работами. Я могу лишь догадываться, каких усилий и унижений стоило отцу убедить ректора принять немого и безрукого человека во ВГИК. А все лето накануне мы с ним просидели за написанием двух эпизодов, которые полагалось представить профессору курса Валентину Ежову.
...меня учили дома. Каждую неделю приезжал педагог нашего курса Андрей Борисович Можаев и читал лекции по всем дисциплинам. С третьего курса я стала урывать время для "вольных" сочинений. Мне интересно "проживать" вместе с героями совершенно обычную жизнь.
[«Дом на Английской набережной»] Диплом. Эту историю мне рассказывала бабушка. Мы с матушкой волновались, когда писал отзыв Юрий Норштейн. Он предупредил: если работа слабая, он ее вернет... Он написал: «Сценарий возмутительно человечен...» Похвалил диалоги, точность действия. А потом сценарий попал в руки Владимира Железникова. Он звонил и советовался по поводу переделок. Поскольку я разговариваю с затруднением, то пересказывала мои предложения моя матушка.
...Интернет для меня - и окно в мир, и хранилище многовековой мудрости. Только без смекалки там мало что отыщешь. Аврелия Августина нашла «по совету» Петрарки... Читала Рубена Гонсалеса Гальего. Извините, но люди должны не сетовать на физические страдания, а радоваться полноте жизни.
...как быть нам, «колясочникам»? Мы тоже хотим и в театры, и в музеи! Меня отец три раза возил в Париж... Я так благодарна ему - и за Париж, и за Прагу, и за Хельсинки, и за Копенгаген, и за Мальту! А в Москве...
Сложновато без помощников там, где нет лифтов и просторных проходов в партере. Весной я была в Зале Чайковского на концерте с участием детей-инвалидов. Сто ребят на сцене и больше сотни в амфитеатре исполняли Девятую симфонию Бетховена с оркестром Плетнева. Вы знаете, что такое ДЦП? И как выкручивает? Хуже, чем Квазимодо из балета "Собор Парижской Богоматери"! И как забираться по бесконечным лестницам? А потом петь со сцены? Года два назад с этим хором, организованным Владиславом Тетериным, пела великая Чечилия Бартоли, и на сцене стояли кровати...
А вы знаете, что лифт в консерватории соорудили из-за Монтсеррат Кабалье? Вы расспросите Тетерина, как он с помощниками тягает кровати и коляски на верхний этаж консерватории. А Мироненко носил меня на руках в Большой театр. Но... Мы с приятельницей лет пять назад пришли туда на «Раймонду», и меня тоже на руках поднимали в ложу. И билетерши ворчали: «Зачем притащили?..»

Баталов: Наша дочка — это, без преувеличения, феномен. Она полностью разрушает представление обывателя о больных ДЦП, о том, что их мир ограничен. Она сделала себя сама! Поступила во ВГИК хоть и не без моей помощи, но она и до этого писала, и ее работы показали, что уровень у нее достойный. Потом по ее сценарию был снят фильм, и она получила награду из рук Эльдара Рязанова.
...Вот уже много лет мы с дочкой празднуем мой день рождения в Европе. Бываем в музеях, театрах, на выставках, сидим в кофейнях... Мы с Машей трижды побывали в Париже, ездили в Прагу, Хельсинки, Копенгаген, на Мальту... Я счастлив, что могу показать дочке мир. Каждый раз она радуется как ребенок.
Мария Баталова: Я так благодарна отцу за наши поездки! В Европе во всех музеях есть лифты и просторные туалеты. Маме силой приходилось уводить меня с Эйфелевой башни, из Дрезденской галереи, Лувра, музея Орсе, из Сан-Суси в Потсдаме... Помню, мороз сильный, снегу по пояс — но я уговорила родителей завернуть в деревушку, где Александр II возвел церковь. А в Дании заманила в Эльсинор. Да, я видела все эти узкие каменные лестницы, по которым ходил Гамлет...

