Wednesday, 7 March 2012

Г. Панфилов, А. Солженицын «В круге первом» (2006)/ In the First Circle / V kruge pervom

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
«За эту ночь с воскресенья на понедельник могла расколоться Луна, могли воздвигнуться новые Альпы на Украине, океан мог проглотить Японию или начаться всемирный потоп – запертые в ковчеге арестанты ничего не узнали бы до утренней поверки. Так же не могли их потревожить в эти часы телеграммы от родственников, докучные телефонные звонки, приступ дифтерита у ребенка или ночной арест. Те, кто плыли в ковчеге, были невесомы сами и обладали невесомыми мыслями. Они не были голодны и не были сыты. Они не обладали счастьем и потому не испытывали тревоги его потерять. Головы их не были заняты мелкими служебными расчетами, интригами, продвижением, плечи их не были обременены заботами о жилище, топливе, хлебе и одежде для детишек. Любовь, составляющая искони наслаждение и страдание человечества, была бессильна передать им свой трепет или свою агонию. Тюремные сроки их были так длинны, что никто еще не задумывался о тех годах, когда выйдет на волю. Мужчины, выдающиеся по уму, образованию и опыту жизни, но всегда слишком преданные своим семьям, чтобы оставлять достаточно себя для друзей, – здесь принадлежали только друзьям.»
(А. Солженицын, "В круге первом", 1968)

Светит солнышко на небе ясное,
Цветут сады, шумят поля.
Россия вольная, страна прекрасная,
Советский край, моя земля!

Нашей силе молодецкой
Нету края и конца.
Богатырь-герой, народ советский
Славит Сталина-отца!
(Россия / муз. А.Новиков / сл. С.Алимов)

Глеб Панфилов — режиссер:
О романе
"Роман Солженицына «В круге первом» - оптимистическая история. Первая мысль об экранизации у меня возникла лет 30 тому назад, когда я впервые прочел роман. Я полагал, что экранизация станет возможной лет через 300. Но это случилось раньше — через 30. Все началось с киносценария, с которым Александр Исаевич знакомился. У меня хранится его письмо, где он желает нам успеха, терпения, удачи. Для меня эта история – изначально глубоко оптимистическая и придающая силы, если хотите. Если в очень трудный момент тебя ведет нечто очень важное, то к этому надо относиться серьезно.

О подборе актеров
Я старался встречаться с автором настолько часто, насколько он мог себе позволить. Прежде чем показывать материал заказчику, в данном случае телеканалу «Россия», я считал своим долгом показать все Александру Солженицыну, что и делал на разных этапах. Когда мною были выбраны актеры — исполнители всех ролей, в том числе и главных, естественно, мы показали все фотопробы Александру Исаевичу и Наталье Дмитриевне, на что получили принципиальное одобрение…"

Долгими ноябрьскими вечерами (уже минувшего года) я пересматривала сериал «В круге первом» Глеба Панфилова. Потом читала роман, потом ждала подходящего настроения записать впечатления, подкрепив подобранными иллюстрациями... Собралась наконец (И хором бабушки твердят: "Как наши годы-то летят!"). Далее – личное впечатление и мнение, а также кадры, фотографии и другие материалы о фильме и цитаты из романа.

Фильм мне понравился - на сегодня смотрела уже раза три. Больше всего потрясает эпизод свидания арестантов шарашки с женами и матерями...
Но сначала про то, что понравилось не очень.
Сюжетная линия дипломата Иннокентия в киновоплощении показалась сомнительной. Начинается фильм в точности по книге (и далее почти всё отвечает романному ходу событий, педантично воспроизводятся диалоги и монологи). Но в прочитанном – проглоченном - после фильма романе Солженицына этот образ более цельный, и, как и положено книге-первоисточнику, показан полнее, последовательно, в развитии. Кроме того, книжный щуплый белокожий неженка, 28-летний «Инк» (как называют его в романе близкие) превращен в мускулистого атлета Певцова – в корне меняя восприятие персонажа вообще и его дон-кихотского поступка в частности... Конечно, нагой Певцов смотрится неплохо – и омываемый супругой (киношной и «по жизни»), и в позе роденовского мыслителя скрутившийся на стуле в тюремном боксе.

К актеру претензий никаких, просто роль - не его. На мой взгляд, для воплощения книжного прообраза подошел бы кто-то более хрупкий, вроде молодого Николая Бурляева или того же Альберта Филозова (дядя Авенир), только лет на 30 моложе...
Из романа:
"-- У меня? -- поразился Иннокентий, и притом, что он был худ, еще впали его щеки, он показался замученным, будто недоедающим.
Островато выпирали лопатки из его некруглой, негладкой спины.
Иннокентий в сомнении протянул свою мягкую кисть.
Иннокентий стоял теперь на деревянном полу босыми безволосыми ногами, нежно-белыми, как все его податливое тело."

