Tuesday, 23 November 2010

интервью Фанни Ардан: Белиссима! (журнал Домовой)/ Fanny Ardant, interview (2003)

журнал "Домовой", октябрь 2003
Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/

ВСТРЕЧА БЫЛА НАЗНАЧЕНА В ГРИМЕРКЕ ТЕАТРА ЭДУАРДА VII ЗА ДВА ЧАСА ДО СПЕКТАКЛЯ «САРА БЕРНАР», КОТОРЫЙ ФАННИ В ТОТ ВЕЧЕР ДОЛЖНА БЫЛА ИГРАТЬ НА ПАРУ СО ЗНАМЕНИТЫМ АКТЕРОМ РОБЕРТОМ ХИРШЕМ. НА МАЛЕНЬКОЙ, КРУГЛОЙ, ВЫМОЩЕННОЙ БУЛЫЖНИКОМ ПЛОЩАДИ, КУДА ВЫХОДЯТ ПОДЪЕЗДЫ ТЕАТРА, Я ИЗ СТРАХА ОПОЗДАТЬ ОКАЗАЛАСЬ УЖЕ В ПЯТЬ. БЫЛО ТИХО И БЕЗЛЮДНО. ИЗ ВЫХОДЯЩИХ ВО ДВОР-ПЛОЩАДЬ ОКОН ТЕАТРА НЕ ДОНОСИЛОСЬ НИ ЗВУКА. ИЗРЕДКА ГДЕ-ТО ПОД САМОЙ КРЫШЕЙ ОТКРЫВАЛОСЬ ОКНО, И В ТЕСНОМ ПРОЕМЕ ФРАНЦУЗСКОГО БАЛКОНА ПОКАЗЫВАЛСЯ МУЖЧИНА С СИГАРОЙ, С КАРТИННОЙ ЗАДУМЧИВОСТЬЮ ПУСКАВШИЙ КОЛЬЦА ДЫМА В СЕРОЕ ПАРИЖСКОЕ НЕБО. НАЧАЛСЯ МЕЛКИЙ ДОЖДЬ.
«КОГО ЖДЕТЕ?» — СОЧУВСТВЕННО СПРОСИЛ БАЛКОННЫЙ МУЖЧИНА, ПЕРЕВЕДЯ СВОЙ ВЗОР С ОБЛАКОВ НА ГРЕШНЫЙ ОБРАЗ ЭДУАРДА VII, У КОТОРОГО С СИРОТЛИВОЙ ВОСТОРЖЕННОСТЬЮ МОКЛА Я. «ФАННИ АРДАН», — ТОРЖЕСТВЕННО ПРОВОЗГЛАСИЛА Я, МГНОВЕННО ОЦЕНИВ АКУСТИКУ ПРОСТРАНСТВА. «О БЕЛЛИССИМА!» — ГРОМКО ОТРЕАГИРОВАЛ МУЖЧИНА...

ТЕКСТ МАРИЯ ВАРДЕНГА

Дождь тем временем все не кончался, и мне— ввиду отсутствия зонта— пришлось зайти в магазин напротив, где я начала методично разбирать синтетический трикотаж на стенде у окна. Вопиюще-фиолетовые майки были разложены ровнехонько напротив входа в театр. Я воодушевленно принялась копаться в них, рассчитывая таким образом переждать дождик, как вдруг в соседнюю зеленую синтетическую кучу стремительно опустилась чья-то изумительно тонкая, украшенная перстнями рука. Будто чайка в болото, грустно подумала я про руку и продолжила свое занятие. Рука задумчиво опробовала выделку материи и растерянно замерла, не в силах справиться с откровенностью ее демократизма. Как добро от зла отделяет, раздраженно подумала я про руку (которая в это время презрительно оттолкнула шершавую материю прочь). Нечего с такими перстнями посещать такие магазины, подумала я про руку дальше и обернулась, чтобы разглядеть ее владелицу.

Лица я не увидела — оно было прикрыто огромными полями странной, подчеркнуто несовременной шляпы с черной вуалью и массивными, круглой формы, темными очками. Но узнала его сразу. Это была единственная женщина в мире, способная рыться в куче тряпья с высоким напряжением мойры, прядущей нить судьбы. Наши взгляды встретились. «Мадам, — виноватым шепотом зачем-то сказала я, — это вы со мной встречаетесь через полчаса в театре».
Под вуалью дернулись ресницы. Указательный палец с перстнем взмыл к губам. «Тсс, — тем же шепотом промолвила она. — Я прошу вас. Я умоляю. Эти полчаса я беседую с собой...»

БРАВО

Через полчаса я входила в заставленную цветами персональную гримерку мадам Ардан. В полутемной, дышащей духами и туманами комнате играла тихая фортепьянная музыка. Она сидела в кресле перед зеркалом.
Ей никак нельзя было дать больше 35. Она была тонка, легка и стремительна. «Вы ведь поняли меня, — сказала она вместо приветствия, вскидывая тонкие руки мне навстречу, — вы ведь простили...»
И улыбнулась ртом, сводящим мужчин с ума.

— Это у вас Кисин играет? — вместо ответа спросила я, желая хотя бы вначале снизить накал страстей.
— Боже! — мгновенно воскликнула она, обвивая пальцами божественную шею. — Боже, вы его узнали!..

— Я эту запись знаю хорошо. Я тоже ее часто слушаю.
— А я, вы знаете, обожаю русскую музыку. И русскую литературу.

— Я тоже. Я, Фанни, патриотка.
— Боже! Боже, вы патриотка! Как это прекрасно. Так должно быть. Разумеется. Разумеется! Потому что, несмотря на весь этот ужас, Россию сделала революция. Революция и ленинизм. Всю эту формацию странных, прекрасных, несгибаемых людей...

— Терпеливых людей, я бы сказала. Я, вы знаете, свято убеждена, что у нас самые прекрасные в мире люди. Потому что, по моему глубокому убеждению, ни один народ в мире не сумел бы сохранить такую способность к состраданию в условиях, в которых живет большая часть России.
— Да, я понимаю. Я думаю, тут, безусловно, сыграло роль христианство. Безусловно. Коммунизм невозможен был бы в нехристианской стране. Я думала об этом. И христианство дало России определенную способность к сопротивлению. Потому что сохранение духовной культуры способно очеловечивать человека в самых зверских условиях. О да. Смотрите, в России искусственным образом насадили такое презрение к быту, ко всему материальному. Но вместо озлобления это дало неожиданные плоды. Плоды духа... Дух закаляется в условиях несвободы. Это так... Вы знаете, я часто думаю о том, что вся эта западная идея свободы личности чаще служит всего лишь оправданием духовному сну. Нас не трогают— и мы себя не трогаем. Да-да... Я, вы знаете, всю жизнь люблю Восток. И не люблю Запад. Я никогда не любила Америку. Но меня всегда всегда восхищало пространство, как говорил генерал де Голль, «от Атлантики до Урала». Для меня Россия — Европа, вся Россия, до Урала. Может быть, это немного романтичный взгляд, потому что я влюблена в вашу литературу, в вашу философию, в вашу музыку... Это то, на чем я выросла. Все ценности моей юности — это максималистские ценности вашей великой литературы... Князь Андрей. Пьер... О, русские— последние максималисты на этой земле.

— Я не удивлюсь, если вы скажете, что сейчас читаете что-нибудь по-русски...
— Нет. Я сейчас читаю очень интересную книгу Эрика Шмидта. Называется «Евангелие от Пилата». Эрик Шмидт сделал адаптацию сегодняшней пьесы о Саре Бернар... Это не религиозный дискурс. Это интеллектуальный дискурс. Но это потрясающе (вдыхает носом воздух) сильно. Потому что ты — вне зависимости от того, католик ты, или православный, или иудей, — благодаря этому понимаешь всю экстраординарность личности Христа. Меня это ужасно интересует: такой... материалистический взгляд на христианство, делающий его еще более глубоким.