*
А. Баталов: ...Талант — это великая вещь, он проявляется и в отношениях между людьми в реальной жизни. Если вы хотите, чтобы женщина вам служила (давайте скажем так, хотя сейчас это и не принято), чтобы она отдавала вам свой талант, время, силы и прочее, то надо всячески постараться оградить ее от других забот. Это, конечно, вывод не очень глубокий, зато проверенный практикой.
Мне кажется, заботиться о женщине выгодно даже с чисто эгоистической точки зрения — тогда она сможет заниматься вами... Конечно, если бы чувства с годами не менялись, это было бы неестественным, все равно что дерево остановилось бы в своем росте. Со временем в копилку отношений складываются многие вещи, которые, с точки зрения молодежи, не относятся к любви. То, что вас не предавали; то, что с вами пережили тяжелое время; то, что с вами рядом сидели, когда вы болели... Все это потихоньку к старости накапливается. Этот союз двух людей очень отличается от первых вздохов, страстей и раздутых ноздрей, но, кстати говоря, он может быть более прочным. Ведь прошлое очень сильно тем, что в нем ничего изменить нельзя. Мои дела, моя судьба были для нее [Гитаны, жены] на первом месте. Раньше я, может быть, сказал бы по-другому, но сейчас думаю: как я со дня нашего знакомства ей задолжал, так этот долг, по-моему, все растет.

О фильмах

...тогда попасть на экран было совсем не то, что теперь. Это было чудо. Чудом было и то, что мне разрешили снять «Трех толстяков» [в 1966 году; Баталов сыграл циркового гимнаста Тибула].
Мне дорог этот фильм, и даже не потому, что его хотели запретить — кремлевские «жители» усмотрели в нем пародию на себя. На съемках мне пришлось рисковать жизнью. Я ходил по канату без страховки. Целый год каждое утро вставал на этот канат и тренировался!
Мне, кстати, тогда не дали поставить этот спектакль во МХАТе, он уже позже там появился, а картина вышла только потому, что были госзаказы на детское широкоформатное кино — один на Москву и один на Ленинград. Ролан Быков снял «Айболита-66», а я — «Трех толстяков».

[«Три толстяка» стали последней режиссерской работой Алексея Баталова]
Фильм надо делать своей командой. А когда я переехал из Ленинграда в Москву, команда распалась. Умер Урусевский, с которым мы вот-вот должны были приступить к съемкам новой ленты. Сценарий состоял из трех новелл, причем во всех главными героями выступали совсем молодые люди: один из маленького городочка на Волге, другой жил в степи на пастбище, третий - в Ленинграде. Ни с кем другим снимать этот материал я не мог. Он был рассчитан на то, чтобы снимал Урусевский: все три новеллы требовали разного изображения, совсем особой среды, света, фактуры. Но - не получилось...

Потом меня начали упрекать, что я отклоняюсь от генеральной линии: не ставлю фильмов о современниках. И я написал два сценария — они и сейчас есть. Один — по рассказу Володи Максимова, второй — по Георгию Владимову. А так как оба эти писатели были к советской власти настроены весьма скептически, своих убеждений не скрывали и через некоторое время эмигрировали, ни о каких картинах не могло быть и речи.
Возвращаться же к режиссерской работе сейчас, в наши дни, я не рискну. Прав Никита Михалков: сегодня нужно делать картину современными средствами, современным языком. Это как дизайн автомобиля. Боюсь, сейчас я способен сконструировать только ретро-автомобиль.

У меня были гениальные учителя — операторы, абсолютные классики. Один снимал меня в «Даме с собачкой», другой — в «Летят журавли». Благодаря им я полез в это дело, потому что увидел, что реально может остаться на пленке.

Стараниями Иосифа Хейфица я попал в кино, снялся в «Даме с собачкой», про которую тогда язвительно писали, что, мол, в эпоху больших свершений Хейфиц снимает фильм про даму с песиком. И это — про такой тонкий фильм... Вообще, Хейфиц всегда меня поддерживал, особенно в ленинградский период моей жизни.

Я только со своими людьми могу. Мне на самом деле неинтересно с чужими. И тут Хейфиц — прежде всего. Папа Карло для Буратино. Он меня сделал киноактером. «Большая семья», «Дело Румянцева», «Дорогой мой человек», «Дама с собачкой»... Чехова я все-таки сыграл — благодаря Хейфицу. Это удивительно, но жизнь собралась в цепочку, в которой одно звено определяет другое, следующее — следующее. Жизнь определили люди, которые меня окружали.

[в 1964 году Баталов отказался играть Ленина в фильме «На одной планете»]
— В Ленинграде, где планировались съемки, из-за меня погорели несколько партийцев — их сняли с должностей. Какой был скандал! Меня спасли режиссер Иосиф Хейфиц и писатель Юрий Герман. На худсовете они сказали, что Баталов отказался играть вождя мирового пролетариата из-за того, что на Ильича совсем не похож. Дескать, я — худой и длинный, а Ленин был человеком среднего роста, плотного телосложения. Худсовет потребовал кандидатуру на замену. Под горячую руку попал Кешка Смоктуновский, который и сыграл Ильича. По-человечески мне, конечно, было жалко тех, кого сняли с работы, но и переступить через себя я тоже не мог: меня окружали люди, которые пережили сталинские репрессии. Слишком много горя я видел в упор. Маминых родителей тоже не миновала печальная участь — они были репрессированы, потому что бабушка моей матери — потомственная дворянка Норбекова.