В книге дана предыстория супругов Дотти-Ини – в фильме этого нет, про дипломата-атлета известно мало, и сопереживаешь кино-Иннокентию меньше.
из романа: «Но не от друзей только, а от белокурой Дотти, как давно на европейский манер он называл Дотнару, -- от жены своей, с которой привык ощущать себя слитно, он теперь отделил себя и отличил.
(Дочерей звали: Динэ'ра, Дотна'ра и Клара. Динэра значило ДИтя Новой ЭРы, Дотнара -- ДОчь Трудового НАРода.)»
Дом дяди Авенира в книге – устрашающе нищ и сир: «В такой перекошенной придавленной старой постройке с малым светом и малым воздухом, где из мебели ни предмет не стоял ровно, в такой унылой бедности Иннокентий никогда не бывал, только в книгах читал...», ставни на ночь запирают от опасных прохожих, свет не включают – экономят; если бы племянник не привез с собой столичных продуктов – есть было бы нечего... В фильме в сценах с дядей эти давящий страх и нищета не ощущаются.

Да и с упавшей на голову Иннокентию статуэткой Дон-Кихота перемудрили – слишком толсто. Сталинская элита со своими барскими вечеринками, тостами "за Сталина" и «эпикурейством» – и вдруг, откуда ни возьмись, такой вот герой... Жил среди них, по их правилам, дослужился до чинов и милостей – и внезапно такой безрассудный поступок; далее - поумнел и прозрел... Слишком большой образ, а в фильме показан как бы по касательной, без спирального развития, приведшего к импульсивному дон-кихотству. Отсюда - ощущение поверхностности и недостоверности.
В книге история "Инка" обоснованнее, последовательнее, – и сильнее. Иннокентий со своими острыми лопатками и совершенно неатлетическим телом чем-то напоминает Набоковского Цинцинната - и насилие тех безжалостных тисков, в которые он угодил, еще более вопиющее, - словно над тщедушным и беззащитным ребенком.
«...и никто на Земле никогда не узнает, как щуплый белотелый Иннокентий пытался спасти цивилизацию!»


Но это частности; в целом фильм мне очень понравился. Сцены после ареста безрассудного дипломата – незабываемые: страшное, неумолимое, равнодушное и неизбирательное нутро машины, механизма пыток и казней; после таблички «Прием арестованных» - оставь надежду, всяк сюда входящий, - безликая мясорубка...
"...Входя уже в ритм беспрекословного безвольного подчинения, Иннокентий разделся и разулся."


Открывающая каждый из 10 эпизодов сериала бравурная музыка, песня - бодрящая и патриотичная, как всё искусство того времени (На вопрос, будет ли сегодня кино, ответил, что не будет. Раздался легкий гул недовольства, но отозвался из угла Хоробров: -- И совсем не возите, чем такое говно, как "Кубанские казаки".) составляет исполненный сарказма контраст к тому, о чем повествует фильм. А ведь так и было. Палачи любят включать музыку погромче, заглушая крики своих жертв... Например, Камбоджа с её "полями смерти" - таблички описывают чудовищные «артефакты»: братская могила; место, где был склад пыточных орудий; дерево, где вешали громкоговоритель, заглушая вопли тех, кого убивали самыми зверскими способами; «дерево смерти» – палачи били детей головами о ствол, чтобы не тратить пули...
И еще вспомнилась Сабина, которая, как и другие персонажи Кундеры, в захваченной Советами Чехословакии остро страдала от принудительного, постоянного, всепроникающего музыкального сопровождения - разумеется, оптимистически-бодрящего: 
«Шум под маской музыки преследует ее с ранней молодости. Ей, как студентке Академии художеств, приходилось все каникулы проводить на так называемых молодежных стройках. Студенты жили в общежитиях и ходили работать на строительство металлургического завода. Музыка гремела из репродукторов с пяти утра до девяти вечера. Ей хотелось плакать, но музыка была веселой, и негде было от нее скрыться ни в уборной, ни в кровати под одеялом: репродукторы были повсюду. Музыка была точно свора гончих псов, науськанных на нее». (Впрочем, как справедливо отмечает Кундера далее: «превращение музыки в шум - планетарный процесс, которым человечество вступает в историческую фазу тотальной мерзости».)

В фильме звучит и прекрасная оригинальная музыка Вадима Бибергана, композитора, который работает с Панфиловым много лет (Начало (1970), Тема (1979), Валентина (1981), Васса (1983) и другие фильмы).