(О, эти переливы голоса — от глухого, низкого до летящего, умоляющего, от хрипа до трелей, от шепота до вскрика... Эта женщина создана, чтобы соблазнять. Она соблазняет все попадающееся на ее пути — зрителей, стулья, театральные шторы, зеркало, шкаф... Она не дышит — она придыхает. Она не говорит — она заговаривает, заканчивая обычные фразы совершенно так, как заканчивают сценический монолог— с интонацией, ждущей аплодисментов.)

— Можно я начну с банального вопроса? Вот скажите: вы сегодня вечером будете играть Сару Бернар. Насколько ее жизненная драма — драма сильной личности — близка вам по-человечески?
— Хм. Надо всегда делать скидку, когда говорят слово «сильная женщина». Вид силы — способность не плакать, никогда не жаловаться, всегда продолжать идти несмотря ни на что. Все это ни в коей мере не свидетельствует о вашей действительной силе, а всего лишь говорит о ваших попытках бороться с нашей природной слабостью. О, никогда не следует принимать сильную женщину за сильную женщину! Женщина — она всегда раба созданного ею образа. И это трясина, в которой ты гибнешь. Это драма. Потому что в образе силы ты безмерно одинока. Ты одинока под этой маской. Потому что ты никогда не можешь...

— ...разделить свою жизнь ни с кем?
— Да. Потому что сильную женщину считают обычно женщиной самодостаточной и, соответственно, противоестественной и противозаконной... Но я бы сказала, что Сара Бернар была очень мужественной в ином смысле. У нее было много мужества показывать миру силу, которой она была лишена.

— А вам самой легко являть миру чувства, незнакомые вам в реальности?
— Хм. У меня много воображения... Но я должна (хрипло), я должна кого-то любить. Я должна любить, чтобы играть. Я могу любить характер, я могу любить события, совершенно мне лично странные, чужие. Любить их, как собака любит человечий голос. Они входят внутрь меня, и я становлюсь способной любить убийцу. Поняв мотив его жизни. Разгадав его... Человека (втягивает носом воздух) надо осязать и обонять. Чувствовать темный запах его боли и его греха... (обворожительная улыбка). Потому что, по сути, творцу любить приходится именно грехи того, в кого он перевоплощается. Это очень видно на примере персонажей Достоевского, который обожает своих героев. Благодаря его любви читатель обожает не только Мышкина, которого любить предельно легко, но и Рогожина, которого полюбить трудно...

— Да, я Рогожина совсем не люблю. Я ему сочувствую, сострадаю, но любить...
— А я люблю (хрипло). Я люблю все, что ведет к саморазрушению. Всех, кто на него осмеливается.

— Это любовь, идущая от ощущения родства души?
— Да (просто). Потому что по природе я в общем пессимистка. Я от природы человек — не знаю, поймете ли вы это, — черных мыслей (обворожительная улыбка). Но это не мешает мне быть очень энергичной. Так что я действенный пессимист.

— Который просто часто плачет?
— О нет! Нет. Слезы — это драгоценности. Слезами можно повернуть отношения. Вернуть любовь. Зародить любовь. Это... (Улыбка.) Это бриллианты, которые не следует часто использовать...

БРАВО!

— Скажите, вы видели пример абсолютно счастливой любви в реальной жизни?
— Да. Это были мои родители. Мои родители обожали друг друга всю жизнь. Поэтому я выросла в наследии огромной, истинной, взаимной любви мужчины и женщины. Дедушка с бабушкой, к примеру, были двоюродными братом и сестрой. Им пришлось просить разрешения на свадьбу у римского папы... А мама после смерти отца надела на себя траур и не сняла его до конца жизни. Ей тогда не было и 50 лет, но для нее все было кончено.

— А говорят, дети повторяют семейную историю родителей...
— Да. Но смотрите. Я, наоборот, никогда не была замужем. Именно потому, что я не представляла себе брака, даже близко сопоставимого с браком моих родителей.

— Вы имеете в виду, что вы никогда не получали церковного благословения своих отношений?
— Я не получала никаких бумаг, удостоверяющих мои отношения. В том числе бумаг из мэрии. Я не хочу выходить замуж в мэрии и разводиться в суде. Я не хочу, чтобы кто-нибудь имел отношение к моим отношениям... В моей жизни всякое было. Было много любви. Были страшные разрывы. Но к святому слову «брак» это отношения не имело. Потому что брак — это отношения, в которых разрыв невозможен... Это сотворение мира, которое не поворачивается вспять.

— Тогда я задам банальный вопрос о противоречии природы актрисы и природы женщины. К примеру, женщины-матери.
— Это не ментальное противоречие. Это временнóе противоречие. Потому что театр, кино— все это, если работаешь всерьез, требует полного отключения от материальных вещей... Но дух матери, сердце матери никогда не входит в противоречие с профессией актрисы. Это сама жизнь— жизнь в ее противоречивости. Тебе предложили роль. И ты на три-четыре месяца вообще забыла о том, что ты мать. Ты можешь играть на сцене женщину, ненавидящую детей. Но это ни в коей мере не трогает твоих собственных материнских чувств. Внутри у меня нет противоречия... Мне кажется, это чудовищное клише— считать актрису женщиной доступной, с десятками мужчин у ног, виски и шампанским в ночи... Это все не так. Потому что актриса— это существо, возникающее из небытия в момент, когда в зале гасится свет. В зале гаснет свет, на сцене свет загорается — и вот в этот момент она здесь. Она здесь, она там, она умирает, она погибает, рождается, а потом включают свет, раздаются аплодисменты — и ее больше нет. Перед вами стоит усталая женщина, думающая про ужин для детей. Такая же женщина, как все женщины, сидящие в зале. Женщина со своей историей несчастья, историей радости, историей любви, предательства, страхом старости...

— Фанни, я не могу поверить, что в вашей жизни были истории несчастной любви. Я не могу этого представить.
— Но они были! О да! Я переживала это, и поэтому я каждый день благодарю Бога, что я актриса. Да-да. Потому что... Ну это трудно, может быть, понять... Несчастная любовь — это как кинжал, который вонзили в твое сердце. И он болит утром, когда ты встаешь, вечером, когда ты ложишься. У тебя болит тело. Болит живот. Ты ни на секунду не можешь от этого отключиться... И вдруг тебя зовут сниматься. Или играть. А ты актриса, а единственное свойство актрисы — это свойство быть поставленной, играть. И вот театр или кино дают тебе фантастический шанс на два часа все это забыть. Забыть это невозможно. Но возможно переселиться в другого, кто не знает твоей боли. И это упоительно...

— Фанни, а вы помните момент, когда вы поняли, что вы актриса?
— Это было в юности. Я много ходила в лирическую оперу. Это было как сумасшествие. Как наваждение. Я (втягивает воздух носом) это чувствовала на уровне запаха. Театр — это был запах моей судьбы. И, когда я его вдыхала, я начинала дрожать... Я росла в очень правильной семье. Очень упорядоченной, очень успешной, очень буржуазной. Но я всегда знала, что однажды я окажусь по другую сторону баррикад. Я не хотела драться. Но я хотела быть на сцене. Я помню, как я читала «Свадьбу Фигаро» и говорила братьям, что когда-нибудь непременно сыграю графиню... Потом я однажды сказала о своей мечте родителям. Мама сочла это капризом. Ответила, что нужно сначала окончить университет, получить нормальную специальность... И тогда, поскольку я обожала своих родителей, я пошла в университет. И закончила факультет политологии.
Да, потому что это был единственный факультет, на котором надо было учиться три года. Все остальные специальности длились четыре-пять-шесть лет. И я решила: раз я люблю родителей, я должна это сделать. Через три года я принесла им диплом. Сказала: вот, это я сделала для вас. А теперь я пошла в театр. И ушла...
Я чудовищно трудно начинала. Меня преследовали неудачи. Родители постоянно мне говорили: Фанни, ты родилась в обеспеченной семье, ты не можешь жить вот так — такой бедной, полной лишений, нищей жизнью... Но я смеялась в ответ. Я говорила: неужели вы не видите, что мне безразлично все, что связано с вещами? Что я добровольно иду на жизнь, в которой нет ничего материального, в которой ты каждый день не знаешь, хватит ли тебе на обед, выпадет орел или решка... Я знала, что я выдержу. Я чувствовала себя сильной, потому что за мной было мое «я». Я ощущала себя сильной силой своего сумасшествия, если хотите... Потом мама начала переживать, что я не выхожу замуж. Она говорила: Фанни, ты должна выйти замуж за человека нашего круга, который возьмет на себя заботы о тебе, обеспечит тебе и твоим детям хороший дом, нормальный доход... И я опять хохотала. Боже мой! Дом. Доход. Стабильность (свистит)...