...Мои родители давным-давно дружили с Роммом. Я лежал в больнице, когда получил от него письмо с приглашением попробоваться [в «Девяти днях одного года»], и когда приехал в Москву, Кешка [Смоктуновский] был уже выбран, и мы с ним в кабинете у Ромма даже срепетировали какую-то сцену. Михаил Ильич очень серьезно относился к этой картине, возлагал на нее большие надежды.

Я очень обязан режиссёру Владимиру Меньшову за фильм «Москва слезам не верит». Это просто чудо: люди до сих пор помнят и любят эту картину. Совершенно невероятно!
Мне Меньшов объяснил, какой мы можем сделать роль Гоши. Это чисто его заслуга, и я ему по гроб жизни благодарен. На первый взгляд сценарий ничем не отличался - картин с подобным сюжетом было много. А его картина полюбилась сразу и на многие годы! Меньшову настолько завидовали, что готовы были сожрать! Его и главную героиню не пустили в Америку получить «Оскара». Вот такое у нас было руководство культуры!

Критики писали о Гоше [«Москва слезам не верит», 1980]: «Таких не бывает!» А у меня хранится письмо, в котором написано: «Вы сыграли мою судьбу». Я прекрасно понимал, что Гоша нужен был авторам фильма, чтобы завершить двухсерийные страдания несчастной женщины. Но в третьей серии он мог ударить ее бутылкой по голове. А почему нет? Гоша от первой жены ушел, пристает к незнакомой женщине в электричке, пьет, дерется. "Одинокие советские женщины" не рассмотрели моего героя как следует.
...За все мои роли меня ругали. Но в фильме «Москва слезам не верит» я совершил героический поступок - первым из актеров с голым задом появился на советском экране. В сцене, где мы пьянствуем, я сижу в плаще, одетом на голое тело. Но потом все это вырезали, сказали, что рабочий такого уровня не должен ходить голым и пьянствовать.
Олег Табаков очень смешно сыграл в фильме поклонника главной героини. Даже слишком смешно, поэтому его роль тоже покромсали. Спустя время я узнал, что вырезанные куски руководство «Мосфильма» показывало высокому начальству.

Что касается [модного титула] секс-символа, это мне напоминает коров на случке, к которым привели быка. В отношении человека это просто не может употребляться. А потом, я не считаю, что играл роли такого плана. После фильма «Дорогой мой человек» я получал письма совсем иного рода. Люди писали, что узнали во мне — не в моем герое даже, а во мне — человека, у которого были репрессированы близкие. Как это можно было угадать? Об этом не говорилось никогда и нигде.

О Чехове и критике
Я очень ждал, как примет публика «Даму с собачкой», увидит ли во мне чеховского героя. Эта картина была мечтой моей жизни. Я вырос в Московском Художественном театре, и всё чеховское для меня, как для актёра и мхатовца, бесценно. Два года этот фильм не давали снимать! Потом съёмки останавливались - я пролежал долгое время в симферопольской областной больнице. Но режиссёр ждал.
Чехов жил поперек реальности. Однажды он закашлялся, когда писал, и на рукопись упали капельки крови. Чехов как врач понимал, что это туберкулез. Но он отправился на Сахалин - даже не в поезде, а на лошадях, останавливался в каждом остроге и пытался провести перепись заключенных. Этот нравственный пример передается из поколения в поколение. По таким людям, как он, в мире судят о нас, русских. Не обязательно, чтобы вся нация состояла из апостолов, но обязательно, чтобы были избранные. Чтобы кто-то предстоял пред Господом, как Серафим Саровский.
Когда начал видоизменяться Художественный театр, к бюсту Чехова, что стоял в фойе театра, перестали класть цветы, потому что его герои никак не соответствовали советским представлениям о человеке будущего. «Даму с собачкой» не хотели запускать ни за какие деньги по той же причине. У моего героя двое детей, а он ходит к какой-то дуре с собачкой. Однажды даже в «Крокодиле» написали, что некий режиссер Х. увлекся дамой с песиком и не нашел более интересной темы в нашей бурной жизни. Хотя, конечно, моему герою подражать не надо...

«Дама с собачкой» — помните? Современные женщины относятся к поступку Гурова иначе, они запутались в жизни — поэтому считают его романтичным и положительным. А если их спросить: хотела бы ты быть женой вот этого дяди из «Дамы с собачкой»? Спросите-ка каждую. Осталась бы довольна подобным поступком своего мужа?