А каждый эпизод сериала открывает песня тех лет:
Серия 1. Россия, 1947 год («Где найдешь страну на свете краше Родины моей?»). Музыка А. Новикова, слова С. Алымова.
Серия 2. Песня о столице 1938 год («Стоит наш Союз, как утёс величавый»). Музыка братьев Дмитрия и Даниила Покрасс, слова В. Лебедева-Кумача.
Серия 3. Не скосить нас саблей острой («Было много охотников разных»). Музыка братьев Покрасс, слова В. Лебедева-Кумача. 1936 год.
Cерия 4. Наша детская железнодорожная («По счастливой магистрали»). Музыка И. Дунаевского, слова Я. Шварцмана. 1937 год.
Cерия 5. Колхозная песня о Москве («От колхозного вольного края свой привет мы тебе принесли»). Музыка Ф. Маслова, слова В. Гусева. 1939 год.
Cерия 6. Краснофлотский марш («Вкруг советской земли океаны легли»). Музыка М. Блантера, слова В. Лебедева-Кумача. 1937 год. Исполняет ансамбль песни и пляски Московского военного округа под управлением В. П. Побединского. Солист И. Кулешов. Исполнение 1941 года.
Cерия 7. Наш тост («Если на празднике с нами встречаются»). Музыка И. Любана, слова М. Косенко и А. Тарновского. 1942 год.
Cерия 8. Песня о Сталине («На просторах Родины чудесной»). Музыка М. Блантера, слова А. Суркова. 1937 год.
Cерия 9. Вставай, патриот («Вставай, патриот, на защиту страны, наше грозное время не ждёт»). Музыка З. Дунаевского, слова В. Лебедева-Кумача. 1941. Исполняет ансамбль песни и пляски НКВД СССР под управлением З. Дунаевского.
Cерия 10. Повторяется песня из первой серии.

Как я уже отметила, сцена свидания с заключенными – самая сильная в фильме. Монолог Натальи Герасимович (неподражаемая Инна Чурикова) о женах декабристов невозможно слушать без слез.

из романа:
– Порядок известен? Родственникам ничего не передавать. От родственников ничего не принимать. Все передачи – только через меня. В разговорах не касаться: работы, условий труда, условий быта, распорядка дня, расположения объекта. Не называть никаких фамилий. О себе можно только сказать, что все хорошо и ни в чем не нуждаетесь. – О чем же говорить? – крикнул кто-то. – О политике? ...- Дальше. Новый порядок: с сегодняшнего свидания запрещаются рукопожатия и поцелуи.


Страшный парадокс того жуткого времени: тем, кто «на воле» - хуже, чем тем, кто за колючей проволокой тюрем. В шарашке - «братство лицейское» (Будем справедливы! Не всё так черно в нашей жизни! Вот именно этого вида счастья -- мужского вольного лицейского стола, обмена свободными мыслями без боязни, без укрыва -- этого счастья ведь не было у нас на воле?), а жены, вокруг которых создается "здоровое общественное мнение",  – бесправные, забитые, притесняемые, сирые... Землистые лица, потухшие глаза, - вдруг рабски покорно и просительно уставившиеся на вошедшего чекиста...


из романа: «Вокруг стола сидело четверо женщин, из них одна молодая с трехлетней девочкой. Никого из них Надя не знала. Она поздоровалась, те ответили и продолжали оживленно разговаривать. У другой же стены на короткой скамье отдельно сидела женщина лет тридцати пяти-сорока в очень не новой шубе, в сером головном платке, с которого ворс начисто вытерся, и всюду обнажилась простая клетка вязки. Она заложила ногу за ногу, руки свела кольцом и напряженно смотрела в пол перед собой. Вся поза ее выражала решительное нежелание быть затронутой и разговаривать с кем-либо. Ничего похожего на передачу у нее не было ни в руках, ни около. Компания готова была принять Надю, но Наде не хотелось к ним – она тоже дорожила своим особенным настроением в это утро. Подойдя к одиноко сидящей женщине, она спросила ее, ибо негде было на короткой скамье сесть поодаль: – Вы разрешите? Женщина подняла глаза. Они совсем не имели цвета. В них не было понимания – о чем спросила Надя. Они смотрели на Надю и мимо нее. Надя села, кисти рук свела в рукавах, отклонила голову набок, ушла щекой в свой лжекаракулевый воротник. И тоже замерла».


Я с изумлением узнала, что монолог Натальи Герасимович о женах декабристов изначально в фильм включен не был!
Из передачи «Глеб Панфилов. Монолог в четырех частях» (канал "Культура", 14-17.02.2011), рассказывает режиссер:
«Солженицын считал, что Наталья Герасимович – это как образы Некрасова, воплощенная русская женщина. Мы не сняли эпизод, где она говорит о женах декабристов. Он был очень огорчен. И хотя вернуться к съемкам, когда закончено всё, два месяца уже монтируем – дело непростое, но тем не менее досняли этот эпизод.»