— Вы хотите сказать, что не боялись остаться в одиночестве?
— Нет!

— Ни разу в жизни?
— Никогда! Я вообще никогда ничего не боялась. Просто я всегда представляю себе худший вариант, чтобы смириться со своим страхом. О, страху меня не взять! (Пауза.) Даже когда уходили, умирали любимые мной люди — нет, я не боялась смерти. Потому что на верху блаженства, как и внизу страдания, я своя. Я привыкла. Это как игра в покер с судьбой. Судьба говорит тебе: «Ты хочешь играть?» Ты отвечаешь: «Да». Тебе говорят: «Ты знаешь, что можно выиграть, а можно и проиграть?» — «Да-да». — «Так ты вступаешь в игру?» И ты, дрожа, отвечаешь на ее вызов: «Да». Тогда судьба говорит тебе: «Вперед». И дальше вся игра зависит исключительно от того, сумеешь ли ты побороть дрожь в коленках... Когда я вошла в мир театра, это была та же игра. Я знала, что это очень трудный мир. Мир со своими законами и правилами. Мир очень жестокий. Мир, где легко впасть в отчаяние. Мир, где требуется по-сумасшедшему желать выбиться. Мир, где ты будешь беден, презираем, неудачлив. Но я приняла вызов— и я должна была не подвести себя...
Да, я очень трудно начинала. Но вот мы говорили о трудностях, которые укрепляют страну. Молодость, прошедшая через серьезные испытания, — это тоже что-то, что укрепляет. Потому что потом ты все воспринимаешь как чудо...

— А можно спросить, что вы себе купили на первые серьезные деньги?
— Маленькое черное платье от Chanel. Очень красивое. Я так долго ходила мимо этой витрины, я так долго о нем мечтала... Нет-нет, все эти испытания были очень правильными. Очень нужными. Когда у меня не было денег, я играла Расина, Клоделя, Ростана и была так наполнена внутри — наполнена всем тем, что играла, — что я не страдала. Конечно, мне хотелось иногда поехать на такси. Но это было просто легкое сожаление, не более того... Я жила не здесь. Я жила на сцене...

БРАВИССИМО!

— Фанни, расскажите мне о своих детях,
— У меня трое дочерей. Старшей 26, потом 19 и 13. Старшая занимается живописью. Вторая учится на криминалиста. А та, которой 13 лет (вздох), вот она... играет на рояле. Я своей 13-летней дочке все время говорю: в конце концов, ты с Шопеном и Дебюсси всегда сможешь заработать на жизнь потрясающе приятным образом. Ты сможешь играть Баха и этим зарабатывать деньги. Понимаете? Играть на рояле — это же все равно что работать на земле птицей.
— На третий раз вы, видимо, счастливы выбором...
— Да (улыбка). Я всегда говорила, что должна научить детей двум вещам. Научить их читать и научить играть на рояле. Все остальное человек делает сам... С первыми двумя не вышло. Они музыку бросили. А третья— самая одаренная. С ней я сказала: все. Больше не могу. Буду деспотом, тираном. Но она должна стать музыкантом.

— А вы тираничная мать?
— Да. Мать должна быть немножко тираничной. Дети никогда не учатся хорошо сами по себе. Они хорошо учатся потому, что мама их похвалила или поругала за плохие отметки. А с музыкой и с чтением тем более, потому что это работа. Ребенок говорит тебе: мама, не хочу читать, хочу телевизор смотреть. Мам, не хочу Шопеном заниматься на рояле, хочу жуткую музыку по радио слушать. Потому что Шопен и Дебюсси требуют внутренней работы, а телевизор ничего не требует. И ты вынуждена давить. Давить во благо...

— Знаете, в России был знаменитый педагог по музыке. Столярский. Когда мамы приводили к нему детей, он внимательно прослушивал ребенка, а потом всегда спрашивал; детка, ты хочешь стать скрипачом? Нет? А мама хочет? Ну раз хочет, ты, детка, будешь музыкантом...
— Это абсолютная правда! Вы знаете, что, когда Наполеон набирал офицеров, он всегда просил привести их матерей. Он не брал офицеров, с матерями которых он не мог познакомиться... Потрясающе, правда? А музыка— это ведь самое ответственное дело на земле. Музыка— это проводник духа. Она все открывает. Она всему тебя открывает... Я говорю о любых музыкантах, оркестрантах в том числе... У меня, знаете, было потрясение. Меня однажды пригласили в Венеции читать текст на музыку Берлиоза. И я должна была находиться в оркестровой яме. Это был первый раз, когда я видела дирижера с другой стороны. И я потрясена. Потому что я увидела, как музыканты ставят на партитуру Берлиоза спортивную газету. И читают, пока они не играют... Вы понимаете? Я была потрясена! Потратить жизнь, чтобы получить право играть, — и потом, в минуту, когда ты участвуешь в чем-то главном, в чем-то, что составляет смысл твоего существования, читать спортивную газету...

— Скажите, а необходимость быть тираничной как влияла на ваши отношения с детьми? Я, например, была в ужасе, когда убедилась, что невозможно воспитывать ребенка не оказывая на него сильного давления.
— Знаете, у меня был потрясающий отец. Человек фантастически духовный, образованный, свободный, абсолютно независимый в оценках. И была невозможно авторитарная мать. Когда я была подростком, она ничего не могла со мной сделать, потому что со мной невозможно было говорить с позиции силы. Я, вы знаете, я же никогда не выходила замуж. Официально. Я никогда не представила маме своего мужа. Потому что я не хотела, чтобы она вмешивалась в мою жизнь. В меня... А отец был воплощенной интеллигентностью. Мама тоже была интеллигентным человеком, но таким, знаете, прагматично интеллигентным... И мой отец умер очень молодым. Неожиданно. Это был удар, потому что в нем мы видели именно материнское начало. Он был олицетворением тепла, любви, ласки, дома — даже для моей матери... Мама осталась одна. Потом прошло время, и она умерла. И тогда вещи, которые были скрыты от меня, вдруг стали явственны. Очевидны. Выяснилось, что я ее обожала. Выяснилось, что ее авторитарность, вызывавшая во мне такое отторжение, была очень уважительной по отношению ко мне. Выяснилось, что она никогда не разрушала меня. Она давила, но не разрушала... Например, я, вы знаете, страшная врушка. Я очень много лгу. Именно потому, что моя мать видела меня насквозь. Мы с ней были как Раскольников и Порфирий Петрович. Она ставила вопрос, я избегала ответа, она через три дня говорила мне все сама.
— Скажите, а вы бы испугались, если б ваши дочери выбрали профессию актрисы?
— Каждая мать боится этого. Потому что актер — это... Это такая гипотетическая жизнь. Как и жизнь любого творческого человека— писателя, поэта, композитора... А каждая мать хочет, чтобы ее дочь избежала боли, унижений, страданий. Чтобы она жила стабильной, спокойной жизнью...