О радио
Судьба распорядилась так, что без малого два года был я отделен от театра и от киностудий, от общения с живыми актерами. Именно тогда мой наушник, а потом тихо звучащий транзистор неназойливо и очень терпеливо повели меня в радиомир, подаривший мне множество светлых минут и добрых раздумий...

В моих «Ромео и Джульетте» не было ни одной авторской ремарки. Место действия - парк, площадь, улицу - изображал звук: журчанье воды, воркованье голубей. Во время любовной сцены я положил на актрису ее партнера: голос лежащего человека звучит совсем по-другому.
А после «Поединка» едва не уволили моего редактора. В спектакле был занят Тихонов, и начальство вознегодовало. Как же так, Штирлиц - наше всё, и вдруг он говорит голосом пьяницы-офицера, что армия спилась, а жизнь наша пропала и пошла под откос. Передачу снять нельзя - она в сетке. И тогда взялись за редакторов.
Больше так работать никогда не будут: наверное, художественное радио уже и не нужно...
Что ж, все должно идти как идет. Если изобретена цветная пленка, то не надо обливаться слезами о черно-белом кино.
В немом кинематографе работал фигуративный актер - вместо того чтобы говорить, он должен был передавать свои чувства ногами и руками, глазами, губами... Носом.
Потом кино заговорило - и стало болтливым, потерялась вся эстетика прежнего кинематографа. Но бороться с этим нельзя - можно только печалиться. Да и это глупо: стоит ли страдать из-за того, что в твоем детстве закаты были другими?

...Мне хочется исправить, переозвучить многие из моих фильмов. Нынче никому не интересно, я ли их так сделал или же меня вынудило начальство.
В ленте «Игрок», снятой по Достоевскому, француженка говорит генералу, бросившему на ее постель сто тысяч рублей: «Ты настоящий русский!» Реплику вырезали: настоящий русский - это Гагарин.

О несделанном
Я могу работать только с очень близкими людьми, а это совсем другой тип отношений, чем принят в кино. В этом отношении я не тот наемный актер, который готов играть в любой команде. Для меня принять участие в картине – это как в разведку или в море выйти: с кем попало не пойдешь. Тут дело не в выборе роли, а во взаимопонимании. И когда ушли люди, с которыми я чувствовал себя в своей тарелке, ушел и я.

Число картин, в которых я снялся за всю жизнь, мои студенты легко нагоняют за два года. Они считают, что количество - это главное, и играют иногда бог знает в чём...

Предлагают [сниматься]. А когда фильмы выходят, я благодарю Бога за то, что отказался. Роли-то бывают хорошими - другое дело, чем они оборачиваются на экране. Это ты, а рядом с тобой стоит нечто, оно может тебя испачкать.
Работая с Хейфицем или Роммом, я прекрасно понимал, о чем у нас идет речь. Я знал, что мы работаем не за страх, а за совесть и есть смысл тратить на это жизнь. Но стоит ли садиться в эту лодку со случайными, ненужными тебе людьми?

Предложения еще поступают. Но сериалы меня не интересуют: сниматься в них — все равно что расписывать стену, которой нет конца... Слава Богу, есть работа во ВГИКе, она занимает меня с утра до вечера.
Никогда не комплексовал по поводу упущенных ролей, неиспользованных возможностей. Делал то, что мне нравится, никуда не торопился. Моё самочувствие складывалось из более личностных компонентов, нежели профессиональная востребованность. Я просто Баталов.
Я не участвую в суете, тусовках и праздниках. Но что такое сегодняшняя жизнь? В ней есть и Петр Фоменко, и Анатолий Васильев... А также то, что плавает сверху.

– Я еще не сбрасываю себя со счетов как режиссер, ведь в своей жизни я снял три фильма, а мог бы больше. И у меня лежит много сценариев, которые были написаны мною давно, но по ним можно и сейчас ставить фильмы. Но, во-первых, я не способен найти деньги на съемки, мне это незнакомо. Во-вторых, мне вообще непонятно, как строить работу с киностудиями, сейчас все изменилось… Поэтому пока ничего не снимаю, хоть и надеюсь. Мечтаю снять фильм и набрать актеров из своих студентов.

...я знаю, что должен сделать — телевизионный цикл о людях, которых встречал в течение моей жизни. Тут я живой свидетель и просто обязан это сделать перед их памятью.