Кстати, грим актрисы в доснятом позже эпизоде (кадр вверху слева) немного отличается: сильнее накрашена, наряднее причесана, одета немного иначе - под пальто виден другой воротник. Вообще кино-Герасимович сильно отличается от описания книжной жены заключенного (Женщина со строгим лицом монахини, в облезшем сером платке). Но, хоть и другая, изображенная по-своему, Чурикова-Герасимович – незабываема и великолепна. А сцену её разговора с мужем просто немыслимо смотреть без слёз. 

из статьи: Наталья Солженицына:Инне Михайловне Чуриковой досталась небольшая, но очень важная и существенная роль — она играет жену одного из заключенных. Играет настолько пронзительно, что кажется, будто ее «глазами плачет вся Россия» — именно так о ее роли отозвался Александр Исаевич.

Инна Чурикова – актриса: Мне кажется, что глубокая, интересная, значительная картина получилась. И, на мой взгляд и вкус, она очень держит, несмотря на большие монологи, от которых зритель отвык. У меня такое впечатление, что Глеб мыслит абсолютно самодостаточно, не думая, что нужно сделать, чтобы посмотрели там крестьяне, или кооператоры, или футболисты. У него есть доверие к зрителю, который интуитивно воспримет эту историю так же, как он сам ее воспринимает. История ведь демократичная, не элитная, это история нашей жизни, нашего народа. Мы же через это всё прошли. И мне кажется, он нигде не врет.


из романа: «– Да, – сказала она негромко, как бы почти про себя, – все ли мы сделали? Чиста ли наша совесть? За столом ее не услышали в общем разговоре. Но соседка вдруг резко повернула голову, как будто Надя толкнула ее или оскорбила. – А что можно сделать? – враждебно отчетливо произнесла она. – Ведь это все бред! Пятьдесят Восьмая это – хранить вечно! Пятьдесят Восьмая это – не преступник, а враг! Пятьдесят Восьмую не выкупишь и за миллион!
Лицо ее было в морщинах. В голосе звенело отстоявшееся очищенное страдание. Сердце Нади раскрылось навстречу этой старшей женщине. Тоном, извинительным за возвышенность своих слов, она возразила: – Я хотела сказать, что мы не отдаем себя до конца... Ведь жены декабристов ничего не жалели, бросали, шли... Если не освобождение – может быть можно выхлопотать ссылку? Я б согласилась, чтоб его сослали в какую угодно тайгу, за Полярный круг – я бы поехала за ним, все бросила...
Женщина со строгим лицом монахини, в облезшем сером платке, с удивлением и уважением посмотрела на Надю: – У вас есть еще силы ехать в тайгу?? Какая вы счастливая! У меня уже ни на что не осталось сил. Кажется, любой благополучный старик согласись меня взять замуж – и я бы пошла.
– И вы могли бы бросить?.. За решеткой?..

Женщина взяла Надю за рукав: – Милая! Легко было любить в девятнадцатом веке! Жены декабристов – разве совершили какой-нибудь подвиг? Отделы кадров – вызывали их заполнять анкеты? Им разве надо было скрывать свое замужество как заразу? – чтобы не выгнали с работы, чтобы не отняли эти единственные пятьсот рублей в месяц? В коммунальной квартире – их бойкотировали? Во дворе у колонки с водой – шипели на них, что они враги народа? Родные матери и сестры – толкали их к трезвому рассудку и к разводу? О, напротив! Их сопровождал ропот восхищения лучшего общества! Снисходительно дарили они поэтам легенды о своих подвигах. Уезжая в Сибирь в собственных дорогих каретах, они не теряли вместе с московской пропиской несчастные девять квадратных метров своего последнего угла и не задумывались о таких мелочах впереди, как замаранная трудовая книжка, чуланчик, и нет кастрюли, и черного хлеба нет!.. Это красиво сказать – в тайгу! Вы, наверно, еще очень недолго ждете!

Ее голос готов был надорваться. Слезы наполнили надины глаза от страстных сравнений соседки. – Скоро пять лет, как муж в тюрьме, – оправдывалась Надя. – Да на фронте... – Эт-то не считайте! – живо возразила женщина. – На фронте – это не то! Тогда ждать легко! Тогда ждут – все. Тогда можно открыто говорить, читать письма! Но если ждать, да еще скрывать, а??
И остановилась. Она увидела, что Наде этого разъяснять не надо...


...Герасимович смотрел на жену. Первая мысль была – какая она стала непривлекательная: глаза подведены впалыми ободками, у глаз и губ – морщины, кожа лица – дряблая, Наташа совсем уже не следила за ней. Шубка была еще довоенная, давно просилась хоть в перелицовку, мех воротника проредился, полег, а платок – платок был с незапамятных времен, кажется еще в Комсомольске-на-Амуре его купили по ордеру – и в Ленинграде она ходила в нем к Невке по воду.
Наташе еще не было восемнадцати лет, когда они познакомились в одном доме на Средней Подъяческой, у Львиного мостика, при встрече тысяча девятьсот тридцатого года. Через шесть дней будет двадцать лет с тех пор.


