Thursday, 16 December 2010

Лес скорби / Mogari-no Mori / The Mourning Forest (2007)

автор – Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Я тоже умру.
Зашелестят над могилой сухие
Метелки мисканта...
- Ёса Бусон -

Фильм Наоми Кавасэ – дзэнский коан (одной ладони хлопок), своеобразная притча-загадка, на которую нельзя найти логического ответа. Но если предаться созерцательности, отпустить себя по течению этого грустного, неспешного, красивого фильма – он, возможно, станет стимулом для пробуждения...

Лучше всего писать об этом фильме в форме прозрачно-хрупких и грустных хайку, с их исконно японской созерцательностью и поклонением природе... История крайне проста и безыскусна, но глубина психологизма персонажей – поразительна.

Некоторое каннские репортеры писали, что выбор этого фильма на Гран-при стал компромиссом, декларирующим приверженность жюри к искусству, а не коммерции и звездам (хотя и та и другие в Каннах процветают). Другие противоречивые заявления намекают, будто выбор жюри обусловлен тем, что четверо из его девяти основных членов - женщины. Но честно сказать, меня все эти около-призовые подробности интересуют мало. Я рада, что необыкновенное произведение японской режиссера (ж.р.?) было замечено. На мой взгляд, оно стоит самых высоких похвал.

Место действия – родная Нáра (столица Японии в VIII веке) Наоми Кавасэ; места, где она выросла и которые без устали воспевает в своих картинах: «Нара – слово, которое тут же приходит мне в голову при слове «дом». Этого у меня не отнять, даже если постараться. Это часть меня... С одной стороны, можно думать о доме с точки зрения географического расположения. Когда думаю об отъезде из Нары, кажется, что это легко - собраться и физически уехать. Но для меня Нара больше, чем просто место; она присутствует, она реальна, как моя собственная плоть и кровь. Так что моё отношение к Наре совершенно не связано с местом моего физического присутствия там, или моих съемок там. Это Òthere; неотъемлемая часть меня» (из интервью).

Хотя говорить о «действии» применительно к фильму сложно, поскольку как такового его практически нет.

Наоми Кавасэ: Я росла не с родителями, а с бабушкой, со старшим поколением. Поэтому я часто ощущала что-то сродни предзнаменованию, пророчеству, ведь когда это поколение исчезает, с ним исчезает частичка меня.
... Но только после смерти дедушки я поняла, что была к нему очень привязана. Когда человек покидает этот мир, ты яснее ощущаешь связь с этим человеком. Эта идея легла в основу фильма. Когда я нашла слово “mogari,” оказалось, что оно означает и место скорби, и чувство, которое ты испытываешь по отношению к ушедшему.

Как и обещала в своем интервью, Кавасэ сняла эту картину в сотрудничестве с французскими кинопроизводителями. Она написала сценарий, – вернее, эскиз, набросок, с минимумом диалогов и плотной вязью визуальных образов и символов. Вместо звезды на главную роль Кавасэ пригласила 61-летнего дебютанта Сигеки Уда (Shigeki Uda) – владельца книжного магазинчика по соседству, которого знала много лет. Свой выбор режиссер объясняет вполне прозаическими причинами (свободное время, низкая зарплата). Но мне кажется, она немного лукавит – аматор Сигеки оказался потрясающим исполнителем, прекрасно передавшим состояние человека, подтачиваемого старческим слабоумием и многолетним горем утраты.

...Фильм открывают красивые и тревожно-печальные кадры – волнуемые ветром кроны деревьев; сопровождаемая заунывными молитвенными песнопениями и мерными ударами колокольчика похоронная процессия... Зеленые склоны, красный зонтик, белые одежды буддийских монахов...

Лесорубы. Аккуратное затачивание палочек, на которые нанизывают кружочки белой редьки, сверху добавив красный перец (какой-то поминальный ритуал? К сожалению, не смогла разыскать никакой поясняющей информации.)

Медитативный, неспешный темп задан с самого начала. Замечу, что фильм смогут смотреть не все. Рекомендуется японофилам и приверженцам дзен-буддизма. А также всем, кого занимают темы жизни, смерти, старости, одиночества, кого волнует бесконечная красота отнюдь не равнодушной природы, - о чем синтоистам-японцам ведомо лучше других.

В небольшой дом престарелых, расположенный в живописной сельской местности (Нара), поступает работать молодая девушка по имени Мачико (Мачико Оно/Machiko Ono, часто снимающаяся в картинах Кавасэ). Местность нам знакома, – там проходили похороны из начала фильма. Нежные волны, гонимые ветром по рисовым полям. Склоны гор, покрытые почти непроходимым лесом.
Кавасэ: ...мы выстроили декорацию в сельском доме. Консультировались со специалистами, чтобы точно воссоздать детали такого заведения. Старики и старушки вокруг Сигеки – это жители деревни, они очень естественны. Я хотела создать атмосферу, сделать всё как можно достовернее, чтобы все жили в этом пространстве сообща, - а камера просто включалась, и кино снималось, как документальное.
Под чутким руководством Вакако (Макико Ватанабэ/Makiko Watanabe) Мачико знакомится с распорядком этого заведения, а также с его пожилыми обитателями, многих из которых сразил старческий недуг – слабоумие.