– Что касается кино, то я совершенно сознательно, когда мне исполнилось 60 лет, сказал себе, что хватит. Люди хотят видеть любимого артиста, а не развалину. И сразу же, как только перестал сниматься, меня пригласили преподавать во ВГИК, и я себя в этом нашел, это мне даже стало интересней, чем кино. Для меня, конечно, недопустимо пойти сниматься сейчас в сериал. У меня нет такого: лишь бы где-то сняться, хоть где-нибудь! Меня в сериалы никакими коврижками не заманишь…

– Вообще, я играл во МХАТе, и мои родители оттуда, и вся моя родня. Такая была семейная, дружная обстановка в театре в то время. Но потом я ушел в кино, и как-то так получилось, что с тех пор не нашел своего театра, где бы были люди, близкие по духу. Во-вторых, с гастролями надо много ездить, а у меня на это никогда не было времени, ведь я преподавал. В общем, ушло это от меня. Но иногда я думаю: и хорошо. В театрах всегда было много интриг. Представьте, я бы сейчас пришел актером в Театр Станиславского, а там труппа борется с худруком. Я бы тоже в этом погряз, только бы и слушал сплетни. Зачем мне это нужно?..

- Культура жива. Просто время от времени она может как бы скрываться из виду, как подводный ручеек... Я общался с Дмитрием Лихачевым, когда его назначили председателем Российского фонда культуры. И он говорил, что надо спасать библиотеки, но, говоря библиотеки, делал ударение на букве «о». «Зачем библиотеки спасать, когда люди перестали читать?» — спросил я нахально. Лихачев поворачивается и говорит: «Однажды придет Ломоносов — а больше и не надо — и нужно, чтобы когда он пришел, книжка была на месте».

Со временем всё встанет на свое место. Сейчас опять в моде авангард, постмодерн, поновее, постраннее... Но культура складывается из куда более глубоких и фундаментальных вещей, и продолжится она именно ими. А не тем, что сейчас находится на самом виду.

Можно ставить «Мастера и Маргариту» по-разному. Булгакова начали снимать как для массовой культуры. Но придет и другое время. Когда умер Пушкин, было решено издать его полное собрание сочинений, но книги не были выкуплены. Все не сразу делается. И очень образованные немцы поняли только через сто лет, кто такой Бах. А Моцарта в Вене поначалу играли на окраине.

Когда меня впервые выпустили за границу, уже близко к тридцати, сказали, что нужен смокинг. Смокинг взять было негде, тогда сказали: ладно, черный костюм, но обязательно с бантиком. Черного костюма у меня тоже не было. И не было денег сшить этот костюм. И тогда договорились сшить его на киностудии авансом, и я написал расписку, что выплачу долг из следующего фильма, в котором буду сниматься... Послушай, но мы же не поговорили о врачах! Врачи - часть моей жизни. У меня и сердце, и онкология, и туберкулез глаза... Обязательно скажи хотя бы про Надежду Сергеевну Азарову, заведующую глазным отделением в Симферополе, у которой я столько лежал, и она спасала мои глаза...

О преподавательской работе, СМИ и сегодняшней России
Я вам так скажу – мы, в отличие от Запада, своих хвалить не умеем. Но любой иностранец вам скажет, что русская школа отличается от других особой не то что манерой, а внутренним наполнением, определить которое чрезвычайно трудно. «Это что-то очень русское», а что такое «русское» – непонятно. Говорят о школе Станиславского. Но ведь он сам утверждал, что ничего не открыл, а только подытожил. И когда Ермолова сказала, что хотела бы у него поучиться, он ответил: «Мне нечему вас учить. Я сам стараюсь учить играть так, как играете вы». Мне это рассказывали тети и дяди, которые это знали доподлинно. Так и повелось на русской сцене – не играть напудренные страсти, а выражать внутренний мир. И это заметили во время первых же гастролей русского театра за границей. Ну а что касается положения актера, то более зависимого человека, чем наш брат, трудно себе представить. Актер зависит не только от режиссера, но от гримера, от костюмера, от оператора, в театре – от партнера, от настроения зрительного зала, от погоды, наконец, потому что пусть меня считают старым идеалистом, но зимой спектакли идут иначе, чем весной и осенью. Эта бесконечная зависимость, если она собрана постановщиком в один кулак, очень помогает, но точно так же может и мешать. Такая вот палочка с двумя концами. С одной стороны, у актера сегодня больше выбор, чем раньше – тут и кино, и телевидение, и театр, и антрепризы. С другой – в одном спектакле могут требовать одно, в другом – другое. Я не тороплюсь судить о молодых актерах, потому что очень многое зависит не от них.