— Да, моя мама приходила в ужас от моего желания уйти в театр.
— И правильно делала. Представьте: я, к примеру, считаю, что актриса — это самая лучшая профессия в мире. Но я никогда бы не потакала своим дочерям в желании стать актрисами. Потому что это профессия, которая рождается только в тебе и только вопреки всему. Раз вы сдались, это не ваше дело. Ребенка нельзя ни к чему подталкивать. Он должен пробиваться в свое будущее, в свое «я» с тем же усилием, с которым он пробивает себе дорогу на свет из твоей утробы. Тем более актерство — это что-то очень темное.
Ты никогда, ни одному профессору, никакому родственнику не можешь сказать, почему ты хочешь стать актрисой. Нет причин. Все причины, которые ты можешь привести, — все ложь. Потому что это какое-то очень темное, очень темное желание. А все, что темно, все глубоко. Потому что это подсознание. Был на эту тему потрясающий фильм Висконти «Беллиссима». С Анной Маньяни...

— Фанни, можно спросить: вы молитесь?
— Да. Я засыпаю с молитвой на устах. А просыпаться я не умею. Для меня это самый ужасный момент— просыпаться. Я сразу иду в душ, там я стою по полчаса, и только после этого я человек.

БИС!

— Можно я вас спрошу под конец: когда вы были бедны, вы когда-нибудь готовили себе сами еду? Вы вообще что-нибудь любите делать руками? Ну что-нибудь такое невыносимо материальное, вроде...
— О нет, я ненавижу все это. Я это все ненавижу. Я только могу стирать. Потому что, когда ты стираешь, вода шумит, руки шевелятся, и происходит какой-то такой необычный контакт с реальностью, в ходе которой грязная реальность становится чистой. И меня это радует... Еще я люблю разбирать свою библиотеку. А покупки, пылесосы, готовка — о, это ужас! Вообще домашняя работа... Пф...

— А ваш дом — он где? По какому принципу вы выбирали себе квартиру?
— Очень просто. В зависимости от того, что я буду видеть из окна. Я выбрала квартиру с окнами в сад. Это рядом с Трокадеро — Пале де Шайо. Там деревья перед окнами. Я купила огромное зеркало и повесила его прямо напротив окна. Поэтому, когда я смотрела в окно, я видела деревья, а когда поворачивалась, видела их отражения... И, представляете, недавно деревья начали рубить. Там делают газон. Каждый год срубают по одному дереву. Ужасно. Невозможно смотреть, как они умирают. Это все равно что видеть, как падают замертво твои друзья... Вы знаете, я поняла недавно, что, когда срубят последнее, я уйду...

— Переедете?
— Нет. Уйду. Уйду. Насовсем.

Thursday, 11 November 2010

Интервью Изабеллы Росселлини журналу ELLE (2002) /interview with Isabella Rossellini

Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/


Она назначила мне встречу в Carlyle — любимом нью-йоркском отеле всех американских президентов и голливудских звезд первой величины. От кофе отказалась, от чая тоже. «Только минеральной воды, пожалуйста», — говорит она с певучим итальянским акцентом, от которого так и не успела (или не захотела) избавиться за долгие годы жизни в Нью-Йорке.
Дочь великой шведки Ингрид Бергман и отца итальянского неореализма, гениального Роберто Росселлини, Изабелла Росселлини — настоящая космополитка. Она способна темпераментно, как на трибуне, отстаивать внешнюю политику Америки и одновременно по-французски ехидно передразнивать своего любимого друга Жерара Депардье. В свои пятьдесят лет бывшая муза Lancôme и Дэвида Линча остается такой же яркой, страстной и обворожительной, как и раньше. А недавно у нее состоялась долгожданная премьера: на канале France 2 с большим успехом прошел телефильм о жизни Наполеона Бонапарта, где она сыграла роль прекрасной и несчастной императрицы Жозефины. [отрывки из этого интервью уже есть в блоге]

ELLE: Кто предложил Вам роль Жозефины?

Изабелла Росселлини: Жерар Депардье. Однажды он позвонил мне из Канн и сказал (подражает его басу): «Слушай, Изабелла, детка, мы тут с Кристианом Клавье посоветовались и решили — почему бы тебе не сыграть императрицу Жозефину? Она, как ты знаешь, была девушка не промах, известная любительница всяких амуров. Мы почему-то сразу подумали о тебе». В общем, Жерар во всей своей красе! Я была очень тронута (смеётся), но подумала, что ничего из этого не выйдет. Чтобы иностранка играла Жозефину де Богарне?! Во Франции такого не бывает. Потом мне прислали сценарий, толстенный, как три Талмуда. Я перезвонила и сказала: «Все это, конечно, очень мило, но, боюсь, я только потеряю время, если примусь читать твой «кирпич». Продюсеры ни за что на меня не согласятся». Он ответил просто: «Не бери в голову, продюсер-то у этой истории — я». Потом его любимой забавой на съемочной площадке было эдак нарочито ущипнуть меня за задницу, как было якобы принято у голливудских продюсеров 40-х годов. Мол, для кого-то ты, может, и звезда, а для меня — моя личная собственность.
ELLE: А как Вы ощущали себя в роли императрицы?

Изабелла Росселлини: Я люблю костюмные роли. Мне идут длинные платья, сложные прически. А Жозефина была настоящая дива. Яркая, громкая, высокая. Великолепная креолка. С бурной личной жизнью, которая одним Наполеоном не исчерпывается. Про нее ведь известно, что ей пришлось пройти через многое и даже побывать во время революционного террора в подвалах Консьержери. От гильотины ее спасла чистая случайность. А потом — роман с Наполеоном, который вознес её своей любовью на недосягаемую высоту, короновал императорской короной, чтобы потом эту корону отнять, жениться на другой. Потрясающая судьба, невероятная женщина. Я наслаждалась своей ролью, как каким-нибудь захватывающим романом. И по мере приближения к окончанию съемок ужасно жалела, что мой сюжет с Жозефиной заканчивается. И ей придется коротать свои последние дни всеми покинутой экс-императрицей, бывшей женой поверженного Наполеона. Грустный финал, но все-таки столько лет прошло, столько лиц промелькнуло — а мы её помним. Снимаются фильмы, пишутся книги. И каждый раз, когда произносят имя Наполеона, сразу же возникает она — Жозефина. Для истории они неразделимы.

ELLE: Насколько убедительным получился Наполеон у Кристиана Клавье? Он — замечательный артист, но до последнего времени его видели только в комедиях!

Изабелла Росселлини: Когда я говорила французам, что он сыграет Наполеона, они прыскали со смеху — а я не понимала почему. До меня никак не доходило, что в сознании французов он существует только как виртуозный комик. Клавье немного смущала драматическая роль. Для него это было настоящим испытанием. Много позже Кристиан признался, что ему стало намного легче, когда на съемочной площадке появились двое иностранцев — Джон Малкович и я. Ведь у нас в отношении его не было никаких предрассудков. Вообще Кристиан оказался очень тонким, ироничным и неожиданно весёлым Наполеоном. Он разговаривает, точно строчит из пулемета, эмоции в нем так и бьют ключом. Исторически это оправданно: переписка Наполеона полна энергии и юмора.
ELLE: Вы давно не снимались в кино...

Изабелла Росселлини: Тем не менее в нынешнем году на экраны вышло два фильма. Первый, «Роджер Доджер», взял первый приз на кинофестивале Tribeca, организованном Робертом Де Ниро. Это полнометражное независимое кино, снятое на совсем крошечные деньги в какие-то кратчайшие сроки прямо на Манхэттене. И еще я сыграла в одном вестерне с Томом Селлеком — этот жанр весьма популярен у ковбоев Дикого Запада и бескрайних канадских равнин, но в Европе вы его, скорее всего, никогда не увидите.

ELLE: Вам реже предлагают главные роли?

Изабелла Росселлини: Их вообще мало для неанглоязычных актеров. Когда моя мать приехала в Штаты в начале 40-х годов, Голливуд был наводнен европейцами, бежавшими от ужасов войны. Все двери были распахнуты. Но, к сожалению, продолжалось это недолго. Спустя несколько лет я снова вижу перемены: Антонио Бандерас, Пенелопа Крус и Жюльетт Бинош работают в Голливуде, и очень успешно.

ELLE: Известно также, что в американском кино не так много возможностей для актрис в возрасте около пятидесяти...