Однако живут они дружно. В сопровождении заботливых девушек-сиделок ходят на прогулки по близлежащим роскошнейшей красоты местам (фильм – визуальная песнь славословия родным местам).

Внимание Мачико привлекает один из пожилых пансионеров по имени Сигеки (Сигеки Уда).
В отличие от других стариков, постоянно негромки болтающих о чем-то, он молчит. А когда на лекции, с которой в дом престарелых пришел дзен-буддийский монах, Сигеки задает вопросы – Мачико не сводит с него глаз...

Наоми Кавасэ начинала с кино документального, и её поздние работы сохранили многие его черты. В своей привычной манере Кавасэ снимает небрежно, словно любительской камерой. Диалогов очень мало, они натуральны, словно записаны исподтишка. Беседа обитателей дома престарелых с монахом – едва ли не самая оживленная в фильме.

Кавасэ: На мой взгляд, лучше всего создать обстановку, в которой актер сможет на самом деле почувствовать нечто глубокое, проникновенное. Например, в сцене в доме престарелых, когда буддийский священник говорит о жизни и смерти, я только сказала ему: «Говорите вот об этом», - и всё. Снимая эту сцену, я просила кого-то участвовать в разговоре из-за камеры, говорить что-то, что вызовет реакцию, по-настоящему реалистическую. Я очень внимательно отношусь к созданию обстановки и декораций, которые позволили бы актерам стать непринужденнее, естественнее.

Мачико так же внимательно, как и Сигеки, слушает ответ монаха на вопрос о жизни...

― Я живой?
― Видите ли... У слова «живой» бывает два смысла. Первый означает: «тот, кто ест рис, поддерживает существование». Вот и ответьте мне. Вы же едите рис? Едите, не правда ли? Приправы тоже очень вкусные, вы согласны?
― Да.
― Вот, это очень важно... Но есть и другой смысл. Когда люди говорят: «Я не чувствую, что я живой»; «Я не понимаю, зачем живу». Это, конечно, совсем другое, и еда тут уже ни при чем. Но у слова «жить» так и остается два разных смысла. Вот почему, когда у большинства людей спрашивают: «Ну как, рис едите?» «Да, ― отвечают они, ― ем помаленьку». То есть они ― живут... Хотя, как я и сказал, ощущения жизни при этом не наступает. Ведь тут уже дело не в желудке, а в сердце. Сердце пустеет.
― Пустеет?
― Ну, это, конечно, не значит, что его больше нет. Просто оно... пустое.
― Пустое?

― Именно так. Когда вы сами не можете ответить, живой вы или нет, задумайтесь о втором смысле. Хотите понять, о чем я?.. Мачико-сан! Возьмите его, пожалуйста, за руку... (Она касается безответной руки Сигеки) Ну, как? Чувствуете тепло?... Вам передается энергия ее руки? Значит, вы чувствуете, что живете на свете. Это и есть реальное ощущение жизни... А теперь, сестра, скажите ему что-нибудь ласковое.
― Как вы себя чувствуете, всё в порядке?
― Да...
― Вот! Благодаря вопросу другого человека вы и сами ощутили, что с вами все в порядке. Не так ли?
― Сэнсэй!
― Да, сестра?
― А если человек живет в одиночестве? Как быть?
― А! Это как раз и проблема. Проблема современного общества, в котором человек вынужден жить в одиночку.
― То есть он и хотел бы по-другому, но... никому не может открыться?
― Да.
― И что же ему делать?
― Хм...
(этот диалог в переводе Дм. Коваленина с японского – отсюда)

Вопрос про неумение открыться всю сознательную жизнь мучает саму Наоми Кавасэ.

Кавасэ Наоми: "...образ Сигеки возник из того, что мой дед страдал болезнью Альцгеймера, точно также как Сигеки в фильме. ...мой личный опыт присмотра за дедушкой стал источником, основой характера Сигеки, всей его истории.
...мы провели несколько месяцев в заведении, где заботятся о пожилых людях и пациентах с болезнью Альцгеймера. Так что Сигеки имел возможность наблюдать за тем, как ведут себя такие люди.
По своей природе Сигеки очень чист, он молод сердцем. Живя ли в доме престарелых, блуждая ли по лесу, - он впитывает жизнь на самом искреннем, чистом уровне. Поэтому я была уверена, что роль ему подойдет".