В прошлом [2009] году конкурс на актерское отделение во ВГИК был 210 человек на место! Никогда раньше такого не было. Жили в каменном веке – и вдруг оказались в Голливуде. Конечно, виновата болтовня вокруг нашей профессии – попал в институт, снялся в кино, огромный успех, легкая жизнь, туча поклонников и поклонниц. В то же время я понимаю девочек, которые хотят, чтобы их заметили. Прошу прощения за каламбур, но они поступают правильно.
«Ах» бывает редко. Ведь в приемной комиссии сидят люди, которые кое-что повидали на этом свете. Да и вообще, ребята часто приходят просто попытать счастья – «а вдруг?». Возьмите Смоктуновского, которого в актеры привел приятель. Вы знаете, что Кеша был одним из самых вгрызающихся и по-настоящему работающих актеров? Перед тем, как появиться у Товстоногова в «Идиоте», он проделал огромную предварительную работу. Могу похвастаться, что был первым, кто написал о нем в газете. Статья называлась «Сибирский Гамлет».

- Раньше я преподавал за границей: со мной имели дело больше двадцати американских университетов. Когда я шел на первый свой зарубежный мастер-класс, у меня ноги ходуном ходили. Я мало ездил, никогда не интересовался языками - и вдруг попадаю в богатейший университет, настоящее миллионерское место. Но все прошло хорошо: мы ставили Ахматову, и студентам было интересно. Да и меня все это радовало. Сейчас мне уже тяжело ездить. Новым кормильцем стал телевизионный цикл «Прогулки по Москве». Он идет три года, и я очень доволен: я люблю эту работу, к тому же она позволяет заработать...

...во ВГИКе я 30 лет. Многие мои студенты – уже состоявшиеся специалисты, играют в театрах, в кино. Кому-то повезло – их сразу взяли на хорошие роли в театре, кто-то раскрутился в сериалах, у каждого свой путь. Я считаю: надо работать, и тогда своего часа дождешься. Но я не могу научить будущих актеров продавать себя, чтобы они реализовались. Я этого сам не умею. Я могу только научить работать.

Уклад жизни, который их [студентов ВГИКа] сформировал, чрезвычайно важен до сцены. А на сцене важно, как ты играешь, независимо от того, откуда ты приехал. Я вообще-то педагогом стал случайно. После кончины Бориса Бабочкина его курс остался неприкаянным. И чтобы не играть секретарей парткомов или колхозных активистов, я согласился его довести. С тех пор, то есть с 1975 года, работаю со студентами, в основном с приезжими. С «республиканскими» курсами, как их тогда называли. Была замечательная киргизская мастерская, украинская, белорусская. Разумеется, ребята из провинции в быту менее устроены — живут в общежитии. Они как бы дороже заплатили за своё обучение (даже в те времена, когда за учёбу вообще не платили). Они не просто забежали на экзамен, а ехали с определённой целью, готовились. Я к таким абитуриентам внутренне расположен, жду, что они должны сделать что-то серьёзное. Разумеется, есть и прекрасные столичные ребята, деление на Москву и «глубинку» – не гарантия конечного результата. Во всяком случае, я с радостью готов научить своих студентов всему, что сам умею.

Абитуриенты приходят с очень-очень поверхностными знаниями. Я думаю, в этой ситуации виноваты не столько сами ребята, сколько система с её новыми критериями и требованиями. Кроме того, молодёжь сегодня подсажена на телевизионно-развлекательную жвачку. Вылавливать из телевизора полезные знания сейчас возможно лишь по крупицам, и то если есть на это желание. Слыша словосочетания «Тихий Дон» или «Архипелаг ГУЛАГ», абитуриенты долго соображают, что это и кто бы мог это написать. Один на экзамене по литературе стал радостно рассказывать, что «Тихий Дон» ему очень понравился, однако кто его автор, он понятия не имеет. Человек, придя с вечеринки, включил телевизор, посмотрел сцену в сарае из бондарчуковской экранизации — вот и все знания. Но что бы там ни было, не всё так печально. Я могу твёрдо сказать, что в последние годы ситуация стала медленно, но верно меняться в лучшую сторону. Если бы ещё на актёрские факультеты не рвались все подряд, то и вовсе было бы хорошо. В этом году во ВГИКе был конкурс 100 человек на место. Однако у 80% поступавших целью явно было не АКТЁРАМИ стать, а в телевизоре любыми путями засветиться…