Изабелла Росселлини: Америка ориентирована на будущее. В этом её обаяние, сила, её своеобразие. Свет прожекторов направлен на молодых. Раньше, когда я проникалась горячими чувствами к какому-либо режиссеру, то сгорала от нетерпения поработать с ним. Теперь мне вполне достаточно просто смотреть все его фильмы — так спокойнее! Я больше времени провожу с семьей. Много работаю в фонде, который финансирует разные художественные проекты. В каждом периоде жизни есть свои радости. Меня меньше видно, это точно, но я уже не в том возрасте, чтобы гоняться за большими романтическими ролями.

ELLE: Вы как-то уладили конфликт с Lancôme, который расстался с Вами из-за появившихся в 42 года морщин?

Изабелла Росселлини: Эту историю слишком раздули. Недавно мы повстречались с Жилем Вейлем, вторым человеком в компании Lancôme, и бросились друг другу в объятия. Я очень трепетно отношусь к этому Дому и продолжаю с особой нежностью следить за их рекламными кампаниями. На самом деле это была очень увлекательная работа — такое немое кино наших дней — и мне её сегодня немного недостает.

ELLE: В своей автобиографии Вы рассказываете, как маленькой девочкой швырялись разными предметами, целясь в головы журналистов. У Вас по-прежнему столь же бурные отношения с прессой?

Изабелла Росселлини: Ситуация была иной. Мои родители полюбили друг друга, будучи несвободными от уз прежних браков и отношений. Это был скандал мирового масштаба. Мою сестру, моего брата и меня — детей греха — преследовали папарацци. Теперь у меня отношения с прессой куда более спокойные. Надо понимать, что актеры стали представителями бизнеса: от нас прежде всего требуется продавать товар. Эксперты в области пиара непременно присутствуют на съемочной площадке, они учат нас, как подавать себя и своих экранных героев, как отвечать на провокационные вопросы журналистов. Все поставлено очень четко.

ELLE: У Вас тем не менее репутация человека, открыто высказывающего то, что он думает...

Изабелла Росселлини: Это одно из преимуществ моего возраста! Потребность обязательно понравиться — родителям, публике — уже не представляет для меня особой проблемы. Однако моя откровенность не всегда принимается правильно и благосклонно. Порой во время интервью я позволяю себе резкие суждения, которые потом начисто вырезают из публикаций.

ELLE: Например?
Изабелла Росселлини: Есть журналисты, полагающие, что мне льстит, когда они говорят, что я не выгляжу на свой возраст. Для меня это не комплимент, поскольку он подразумевает, что возраст — нечто унизительное и позорное, то, что надо скрывать. Такая постановка вопроса меня просто бесит! Я пытаюсь им растолковать, что это все равно как если бы черный цвет поздравили с тем, что он все-таки не слишком черный, а, скажем, серый. Мои возражения, как правило, подвергаются цензуре. Люди хотят, чтобы я покладисто исполняла свою роль — роль женщины, сумевшей сохранить молодость благодаря неким чудодейственным рецептам и косметическим секретам.

ELLE: Так у Вас нет хитростей?

Изабелла Росселлини: Никаких. Я просто не боюсь стареть, вот и всё.

ELLE: Нью-Йорк никогда не забудет теракты 11 сентября. А что Вы делали в этот день?

Изабелла Росселлини: Я помогала в школе, где учится мой сын Роберто, на утреннике для детей и родителей. Угроза новых нападений меня очень пугает. Должна сказать, что реакция европейцев меня беспокоит не меньше. По политическим взглядам я всегда была на стороне левых, но антиамериканские настроения левых европейцев просто удручают. Всякий раз, когда я пыталась высказать иную точку зрения, я натыкалась на стену. Из-за какой-то озлобленности, непробиваемого догматизма стало совершенно невозможно спорить, разговаривать. У Европы есть право критиковать Америку и наоборот, но это должно происходить, как в семейных отношениях, - с большой долей симпатии и понимания.

ELLE: Вы уже более тридцати лет живете в Нью-Йорке. Кем Вы себя ощущаете — европейкой или американкой?

Изабелла Росселлини: Я довольно долго считала себя европейкой, живущей в Штатах. Впрочем, два года назад я ходатайствовала о получении американского паспорта — но исключительно из практических соображений. В Италии отказались признать моего приемного сына на том основании, что я не замужем. Однако в душе я всегда чувствовала себя итальянкой. Все изменилось после взрывов. 11 сентября сделало из меня американку.

Стефани Шайе

Friday, 5 November 2010

Вивьен Ли (5 ноября 1913 — 7 июля 1967) / Vivien Leigh

журнал Marie Claire
Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/

Этой женщиной трудно не восхищаться. И дело не только в том, что Вивьен Ли - одна из лучших актрис всех времен и звезда великих картин: «Унесенные ветром», «Леди Гамильтон», «Мост Ватерлоо», «Трамвай "Желание"». Зрители окрестили Вивьен Мисс Витамин В - каждая встреча с ней улучшала настроение.
А в ее настоящей, оставшейся за кадром жизни измены, предательства, телесные и душевные недуги перехлестывали через край.

Вивиан Мэри Хартли родилась 5 ноября 1913 года в Индии, в штате Дарджилинг, у подножия нависших над Калькуттой древних гор. Говорят, те места обладают магической силой. Возможно, она и повлияла на судьбу девочки. Ее отец, удачливый бизнесмен Эрнест Хартли, делал все, чтобы дочь не знала бед. Домашние звали ее Вивлинг, соединив имя с ласковым «дарлинг». Первые семь лет жизни она провела в индийском раю.
Супруги Хартли давно хотели вернуться в Англию, но мешал пороховой смог Первой мировой. С окончанием войны они уехали на родные туманные острова, и безоблачному детству Вивиан пришел конец. Отношения её родителей переживали не лучшие времена, суровая и набожная мать Вивиан все чаще ссорилась с мужем. Чтобы уберечь дочь от безобразных скандалов, родители отдали ее в католическую школу Святого сердца.

Вивиан всегда описывала те годы исключительно в пасмурных тонах. Мол, мрачное было время, сплошная тоска. Быть может, сырые монастырские стены и подорвали ее здоровье - официальной причиной смерти актрисы станет туберкулез. Но именно тогда, мечтая вырваться из школы-каземата, Вивиан увлеклась театром и уже в десять лет перестала сомневаться в выборе жизненного пути. Пройдет время, и перед ней распахнет двери Королевская театральная академия.

В школе, где все подчинялось жесткому расписанию, Вивиан мечтала о самостоятельности. И в семнадцать лет, едва выйдя за школьный порог, выскочила замуж за тридцатилетнего адвоката Герберта Ли Холмэна. Но разве могла размеренная семейная жизнь конкурировать со сценой? Когда родилась дочь Сюзанна, Вивиан на время оставила свое увлечение, и все равно материнство оказалось для нее непосильной ношей. Совмещать радости домашнего очага и сценическую карьеру ей не удавалось. Вивиан страдала сама, мучила близких. Но судьба была на ее стороне - публика запомнила юную дебютантку, а после первой большой роли в «Маске добродетели» девушка прославилась. И превратилась в Вивьен Ли, сочтя, что фамилия мужа и слегка подправленное собственное имя замечательно подходят ее сценическому имиджу.

Наступил 1934-й, роковой для Вивьен год. Она встретила Лоуренса Оливье - награду и проклятье всей своей жизни. Роман разгорелся на съемочной площадке. Ли была замужем, Оливье состоял в благополучном браке с актрисой Джилл Эсмонд и только что стал отцом, но любовники не прислушивались к доводам разума. Название того фильма стало пророческим: «Огонь над Англией».

Шесть лет Ли и Оливье были неразлучны, но поженились лишь в 1940 году - из-за нежелания Герберта Ли Холмэна и Джилл Эсмонд давать развод. Заключение брачного договора произошло в Санта-Барбаре, на тихом ранчо Сан-Исидро. К тому моменту Вивьен уже покинула ряды «подающих надежды» - роль Скарлетт О'Хара в «Унесенных ветром» сделала ее самой яркой кинозвездой середины XX века.