А в тот-то год Герасимовича первый раз и арестовали. За – вредительство... Началом своей инженерной работы Илларион Павлович застиг то время, когда слово «инженер» равнялось слову «враг» и когда пролетарской славой было подозревать в инженере – вредителя. А тут еще воспитание заставляло молодого Герасимовича кому надо и кому не надо предупредительно кланяться и говорить «извините, пожалуйста» очень мягким голосом. А на собраниях он лишался голоса совсем и сидел мышкой. Он сам не понимал, до чего он всех раздражал. Но как ни выкраивали ему дела, едва-едва натянули на пять лет. И на Амуре сейчас же расконвоировали. И туда приехала к нему невеста, чтобы стать женой...


Можно было подумать, что не он, а она сидела в тюрьме. И первая ее недобрая мысль была, что ему в спецтюрьме прекрасно живется, конечно, он не знает гонений, занимается своей наукой, совсем он не думает о страданиях жены. Но она подавила в себе эту злую мысль.
[Игорь Скляр, исполняющий роль "хорошо выглядящего" Герасимовича, на 14 лет моложе Чуриковой - Е.К.]


– Грустно тебе одной? Очень грустно, да? – ласково спрашивал он у жены и терся щекою о ее руку.
Грустно?.. Уже сейчас она обмирала, что свидание ускользает, скоро оборвется, она выйдет ничем не обогащенная на Лефортовский вал, на безрадостные улицы – одна, одна, одна... Отупляющая бесцельность каждого дела и каждого дня. Ни сладкого, ни острого, ни горького, – жизнь как серая вата.
– Наталочка! – гладил он ее руки. – Если посчитать, сколько прошло за два срока, так ведь мало осталось теперь. Три года только. Только три...
– Только три?! – с негодованием перебила она, и почувствовала, как голос ее задрожал, и она уже не владела им. – Только три?! Для тебя – только! Для тебя прямое освобождение – «свойства нежелательного»! Ты живешь среди друзей! Ты занимаешься своей любимой работой! Тебя не водят в комнаты за черной кожей! А я – уволена!

Мне на что больше жить! Меня никуда не примут! Я не могу! Я больше не в силах! Я больше не проживу одного месяца! месяца! Мне лучше – умереть! Соседи меня притесняют как хотят, мой сундук выбросили, мою полку со стены сорвали – они знают, что я слова не смею... что меня можно выселить из Москвы! Я перестала ходить к сестрам, к тете Жене, все они надо мной издеваются, говорят, что таких дур больше нет на свете. Они все меня толкают с тобой развестись и выйти замуж. Когда это кончится? Посмотри, во что я превратилась! Мне тридцать семь лет! Через три года я буду уже старуха!

Я прихожу домой – я не обедаю, я не убираю комнату, она мне опротивела, я падаю на диван и лежу так без сил, Ларик, родной мой, ну сделай как-нибудь, чтоб освободиться раньше! У тебя же гениальная голова! Ну, изобрети им что-нибудь, чтоб они отвязались! Да у тебя есть что-нибудь и сейчас! Спаси меня! Спа-си ме-ня!!..
Она совсем не хотела этого говорить, сокрушенное сердце!.. Трясясь от рыданий и целуя маленькую руку мужа, она поникла к покоробленному шероховатому столику, видавшему много этих слез.

– Ну, успокойтесь, гражданочка, – виновато сказал надзиратель, косясь на открытую дверь. Лицо Герасимовича перекошенно застыло и слишком заблистало пенсне. Рыдания неприлично разнеслись по коридору. Подполковник грозно стал в дверях, уничтожающе посмотрел в спину женщине и сам закрыл дверь. По прямому тексту инструкции слезы не запрещались, но в высшем смысле ее – не могли иметь места.»

И другой яркий эпизод – отказ Герасимовича сотрудничать с властями, делая изобретения «свойства нежелательного», то есть – спасти Наташу...

из романа: «-- Но о чем вам думать? Это прямо по вашей специальности!
Ах, можно было смолчать! Можно было темнить. Как заведено у зэков, можно было принять задание, а потом тянуть резину, не делать. Но Герасимович встал и презрительно посмотрел на брюхастого вислощекого тупорылого выродка в генеральской папахе, какие на беду не ушли по среднерусскому большаку.

-- Нет! Это не по моей специальности! -- звеняще пискнул он. – Сажать людей в тюрьму -- не по моей специальности! Я -- не ловец человеков! Довольно, что нас посадили...»