Вред телевизионно-глянцевой субкультуры я вижу в первую очередь вот в чём: она деформирует в сознании людей истинную систему координат, засоряет мозги. Лев Николаевич Толстой в своё время написал: «Изобретение книгопечатания было бедствием, подобным изобретению пороха, ибо оно стало самым мощным орудием распространения невежества». И это про книги! А представьте, что сказал бы классик, столкнись он с телевидением и Интернетом. Наверное, сравнил бы с ядерным оружием. Как ни парадоксально, но технический прогресс ведёт всё к более массовому отуплению. Это естественный процесс. Сегодня главным стало обратить на себя внимание, выпендриться, а не донести суть. С другой стороны, не всё уж так запущено. Американцы провели исследование и выяснили, что чаще всего в мировой рекламе используется лицо Джоконды, а не тех баб, которые перекраивают себе лица и накачивают грудь силиконом. Лично меня этот факт порадовал.

– По телевизору я смотрю последние известия. Еще какие-то программы интересные по каналу «Культура». Например, с интересом смотрел фильм Олега Дормана о переводчице Лилиане Лунгиной. Она рассказывает о тех временах и людях, которых я знаю. Но все другое, что лезет из телевизора, все современное я просто не знаю и не хочу знать. Я понимаю, что изменился не только мир кино. Изменились ценности общества, теперь миром правят деньги. Но я это в душе не принял.

— Фестиваль фестивалю рознь, и я не берусь обобщать и судить обо всех. Что касается «Московской премьеры» [Баталов - президент этого кинофестиваля] и ряда других подобных мероприятий, которые проходят в разных городах России, то они дают возможность попасть в кино людям, которые не могут платить по 500 рублей за билет. Однажды, выходя с одного из благотворительных сеансов, я невольно подслушал разговор супругов-пенсионеров. «Даже не верится, что в кино сходили… Сколько лет там не были…» После этого они поцеловались, и вид у них был счастливейший. Радость этих людей много стоит. Для миллионов граждан поход в кино сегодня роскошь, но они хотят смотреть новые фильмы именно в кинозале. Фестивали подчас доказывают то, что телевидение не сожрёт кинематограф. Меня это очень радует и вдохновляет…

...в обществе до сих пор нет покоя и стабильности. Когда страну трясло со страшной силой, миллионы людей оказались выброшены за борт, дезориентированы в пространстве. Человек, который красит сегодня стены, получая копейки, в прошлом оказывается токарем высшего разряда. Тот, кто грузит вагоны, был прекрасным сталеваром, пока не закрыли его завод. Общество никак не может рассесться по местам, сбалансироваться. Отсюда и отсутствие среднего класса. А это, на мой взгляд, самое постыдное явление нашего времени.

— Как вам живётся в сегодняшней [2008 год] России?
Так же, как всем. Сейчас завертелось-закружилось: доллар во главе всего. Но сказать, что эпоха Сталина-сатрапа или этот вонючий этап борьбы «за зори коммунизма» имели свои «прелести», тоже не могу. Больше всего меня огорчает нынешнее служение деньгам. Это самое сильное искушение, люди на глазах ломаются и превращаются чёрт знает во что. Раньше, идя зимой по деревне, вы могли постучаться в любой дом и вас на ночь пустили бы. А сегодня родную бабушку внук выбрасывает из квартиры. И при этом он вам со знанием дела объяснит, как это выгодно: тут 6 метров выгадает, там 200 долларов и т. п. Детей рожают, чтобы после развода побольше слупить с богатого мужа. Всё это - самое нерусское и самое омерзительное, что есть.

В современной деревне друг друга все боятся — телевидения насмотрелись. А раньше совершенно незнакомый человек Вам говорил: «Здравствуйте!» Извините меня, это — глубочайшая культура. Ломоносов же с обозом рыбы из деревни пришел в столицу. Ну, откуда он мог взяться, как? Этот человек заложил основы образования в России, а пришел с обозом рыбы.
И сегодня во Владимире первоклассники меньше делают ошибок в сочинении, чем москвичи и знаете, почему? Во Владимире там, где «О», говорят «О», а где «А», говорят «А». Им не надо долго соображать, они сразу пишут — корова, и говорят — корова, а в Москве «карова». Все телевидение из-за денег говорит как бы на не русском языке. Дикторы торопятся, эфирное время стоит дорого, говорят быстро и теряется мелодия языка. Это очень плохо.

А самое дорогое для меня - это русская культура, милосердие, которые в России всегда были и остаются, между прочим, и сегодня. Просто очень тяжёлое сейчас время... Я, к сожалению, вообще не помню времён, когда так уж всё здесь было хорошо. Нет в России такого времени: вот наконец мы пожили! Ссылки, братоубийственная Гражданская война, голод, НЭП, репрессии, коммунизм и соцреализм, когда и Чехов, и Достоевский не годились, Великая Отечественная война… Может быть, эти страдания даются нашему народу, дабы он не забывался и понял свои ошибки?.. Испытания посылаются свыше, и Бог смотрит, как люди их выдерживают.