Когда продюсер Дэвид Селзник объявил об экранизации романа Маргарет Митчелл, на студию «XX век Фокс» выстроилась очередь из претенденток на главную роль. Сыграть Скарлетт мечтали все американские актрисы 30-х годов. Более полутора тысяч барышень прошли пробы. Более 90 тысяч долларов были истрачены впустую. Но никто, включая Полетт Годар и Кэтрин Хепберн, не произвел на создателей такого впечатления, как зеленоглазая актриса из Британии. Ли излучала такую заразительную непосредственность, что Селзник пошел на риск. Наперекор хору возмущенных недоброжелателей: какое кощунство - доверить роль национальной героини англичанке! Время подтвердило его правоту. Смелость Вивьен, с порога заявившей Селзнику: «Привет, меня зовут Скарлетт!» - взяла города. Да что там города! Вслед за Атлантой, где в 1939-м состоялась премьера «Унесенных ветром», к ногам Вивьен лег весь мир.

Ирония судьбы: если бы не безумная любовь, Ли никогда не стала бы идеальной Скарлетт! Ведь на ту поездку в Америку ее толкнула тоска по Оливье, который на целый месяц отбыл в заокеанский тур.

Но самому Оливье успех Вивьен пришелся не по душе. Гордость Пигмалиона, сотворившего актрису, и ревность к талантливой ученице, которая превзошла учителя, обуревали Лоуренса, разъедая брак изнутри. А может, он просто устал от нечеловечески большой любви. Легко ли быть предметом безумного обожания?! А Вивьен не упускала случая показать мужу, как мало значит для нее мировая слава. Две премии «Оскар» присудила ей Киноакадемия - за «Унесенных ветром» и «Трамвай "Желание"». И что бы вы думали? Одна золотая статуэтка пылилась в комоде, другой Вивьен подпирала дверь спальни.

Со стороны казалось, что другой столь же гармоничной пары, как Ли и Оливье, нет на свете. Они много гастролировали по миру, часто вместе снимались. Первым предвестием беды стало медицинское заключение: в 1945 году у Вивьен нашли туберкулез. Это коварное заболевание подстерегает всякого, но первыми мишенями болезни становятся нищие пропойцы из трущоб и... тонкие натуры, подверженные нервным срывам. Нищей Вивьен не была, хотя без злоупотреблений алкоголем не обходилось. А вот срывов было предостаточно. Малейшие знаки невнимания со стороны мужа повергали ее в уныние. После того как две беременности подряд закончились выкидышами, физический недуг осложнился психозом. У Вивьен начались приступы агрессии, во время истерических припадков она переставала узнавать Оливье. Безумная Ли поколачивала супруга, превращалась на месяцы в безвольную куклу... Доктора лечили ее электрошоком, но он лишь усугубил состояние актрисы. Единственным шансом спастись от самой себя оставалась работа. Постановщик «Трамвая "Желание"» Элиа Казан ошеломленно говорил: «Я никогда прежде не встречал такого стремления к совершенству. Вивьен, казалось, была готова ползти по битому стеклу, лишь бы доказать, на взятие каких вершин она способна».
Ли ни разу не позволила себе оскорбительно отозваться об Оливье, хотя он повел себя далеко не лучшим образом. Как сводник, муж умышленно подталкивал Вивьен к измене со своим другом, актером Питером Финчем. Оливье планировал потребовать развода под предлогом супружеской измены. Ли не дала ему такой возможности. Каких усилий ей это стоило! Снимаясь с Финчем в так и не завершенном проекте на Цейлоне, она не раз в полузабытьи принимала его за Оливье. Но без последствий. Напротив, Ли сдружилась с женой Финча, и та помогала жившей за гранью нервного срыва Вивьен переносить муки тропического климата.

На следующее утро после своего сорок пятого дня рождения Ли дала журналистам сенсационное интервью. «Леди Оливье желает сообщить, что сэр Лоуренс просит о разводе».

Новой женой Оливье стала молодая актриса Джоан Плоурайт. Ли же до самого конца хранила верность Лоуренсу. Она оставила номер подаренного мужем «Роллс-Ройса», хотя сочетание букв «VLO - 123» («Вивьен - Любовь - Оливье») постоянно напоминало о сердечной ране. Табличка «Миссис Оливье» бессменно красовалась на двери ее лондонского особняка. Наконец, Ли ответила отказом на предложение боготворившего ее актера Джона Мерривейла.

Однажды она сказала: «Ли научил меня жить, Оливье - любить, Джон - быть одинокой». Последний «учитель», отвергнутый, но не покинувший Ли, и стал свидетелем скоропостижной смерти актрисы.

Казалось, задорная Вивьен вряд ли могла повторить вслед за Бланш Дюбуа, страдалицей из «Трамвая "Желание"», что привыкла зависеть от доброты окружающих людей. И все же возлюбленный, несмотря ни на что, значил для нее слишком много. Она умерла 7 июля 1967 года — сказался застарелый недуг, поразивший к тому времени оба легких.

Вивьен успела сыграть немало завидных ролей. В ее биографии были Клеопатра и Анна Каренина, Офелия и леди Гамильтон. Однако жизнь самой актрисы даст фору десяткам вымышленных историй о страсти и высокой степени безумства.

**
Вивьен Ли и её кошки (англ.)

Thursday, 4 November 2010

цитаты из сериала "Менталист" / Медиум/ The Mentalist (2008 - ), quotes

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Менталист по имени Патрик и по фамилии Джейн (как женское имя – что вызывает массу поводов для шуток):
- Вы Джо, правильно? – Джейн, как женское имя. – Джейн... – Мистер... Джейн.
Или:
- Джейн здесь? – Джейн? Нет, это был парень, Патрик...
Он – голливудский суррогат из Шерлока Холмса, Джуны Давиташвили, Ванги и Олега Попова. Обаятелен (исполнитель роли – Саймон Бейкер/Simon Baker, златокудрый австралийский Есенин с печально-сенбернарьими глазами) и проницателен. Постоянно улыбается с выражением «а я что-то знаю» и, не приходя в сознание, гоняет чаи (здоровый американский заменитель шерлок-холмсовского кокаина). С детства выступал в цирке-шапито, где под чутким руководством родителя (Ты или неудачник, или тот, кто разводит неудачников) учился использовать свои природные способности для облапошивания «фраеров ушастых»: Это вещь дорогого вам человека... он недавно умер... дедушка... нет, бабушка!...

Однажды во взрослом уже возрасте успешный манипулятор и проводник в иные миры Патрик поглумился с телеэкрана над неким серийным убийцей. Тот оказался обидчивым, взял и убил жену и дочку менталиста: мол, был бы ты настоящий медиум – почуял бы беду, а так – дурилка ты картонная.
Джейн: Из-за меня один плохой человек очень разозлился. Он убил их, чтобы преподать мне урок. Чтобы я пожалел о том, что сделал... И я пожалел. Сожаление – гораздо худшее наказание, чем смерть. Все умирают... а только очень немногие по-настоящему сожалеют о содеянном ими зле.

Патрик переживал, побыл в психушке, вылечился и, гонимый чувством вины и утраты, стал отрабатывать дурную карму – помогая лос-анжелесской полиции раскрывать всяческие преступления (в силу местоположения, оные происходят в основном среди богатых). Раскрывать-то он их раскрывает, но делает это глумливо и безалаберно, прикрываясь тем, что сам он – лишь консультант, законы-правила ему не писаны – чем доставляет массу хлопот своей молодой патронше-полицейской Терезе Лисбон (Робин Танней/ Robin Tunney, сыграла пациентку-детсадовскую воспитательницу в пилотной серии Хауса).