А чтение письма от "нытика"-жены заключенным Потаповым, под надзором любителя леденцов Мышина...

из романа: "...Дорогой Ваня! Ты обижаешься, что я редко пишу, а я с работы прихожу поздно и почти каждый день иду за палками в лес, а там вечер, я так устаю, что прямо валюсь, ночь сплю плохо, не дает бабушка. Встаю рано, в пять утра, а к восьми должна быть на работе... Недавно вязанка свалилась со спины, тащу ее прямо по земле за собой, уж нет сил поднять, и думаю: "Старушка, везущая хворосту воз"! Я в паху нажила грыжу от тяжести..."

**
Андрей Смирнов о романе:
"Как большинство людей моего поколения, читал его ночью, перепечатанным на машинке. Уж не помню, был ли это конец 1960-х или начало 1970-х. В 73-м уже "Архипелаг ГУЛАГ" вышел за границей и появился здесь, в России. Так что не позднее 70-го года, наверное.
Все, что касалось лагерей, шарашки самой, производило огромное впечатление, сравнимое в какой-то мере только с той "бомбой", которой потом оказался "ГУЛАГ". Но "ГУЛАГ" все превзошел: это был основательный удар в стену! Произведения Солженицына в сущности даже независимо от их сравнительных литературных достоинств - в одном романе я находил их больше, в другом - меньше - были чем-то вроде чугунной "бабы", шара, которым рушат стены домов. Один удар, другой, третий... Каждый из этих ударов сотрясал стену, помогал таким, как я - полуслепым, но постепенно прозревавшим. И вообще, это был уникальный случай: такая мощная система, которая сжевывала человека, не подавившись, не заметив, - не смогла Солженицына сжевать! Это же чудо какое-то, что он дожил до 87 лет. Я так и сказал в день рождения Александра Исаевича его жене Наталье Дмитриевне: "Это чудо". А с другой стороны, невозможно не предположить, что Бог простер десницу над своим пророком и не дал его убить. В результате он выиграл бой с Левиафаном, который человеку казался не то что не по зубам, а представлялся абсолютно неодолимым...
Я приезжал пробоваться: Глеб мне предлагал другую роль, ту, которую сыграл Альберт Филозов, - дяди Володина, живущего в провинции. По-моему, сделали фотопробы на роль этого дяди. Но потом Панфилов предложил мне роль Бобынина. И если я правильно понял - по настоянию автора, который видел фотографии. Точно не знаю, но вроде было так".

**
из передачи «Глеб Панфилов. Монолог в четырех частях» (канал "Культура", 14-17.02.2011)
Случайной ли была его встреча с Инной Чуриковой, которая стала его музой на всю жизнь?
«Её талант я увидел сразу. Это же было так очевидно! Как она говорила замечательно, какой тембр голоса, какая она вся индивидуальная. Умная, притягательная, изумительная, красивая, понимаете?! Если бы Инна не стала моей женой, я бы всё равно с ней работал так, как я работаю».
После выхода на экраны фильма «В огне брода нет» в истории отечественного кинематографа родился новый звездный дуэт – Инна Чурикова и Глеб Панфилов. Их последующие работы – «Начало», «Прошу слова», «Васса», «Мать» – сегодня уже стали классикой.

На протяжении многих лет Глеб Анатольевич вынашивал идею создания фильма по роману Александра Солженицына «В круге первом»:
«Я прочитал роман в 1974 году и был потрясён. «Вот это бы сделать!» – подумал я тогда. Но догадывался, что это станет возможным лет через 300. «Я ошибался – получилось снять через 30 лет».
Судьба преподнесла режиссеру телевизионный проект по одноименному произведению Александра Исаевича, который был заслуженно удостоен «ТЭФИ» (2006) и премии «Ника» (2005) в категории «Лучший телевизионный фильм». Съёмки 10-серийного фильма проходили в непривычном для Панфилова режиме – быстро (уже через полгода режиссёр смог приступить к монтажу). Зато подготовка была процессом чрезвычайно вдумчивым и подробным: выбор мест съёмок, сбор реквизита, соответствующего эпохе. Только на пробы актёров ушло более трёх месяцев:

Панфилов: «С некоторых пор я отказался от кинопроб и стал ограничиваться фотографиями. Но фотографирую я сам. Этот процесс удивительно точно ставит всё на свои места. Это помогает мне точнее представить артиста в предполагаемой роли. И результат как бы подтверждает это моё ощущение. Вот Александру Исаевичу перед началом работы я предъявил только альбом с фотографиями будущих исполнителей ролей.

