Friday, 13 January 2012

Иван Дыховичный о «Прорве», журнал Сеанс (ноябрь 1994)/ Dykhovichny on Prorva

«Прорва» вроде бы стремится не столько обличить тоталитарную эпоху, сколько «всего лишь» воспроизвести на экране черты ее «большого стиля» — упоительно и упоенно... В согласии с канонами апофеозного искусства славных лет Москва бравурно ликует и перекипает вечным праздни­ком. Но взгляд современного художника различает за этим карнавальным фасадом — хищное, насильственное, бездумное. Город — обманка, муляж оптимизма и бодрости, пугающий как раз своей ненатуральностью, прячущей надрыв, истерию, растерянность. (статья)

* * *
«Некоторые режиссеры полагают, что им обязаны давать деньги. У меня такой уверенности нет…»

Фрагменты беседы / источник
Мы с Надей Кожушаной подъехали к «Прорве» без особых надежд, потому что это был уже третий наш с ней сценарий. Сначала была хулиганская история, состоявшая из анекдотов. Потом на кухне у Нади я долго-долго рассказывал про свою любовь к тем людям, к тому времени, и постепенно стала складываться совсем другая история. И мы все время хохотали, потому что понять не могли, каким боком это заинтересует французов. Собственно, и доказали, что никаким боком.

Когда я «Прорву» начал снимать, я себя раскатал, раздышал. Надо было запеть ее. Не хватало голоса, не хватало дыхания.

По условиям работы с французским Министерством культуры, часть съемочной группы должна была быть французской. Я пытался обойтись только техническим персоналом, но мне сказали, что без актрисы дело не пойдет. Скажем, они предлагали Патрисию Каас. Я ворочался во сне, с ужасом думая, на какой компромисс я пошел, согласившись на иностранную актрису. Но в какой-то момент я понял, что мне необходима шикарная женщина. А среди сегодняшних наших актрис я найду любую женщину, кроме шикарной. Красоту найду, обаяние, может быть даже породу, только не шик. Это исчезло. А потом я увидел на афише лицо Уте Лемпер. Совершенно небанальное актерское лицо.

Я мог пойти двумя путями. Первый — высокая ирония над «Кубанскими казаками». Второй - социально-разоблачительная картина о жертвах и палачах. Кажется, что удалось избежать и того и другого. Первого от меня ждали отечественные постмодернисты, второго — «там». Не угодил ни тем, ни другим. Ну и хорошо. Очень рад.

На Каннском фестивале фильм не взяла ни одна программа. Потом Жиль Жакоб написал мне письмо, где объяснил, что считает эту картину преждевременной. Что ее время наступит через двадцать лет. Но вообще он верит в мой большой талант. Французы тут же сказали, будто они давно понимали, что сядут со мной в калошу. Денег больше не заплатили, все пошло по полной программе. Сказали: «Переделывайте картину». Я ответил, что переделывать не буду. В Сан-Себастьяне у меня было ощущение полного кошмара. Никита Михалков сразу после просмотра сказал мне в присутствии других членов жюри, что картина ему категорически не нравится. Что это холодная эстетская штучка, и что мне надо исправляться. О моем плохом поведении писали также и журналисты: среди них не было ни одного, кто не пожурил бы меня за то, что я сделал американское кино. Американские критики были в недоумении, они не знали, с какой стороны к картине подступиться. И все говорили одно и то же: откуда же красота, когда были тюрьмы и были лагеря. Почему никто не дал себе труд задуматься, откуда же, в таком случае, эти счастливые лица на парадах, откуда музыка Дунаевского? Потом уже фильм принимали хорошо. На фестивале в Торонто сделали два дополнительных просмотра. Было несколько удачных продаж на кинорынке в Нью-Йорке. Был успех в Сан-Франциско. Но у меня сложилось впечатление, что качество кино их не интересовало. Им интересно было следить за сюжетом, интересно было, что дальше произойдет. Больше они ничего не разбирали.

Я знал только одно: все мои чувства к этому времени я смогу передать только в том случае, если вместо «ненавижу» я скажу — «бесконечно люблю». Ведь и то и другое — правда, понимаете, да? И не надо мне диктовать, какие чувства я должен испытывать к своему собственному детству.

Я просто хотел снять такую картину и снял. А ее совершенно не видят, и иные похвалы еще гораздо хуже, чем неприятие. На это нельзя обращать внимание. Когда-то я ушел из актерской профессии — ушел от зависимости: похвалят тебя или поругают. Я терпеть не мог в конце спектакля выходить на поклоны.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...