Сериал – он и есть сериал, какая тут критика. Бывают более удачные серии, бывают ну совершенно невыносимые – уже даже мой кот, спящий у телека, догадался, кто там кого убил, а Патрик Джейн всё копается. Или вдруг авторы решат подпустить слезной мелодрамы – получается тошнота вроде первой серии 6-го хаусовского сезона (дальше там, кстати, получше дела пошли)...
Но – смотрим, смотрим – зрелище необременительное (хотя потом долго с неудовольствием вспоминаем сюжетные натяжки и ляпы) и, главное, в оригинале (полезно поразвивать далеко неидеальный английский язык).

Интересное:
Создатель сериала Менталист – Бруно Хеллер, написал сценарии ко многим фильмам исторического сериала «Рим». Он же - брат Зои Хеллер (Zoe Heller), писательницы, по роману которой ("What Was She Thinking: Notes on a Scandal") поставлен отличный фильм с Джуди Денч - «Скандальный дневник».

В начале фильма – весь первый сезон, кажется, - вместе с названием на экране возникало определение:
Во втором сезоне, наконец, от этого отказались – решили, что зрители и так запомнили. Вообще, образовательная функция налицо. Например, вместе с Грейс зрители узнали, что «эврика» это по-гречески «бинго», то есть «нашел», как пояснил невозмутимый Чо.

В одном из эпизодов сыграла некая Ребекка Ригг (Rebecca Rigg), жена актера Саймона Бейкера.

цитаты из фильма (перевод с английского - мой, Е.К.):

Подозреваемый: Я не понимаю. Вы медиум?
Джейн: Нет, просто внимательный. Когда-то я отлично зарабатывал на жизнь, притворяясь медиумом. Говорю это вам, чтобы вы поняли – не имеет смысла что-то от меня скрывать.

*
Мать жертвы: Как вы можете оставаться таким холодным?
Джейн: Практика.

*
Чо: Зачем ты сказал ей моё имя? Она говорит, что я преклоню колени перед Властелином Тварей. Что это значит?
Джейн: Да перестань. Не хочешь же ты сказать, что в самом деле веришь, будто она ведьма?
Чо: Нет, конечно. Я просто говорю, что если темные силы существуют, само собой разумеется, что есть люди, которые используют их в своих интересах.
Джейн: Их называют инвестиционными банкирами, но живут они не в этом районе, уверяю тебя.

*
Джейн: У меня вопрос, который давно меня волнует. Почему это называют футболом? Игроки ведь не пользуются ногами, правильно?

*
Лисбон: Шеф-повар? Малколм? Почему ты думаешь, что это он?
Джейн: Кладет слишком много масла.
Лисбон: И...?
Джейн: Он прожорливый малый. Ни в чем себе не отказывает. Если его-то хочет – он это берет.
Лисбон: Слишком много масла.
Джейн: Угум.
Лисбон: Поразительно, как работает твой мозг.

*
Тесс, юная администратор на встрече школьных друзей: О, для меня все, старше 21 года, выглядят одинаково.
Джейн: Тактична и уклончива. Твоя жизнь, Тесс, будет очень успешной.

*
Ригсби: Обольщение – не мой конёк.
Джейн: Обольстить легко, если знаешь основные правила. Ничего более.
Ригсби: Неужели? Что-то я не вижу, чтобы за тобой толпой бегали женщины.
Джейн: А зачем мне, чтобы за мной толпой бегали женщины?

*
Джейн: Всё, что нужно – базовые понятия об эволюционной психологии женщин, применяемые неукоснительно и смело. Надо знать, на какие кнопки нажимать.
Лисбон: Как будто мы тостеры.
Грейс: Как будто у мужчин нет своих кнопок.
Джейн: Мужчины это тостеры. Женщины... скорее, аккордеоны. (Лисбон и Грейс сердито удаляются). Я думал, это комплимент.

*
Лисбон: Дурная карма не имеет срока годности.
Джейн: Как раз имеет. Согласно традиционным буддийским учениям. Я на это рассчитываю.

*
Служащий казино: Казино предлагает игры на любой вкус. Недавно мы потратили 10 миллионов на усовершенствование оборудования, чтобы добиться еще более сильного эффекта.
Джейн: Те же техники используются в современном животноводстве, чтобы коровы и овцы чувствовали себя комфортно.
Служащий казино: Правда?
Джейн: Приглушенный свет, тихая музыка, лабиринт переходов, ведущий тебя в то же стойло, или в вашем случае, к тем же игровым автоматам.
Служащий казино: Ну, ну, рассказывайте.
Джейн: Нигде нет часов или окон, таким образом отсутствует ощущение времени. Дешевые алкогольные напитки потоком льют на тебя пригожие девушки. В помещение подается кислород, чтобы клиенты не засыпали, плюс непрестанная симфония из звонков и сирен, создающая впечатление, будто кто-то постоянно выигрывает.

*
Ригсби: Нельзя говорить, что ясновидящих не существует только потому, что ты никогда ни с одним не встретился.
Чо: Ты прав. Я никогда не видел зебру, но это не значит, что их нет.
Ригсби: никогда не видел зебру?
Чо: Не-а.
Ригсби: Никогда не был в зоопарке?
Чо: Не понимаю, к чему они. Платишь деньги, чтобы смотреть на животных. Смысл?

*
Грейс (о Кристине-парапсихологине): Извини, но ты можешь хотя бы рассматривать возможность того, что она действительно имеет связь с чем-то за рамками твоего понимания.
Джейн: Тогда это гольф и музыкальный театр 30-40х годов.
[в плане гольфа полностью разделяю недоумение Патрика.]
*
Джейн: Занятный новый уровень жестокости: усыпить кого-то ровно настолько, чтобы он проснулся аккурат перед тем, как заживо сгореть.

*
Лисбон: Никто не заслуживает быть убитым.
Джейн: Мачадо из жадности помог сжечь Дейва Мартина живьем.
Лисбон: Джейн, мы служители закона.
Джейн: Ты. Меня не интересует закон. Мне важна справедливость. А справедливость говорит, что Мачадо заслужил мучения.
Лисбон: Это не справедливость, а месть.
Джейн: А в чем разница?

*
Лисбон: «Месть для дураков и сумасшедших»?
Джейн: Ага. Думаю, это было неплохо. Полная чушь, но всё равно неплохо.

*
Джейн: Вы и мисс Дуэйн явились сюда, чтобы заняться сексом в кабинете босса.
Допрашиваемый: Абсурд. Как вам в голову пришла такая глупость?
Джейн: Это запрещено, следовательно, очень возбуждает, в особенности если у вас психологические проблемы с отцом. А у кого их нет? Так что это вороватый, но эффектный вызов отцовскому авторитету.

*
Джейн: В этой части комнаты есть что-то такое, чего вы не хотите, чтоб мы нашли.
Подозреваемая: Ищите, если хотите.
Джейн: Не. Слишком много вещей. Всё разбросано... Хороша в постели, я подозреваю, а? Неряхи - хорошие любовницы.

*
Джейн сказал раненной потерпевшей, что кто-то из ее близких погиб.
Лисбон: Ты зачем это сказал?
Джейн: Она всё равно однажды узнает.
Лисбон: Доктора велели нам быть нежными.
Джейн: Та, доктора.

*
Джейн (о подозреваемой): В первый день в мединституте тебе дают кучу книг и мертвеца. Боюсь, это тебя меняет. А она была приветливой и эмоциональной.
Лисбон: Она тебе нравится, поэтому не может быть врачом.
Джейн: Ну, как-то так.

*
Джейн: Родители, а? Большие житейские сожаления, которые люди хранят в секрете.

*
Джейн (о том, что подтолкнуло его к раскрытию преступления): Жена не должна сиять красотой на похоронах мужа.

*
Подозреваемый: Вы манипулируете людьми, вовлекая в интеллектуальные игры. Оцениваете их слабости и протягиваете веревку, на которой они смогут повеситься.
Джейн: Слушайте, в вашем изложении звучит круто.

*
Джейн: Знаете, вы отличный лжец. Большинство людей подсознательно подают сигналы о нечестности. А у вас - ничего. Никакого внутреннего конфликта. Обычно это признаки феномена, который психоаналитики любят называть психопатией.