И этого, скажу вам, было достаточно, чтобы он согласился. Ему очень пришлась по душе идея снимать Евгения Миронова в главной роли. Помню, Галина Вишневская даже говорила в одном интервью: «Как похож Миронов на молодого Солженицына!». Я убеждён, что это был верный выбор».
Но есть один эпизод, который не получился – Женя не мог, а я не мог ему помочь.
Нержин говорит о народе – простые слова, но казались абсолютно недоступны. Четыре попытки и все тщетно. Этот текст за кадром произносит автор. Его голос, его участие, его интонация – как это украшает и как обогащает фильм.


Бобынин – Андрей Смирнов. Я ему сказал: Такое впечатление, что ты всю жизнь к этой роли готовился.


Дворник Спиридон – Михаил Кононов. Сюда он пришел, сел на диван. Я увидел Мишеньку уже не молодого, каким привык его видеть раньше, а 60-летнего человека. Но с такими же удивительно голубыми озорными смеющимися глазами"...

Отрывок из передачи «Глеб Панфилов. Монолог в четырех частях», посвященный сериалу «В круге первом». Передача полностью здесь или здесь.

**
из интервью:

Глеб Панфилов: Я старался встречаться с автором настолько часто, насколько он мог себе позволить. Прежде чем показывать материал заказчику, в данном случае телеканалу "Россия", я считал своим долгом показать все Александру Солженицыну, что и делал на разных этапах.

Когда мною были выбраны актеры - исполнители всех ролей, в том числе и главных, естественно, мы показали все фотопробы Александру Исаевичу и Наталье Дмитриевне, на что получили принципиальное одобрение. Было одно замечание у Александра Исаевича. Оно относилось к художнику Кондрашову. Я предложил тучного человека, на что Александр Исаевич сказал, что его прототип был худ, аскетичен, высок, и попросил меня подобрать другого актера. Что мы и сделали (фото слева - актер Павел Кипнис - Е.К.).

Потом Александру Исаевичу мы показали уже весь отснятый материал. И тут были замечания, которые мы приняли и учли.



Игорь Кваша: Сталин написан у Солженицына очень остро, может быть, даже публицистично. Я почувствовал это, еще когда читал первый раз этот роман, мне его дал в рукописи Александр Исаевич. Я не считаю, что это плохо, потому что в таких количествах фильмов он либо нейтральный, либо подается с симпатией, что мне даже противно. По опросам сейчас 52% россиян считают, что Сталин - это положительная фигура.

По-моему, страшнее и отвратительнее этой фигуры в истории человечества нет. Он - дьявол, если говорить простыми словами. И все остальное отсюда вытекает. Поэтому если даже есть тут какая-то заостренность образа, то меня это не коробит. Когда сейчас появляются какие-то книжки, где говорится, что ничего плохого он после войны не делал, никого не уничтожал, - это все ложь, попытки повернуть страну в определенном направлении. Даже если в образе, который я сыграл, есть какая-то острота, я доволен этим.

[о переносе действующих лиц романа из туалета шарашки на кремлевскую набережную наших дней]:

Глеб Панфилов: Эта сцена родилась через некое усилие, через сопротивление материала. Сцена разговорная, сложная, психологическая и весьма продолжительная. Сделать это просто в интерьере - значит погубить ее. Поэтому, размышляя, мне показалось, что очень уместно будет несколько отстранить ситуацию, которая бы помогла иначе взглянуть на длинный интеллектуальный разговор.

Более того, к этому были предпосылки. Дело в том, что люди, находясь очень долго в изоляции, в условиях тюрьмы, лагеря или даже шарашки, люди, которые были лишены встречи с близкими, родными, любимыми, не переставая думать об этом, доходили до состояния галлюцинации. Мне показалось, что марксист Рубин увидел как некое прозрение, как некое перенесение во времени, новую Москву с потоком машин. Только Кремль, его стены оставались прежними, а сама жизнь стала другой. Она неслась и была абсолютно безразличной к путнику на Софийской набережной. Этот образ мне показался очень интересным, достаточно глубоким, потому что все прохожие проносятся, не интересуясь ближним. У каждого своя жизнь, а эти двое спорят о том, о чем они не могут молчать. Вот это все вместе меня навело на мысль об этом месте съемок. И заставило перенести сцену из тесного интерьера шарашки на улицу современной Москвы и обратно. В результате сцена выражает даже больше того, что есть в самом диалоге, потому что возникает современный контекст, основанный на субъективной реальности человека, который вдруг оказался в нашем времени, а потом вернулся. Но след остался, а мы успели воспринять их разговор в современном контексте.

Когда эту сцену увидел Александр Исаевич он был просто в шоке. Для автора это был тяжелый момент. Александр Исаевич сказал, что играют гениально, но с учетом места действия он назвал это постмодернизмом. Потом я немного сократил сцену, и в этом варианте она устроила автора, чему я искренне рад.