[80 лет] - Это просто очередной день рождения. Другое дело, что цифра круглая. Настроение?.. Огромное количество желаний и идей было неосуществимо и не осуществилось. Я, к сожалению, очень мало сделал. Жаль… Несыгранные роли, запрещённые сценарии, картины и передачи на радио. Мне не давали сделать, например, программу по бунинским рассказам. А теперь выясняется, что Бунин - чуть ли не наше всё. Не разрешали читать на радио «Казаков» Льва Толстого - там очень хорошо выражено ощущение человеком божественного. Боялись, чтобы лишний раз Бога в этой социалистической мерзости не упоминали...

(А. Баталов с младшими братьями)
– Думаю, талант рождается независимо ни от географии, ни от политического или экономического состояния общества. Талант – от Бога. Нынче Москва – большая гастрольная площадка для приезжих. Кому-то может и повезти. Но здесь невероятно трудно пробиться, тем более удержаться. У нас очень любят говорить: «Вот в цивилизованных странах...» А в этих цивилизованных странах творятся те же безобразия, что и у нас. Там тоже есть высокопоставленные воры. Мы постепенно становимся гражданами мира. А что касается «гибели культуры», то это че-пу-ха! Человек живёт очень мало, поэтому ему и кажется, что именно с него всё началось и при нём же всё и закончится. А возрождаться Россия будет талантами, которые живут везде.

О смысле
— Жить стоит ради обретения собственного «я» — это единственное, что спасает в трудную минуту. Ради тех, кто помог тебе себя найти, — нынешний я равен сумме тех, кто меня сделал.
Надо работать и быть готовым ко всему: сегодня у тебя есть большие роли, ты играешь и снимаешь, завтра о тебе забывают. Но если ты кем-то стал, тебя ничего не погубит: в трудное время, когда не было съемок, в моей жизни появилось радио. Вокруг меня собрались люди, погибавшие без работы, - и нам удалось сделать нечто, выделявшееся из общего ряда. А уж работали мы не за страх, а за совесть, в отведенные нам часы не укладывались.

— Делайте то, что вам интересно, от чего радостно. Так мне многие говорили. И так обретается дело, которое никто лучше вас не сделает, а дальше ему надо служить. Меня окружали люди дела. Оператор Москвин, который работал вместе с Сергеем Эйзенштейном, умел вытачивать даже линзы для кинокамер, например. У него токарный станок стоял в квартире. Его поднимали на третий этаж строительным краном. Этот станок он запирал на замок от жены.

Я стараюсь помочь другим, и это — уж поверьте — единственное, чем стоит заниматься. Надо помогать не абстрактной молодежи, не старикам вообще, а конкретному нищему, конкретному больному, старухе, которая ходит в целлофановых пакетах вместо калош. С годами начинаешь понимать, что дело не в лаврах и заработках, а в том, чтобы тебе хотелось помочь человеку — любому человеку, необязательно кому-то из твоих родных и близких. Я хорошо прожил свою жизнь. Да, небогато, без больших карьерных всплесков, но я никогда никого не оскорбил, ничем не поступился. Есть люди, которые вспомнят меня добром. А это не так уж мало, правда?

Доживя до своего возраста, я открыл совершенно невероятную вещь. На склоне лет выясняется, что все, что с вами происходило — тяжелого, ужасного, иногда невыносимого, — это звенья одной цепи, которая называется ваша жизнь. Нельзя выбросить ни одно звено. Она только тогда будет ваша, если все звенья останутся на месте. Даже тяжелейшие периоды жизни принесли что-то бесценное. Но надо дожить до старости, чтобы понять, как все тонко и взаимосвязано вокруг. Ни за что на свете, как говорил поэт, мне не нужна другая судьба кроме той, которую мне подарил Бог в России.

Красиво стареть — по-моему, не обременять своей старостью окружающих.

Если бы не актерская карьера — стал бы художником, или художником кино, или постановщиком.

Главное свойство характера — к сожалению, я думаю, я могу делать только то, что я на самом деле хочу делать.

В других людях нравится больше всего доброта и искренность.

Девиз или жизненное правило — у меня есть старое серебряное кольцо, тяжелое, дедовское, на котором написано: «С нами Бог и честь!» А что еще?

источники: 1, 2, 3, 4, 5, 6
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...