*
Джейн: Да перестань. Они тебя тоже раздражали. Сексистские свиньи.
Лисбон: Так и было.
Джейн: Я и говорю.
Лисбон: Ты говоришь это с иронией.

*
Джейн: Любовь не слепа, чаще она просто глупа.

*
Нянька о младенце: Вы ей нравитесь.
Джейн: У неё хороший вкус.

цитаты из источников: 1, 2, 3

Tuesday, 2 November 2010

Известные режиссеры о своих неосуществленных кинозамыслах (2002)/Famous directors on unrealized projects

Вадим Абдрашитов
У меня — стучу по дереву! — не было замысла, отложенного навсегда по тем или иным причинам. Практически все, что хотел, я снимал.

Георгий Данелия
Интересно, что во ВГИКе для диплома я хотел взять «Русский характер» Алексея Толстого, лет через пятнадцать собрался ставить «Преступление и наказание», потом «Хаджи-Мурата». Но каждый раз что-нибудь мешало мне делать драматические вещи.
И надо сказать, теперь ничуть об этом не жалею! Сама судьба все время распоряжалась так, чтобы я снимал именно то, что снимаю.
Единственное, о чем жалею, — я не экранизировал «12 стульев», как собирался после «Я шагаю по Москве». Остапа должен был играть Владимир Басов. Фильм даже закрепили за мной, но что-то не сложилось, и меня уговорили отложить съемки. И, как часто бывает, со временем к замыслу остываешь, азарт проходит, возвращаться к неосуществленным планам уже не хочется. И через семь лет я отдал свою заявку Гайдаю. Но до сих пор уверен, что молодой Басов сыграл бы блестяще! Он тоже жалел, что не сыграл Бендера. Это мог бы быть очень смешной фильм.

Лев Кулиджанов
Я стал вспоминать, какие из замыслов не удалось осуществить, и вдруг оказалось, что их было очень, очень много! Первый относится к моей совместной работе с Яшей Сегелем. Какой же это был год? Наверное, 1957-й.
Мы написали либретто сценария «Париж, ты помнишь?» — историю любви русской девушки (думали, что ее сыграет Ирина Радченко) и молодого француза, которые познакомились в концлагере, бежали из него с группой других заключенных и в конце концов остались одни.
...И почему-то не особенно жаль, что не снял «Париж», гораздо больше жалею о другом замысле.
После «Отчего дома» я вместе с Будимиром Метальниковым написал что-то вроде сценария, который назывался «Повесть о матери», — историю женщины, счастливой матери двух маленьких детей, которая отвозит их к бабушке в деревню, так как собирается с мужем в отпуск в Крым. Но начинается война, мужа забирают в армию, и она, проводив его, бросается за детьми. Едет на запад, а навстречу ей откатывается Красная Армия. В пути все время что-то происходит: то последний поезд уходит, то еще что-то, и когда наконец она добирается до деревни, то никого не находит — одно пепелище. Все дальнейшее — поиски ребят. Ей помогают люди, мешают разные обстоятельства. Война! И еще нашу героиню мучают видения: стоит ей закрыть глаза, как перед ней возникают картины мирной жизни, ее маленькие дети. Завершается все тем, что в одной из деревень она находит на пожарище двух малышей, бежит к ним и вдруг видит, что это чужие! А девочка уже «узнала» в ней маму и тянется к ней. Мальчик-то все понимает, но не спорит с сестрой. И женщина принимает чужих потерявшихся детей, как своих. Вот такой финал. «Забодали» сценарий еще на студии. Восстала редактура. Видения им страшно не нравились (позже, когда я впервые смотрел «Иваново детство», я невольно вспомнил свою «Повесть о матери»). А тогда редакторы все раскритиковали — то не так, это не так. Фильм не состоялся. И так мне сейчас жаль, что я не поставил его!

А после фильма «Когда деревья были большими» мы с Колей Фигуровским стали обдумывать «Тиля Уленшпигеля».

А знаете, в чем мне уступил Данелия? Я долгие годы не решался ставить «Преступление и наказание». Помог случай. Однажды приехал в Болшево, и первым, кого встретил, был Гия с книгой в руках. Я спросил, что это он читает. «Преступление и наказание». Думаю, не поставить ли мне?«Представляете? «Не поставить ли мне?» А я-то столько лет мечтал о Достоевском! Конечно, тут же стал просить его отказаться и, получив согласие, поехал в Госкино подавать заявку.

Я хотел ставить «Село Степанчиково» со Смоктуновским в роли Фомы Опискина. Подобрал и других актеров, но никак не мог найти такой сюжетный ход, чтобы «выкинуть» племянника, от лица которого идет рассказ. Он мне страшно мешал, я «поворачивал» его и так и сяк — не мог с ним справиться и всё! А потом узнал, что «Село Степанчиково» собирается делать Лариса Шепитько, и, естественно, отступился. Но она почему-то не сняла. Жаль. Так и нет у нас хорошей экранизации «Села».

Игорь Масленников
У меня мало невоплощенных замыслов. Выбрав сценарный материал, литературный первоисточник, я всегда старался добиться, чтобы фильм состоялся. Правда, в те времена, то есть в мои ранние годы это было не так уж трудно.

Александр Митта
У меня нет чувства, что я не поставил главный фильм своей жизни. Наверное, это мой недостаток, но у меня нет той сверхзадачи, которая, как считается, должна быть у серьезного художника...
Я просто люблю свою работу, жизнь в кинематографе мне кажется более яркой, чем за пределами съемочной площадки.
А из нереализованных больше всего жалко сценарий про гениального польского скрипача и композитора XIX века Генриха Венявского. Мне его заказали поляки.

Александр Прошкин
Мой учитель Николай Павлович Акимов однажды сказал: «Хорошо бы написать мемуары, а потом прожить жизнь». Примерно так же выглядит соотношение наших идей и замыслов и реально осуществленных проектов.

Последние несколько лет я имел счастливую возможность работать с выдающимся писателем и кинодраматургом Фридрихом Горенштейном над экранизацией его романа «Под знаком тибетской свастики» — сценарий «Унгерн» закончен почти два года назад. Совсем недавно мастер ушел из жизни, так и не дождавшись кинематографической реализации своего замысла.

Эльдар Рязанов
У меня есть три неосуществленных замысла: «Сирано де Бержерак», «Чонкин» и «Мастер и Маргарита».

Владимир Хотиненко
На самом деле неосуществленных замыслов у меня великое множество. Но ведь никогда нельзя точно сказать, что бы из них вышло, хорошие были бы фильмы или нет. И я, честно говоря, не жалею, что не поставил то, что не поставил. Есть такое понятие — судьба. Значит, не судьба была их снять.

Но есть одна несостоявшаяся картина, которую мне действительно жалко — «Великий поход в Индию» по потрясающему сценарию Валерия Залотухи. Это была вымышленная история, якобы произошедшая в 20-е годы (а заканчивалось действие в наши дни), когда Красная Армия пошла освобождать индийский народ от английских завоевателей. Все было преподнесено как величайшая, тщательно скрываемая тайна XX века, которая должна была быть раcкрыта.

Сценарий победил в Международном конкурсе сценариев.

У нас был совершенно необычный Сталин, необычный Ленин — думаю, что и сейчас, после сокуровской картины, он мог бы быть интересен. Мы придумали целую историю с его двойником и, как будто раскрывая величайшую тайну, утверждали, что на самом деле Ленин сожжен на берегах Ганга, а в мавзолее лежит его двойник. Да у нас еще столько всего было придумано! Позже Залотуха опубликовал свой сценарий как роман. Так что замысел в результате все-таки не пропал. К тому же он живет во мне, я постоянно готов к тому, чтобы начать снимать, он не способен устареть, в нем нет злободневной постперестроечной правды, есть правда художественная. И я продолжаю надеяться, что все как-то нормализуется и я сниму «Великий поход в Индию».

Отрывки; статья целиком
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...