Наталья Солженицына: Я хочу добавить, что эта сцена получилась символичной. Спор Рубина и Сологдина продолжается и сегодня. Рубин считает, что социализм - это единственный и правильный путь всего человечества. Сологдин уверен, что большевики убили Россию. И этот выплеск на сегодняшние улицы оказался невольной проекцией старых споров на современные.

- Не правильно ли было бы в финальных сценах последней серии убрать с фургона, в котором увозят заключенных, надписи про мясо по-английски и по-французски? Это неправдоподобно и неуместно.

Глеб Панфилов: Что касается надписи по-русски, по-английски и по-французски. Это наблюдение автора романа.

из романа: «Швыряясь внутри сгруженными стиснутыми телами, весёлая оранжево-голубая машина шла уже городскими улицами, миновала один из вокзалов и остановилась на перекрёстке. На этом скрещении был задержан светофором темно-бордовый автомобиль корреспондента газеты "Либерасьон", ехавшего на стадион "Динамо" на хоккейный матч. Корреспондент прочел на машине-фургоне:
Мясо.
Его память отметила сегодня в разных частях Москвы уже не одну такую машину. Он достал блокнот и записал темно-бордовой ручкой: "На улицах Москвы то и дело встречаются автофургоны с продуктами, очень опрятные, санитарно-безупречные. Нельзя не признать снабжение столицы превосходным."»

[вопрос про стихи, по сюжету случайно прочитанные Симочкой на столе Нержина]:
Наталья Солженицына: Да, Александр Исаевич - автор этих стихов. Они написаны в лагере. В лагере он написал несколько десятков лирических и гражданских стихов и большую поэму, которая называется "Дороженька". В ней 12 тысяч строк. Поскольку нельзя было записывать и хранить в лагере, он сочинял без бумаги в уме, запоминал все. Стихи легче запомнить, чем прозу. Записал их, только когда попал в ссылку.


Глеб Панфилов: Я считаю, что таких фильмов сегодня немного и много быть не может. Хотелось бы, чтобы такого рода фильмы, в частности, по произведениям Александра Исаевича все-таки появлялись, потому что уровень его произведений таков, что он заставляет зрителя разных возрастов размышлять, думать о себе и о своей стране. И это ценнейшее качество глубокой и настоящей литературы.

Что касается экранизации дальнейших произведений Александра Исаевича, в частности "ГУЛАГа", - вопрос сложный. Дело в том, что мы живем в условиях экономического проката. Не так просто найти средства...

Наталья Солженицына: Уже то, что Александр Исаевич начал работать именно с Глебом Анатольевичем, говорит о характере его ожиданий. И то, чего он ожидал, случилось. Он высоко ценит результат - и в деталях, и в нюансах, и в целом. Он считает высоким достижением игру многих актеров. Игра Игоря Кваши замечательна. Это тот Сталин, которого не было ни разу, хотя его образ проигрывался много раз. Это наиболее реалистичный Сталин в последние годы его жизни. Замечательно Роман Мадянов играет Абакумова.

Великолепен Сергей Карякин в роли Сологдина, и тут Александр Исаевич даже говорил: "Это просто какое-то наваждение. Он не только выглядит, как Митя, но и говорит, как Митя, движется, как Митя". Конечно, великолепна Инна Чурикова. Здесь слова излишни. И Евгений Миронов великолепен. Он играет немного другого Нержина, чем представленный в романе, но играет совершенно органично, внутренне логично и глубоко. Я уж не говорю о Володине - труднейшая роль. Она исключительно удалась Дмитрию Певцову.

Всех не перечислишь. Нет ни одной даже промежуточной роли, сыгранной равнодушно. Александр Исаевич благодарен в первую очередь Глебу Анатольевичу. Мы благодарны также продюсеру Максиму Панфилову за его титанический труд. Это, конечно, не батальные сцены, но организовать батальную сцену может быть проще, чем такое разнообразие эпизодов с теми исключительно дотошными подробностями времени, которые не нарушены буквально ни в чем.

известия: Почему Александр Исаевич решил читать закадровый текст?

Наталья Солженицына: Это была просьба режиссера. Александр Исаевич очень сопротивлялся. Глеб Анатольевич просил его прочесть несколько отрывков впрок, еще не зная, что и как будет использовано в фильме. Александр Исаевич не хотел и упирался, но Панфилов сумел его уговорить, и результат с моей точки зрения себя оправдал. Так же как это была идея Панфилова, а не Солженицына, как везде пишут, обратиться к Миронову. Панфилов упомянул, что хотел бы обратиться к Миронову за Нержиным, на что Александр Исаевич ответил, что наверное, да, это будет хорошо.

**
Из интервью Инны Чуриковой о фильме:
-- Как вам кажется, этот материал -- современный?
-- Очень современный. Мне даже страшно.

Цитаты из книги и кадры из фильма
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...