Вскоре нам раскрывается тайна, связывающая двух протагонистов. Сигеки-сан в доме престарелых уже очень давно, и до сих пор его душу иссушает утрата любимой жены, которая умерла 33 года назад.
На занятии каллиграфией Сигеки выводит: Ма-ко. Мачико пишет своё имя, - но рядом сидящий Сигеки сначала шутливо, а потом почти агрессивно вычеркивает средний слог: «Ма-ко». Его ушедшую жену звали Мако...

Холод в сердце проник:
На гребень жены покойной
В спальне я наступил.
- Бусон –
А Мачико, возвращаясь с работы домой, устраивается у скромного домашнего алтаря – фотография мальчика, игрушечные машинки, поминальные свечи...

Недавно её маленький сын погиб – молодая мать выглядит застывшей от горя, с заледеневшей, замершей от боли душой. Муж Мачико жестокосердно обвиняет несчастную женщину в гибели их ребенка: «Зачем ты отпустила его руку?!»

В доме престарелых время течет медленно. Закадровые голоса болтающих о том и сём стариков... О том, что будет после смерти... При этом – кадры лесных красот: ручей, бабочки...

Или об умерших родственниках: Что чувствуешь, когда умирает ребенок? – Не хочу об этом говорить... Я так плакала... Лучше, чтобы я никогда его не приносила в этот мир...
Тут же - болтовня про "а я люблю телевизор"... Мачико слушает, печально склонив голову...
Несмотря на установившийся контакт между ними, подход к не-от-мира-сего-Сигеки внимательная и тихая Мачико находит не сразу... Однажды старик, которому только что являлась его Мако – прелестное облачко воспоминаний, навеянное мелодией, которую он наигрывает на пианино, - даже вытолкал Мачико, не вовремя пришедшую убрать мусор в его комнатке, да так, что девушка ходила потом с забинтованной рукой...

И всё же печальная Мачико сумела разглядеть в Сигеки не только болезнь, но и чистоту, человечность, почти детскую неиспорченность.

Толику приглушенного юмора в фильм вносит Вакако – молодая наставница, которая с удовольствием руководит маленьким приютом для стариков. Это она поведала Мачико универсальный способ избавления от беспокойства: «Здесь нет формальных правил!»
Вакако: Я слишком серьёзна. Всегда стремлюсь всё сделать как можно лучше. А в итоге устаю и раздражаюсь. Однажды мой парень сказал мне: «Знаешь, нет никаких формальных правил». И это меня успокоило.
(здесь и далее перевод диалогов - мой; смотрела фильм в оригинале с англ. субтитрами)

...Сигеки, обняв рюкзак, который отнял у Мачико, яростно отшвырнув её, пристально глядит на покрытую лесами гору... Где-то там похоронена его Мако.

Вакако: Что вам подарить? Чего бы вам хотелось? Скажите, что вы любите. Есть что-то, кроме вашей жены?
Сигеки: Мако.
- Она умерла.
Когда пришло время праздновать день рождения Сигеки, в качестве подарка он попросил об автомобильной прогулке – с Мачико, с которой к тому времени сдружился. Они по-детски гонялись друг за другом, задыхаясь от хохота, между аккуратных зеленых грядок.

Жизнь Сигеки совершила круг («образ круга» - дзэнский символ энсо, начало и конец всего сущего) – старея, он словно вернулся к детскости.

А для Мачико эти неожиданные догонялки – воспоминание об играх с сыном...

Но автопрогулка не заладилась. На извилистой проселочной дороге автомобиль Мачико съехал в кювет.

Помощи найти не удалось, мобильной связи с цивилизацией нет... Вернувшись к машине, где она ненадолго оставила старика, Мачико обнаружила, что в ней никого нет. Она бросается искать неугомонного Сигеки-сан.
Какою свежестью веет
От дыни в каплях росы,
С налипшей землёю.
- Мацуо Басё -

Жаркий и душный летний день. Девушка блуждает вдоль леса, отчаянно выкрикивая имя старика. Он успел уйти довольно далеко. Запыхавшись в новой импровизированной игре в догонялки, они едят арбуз – Сигеки стащил его на бахче, а потом уронил.

Теплая ароматная мякоть. Он кормит измучившуюся Мачико. Подкрепившись арбузной свежестью, Сигеки решительно шагает в лес...
Лес – важный дзэн-буддийский символ. В леса издревле удалялись в поисках себя, ради избавления от маеты сансарного мира.
Если дерево падает в лесу,
Где нет никого, чтобы это услышать, -
Будет ли звук падения?

- Сигеки-сан, куда вы идете? – К Мако.

Он так давно не был в этом лесу... По ошибке находит не ту могилу, спрашивая сам себя: – Мако? Но поднимается неожиданный ветер – деревья встревожено предупреждают: нет.
Ветер коснулся
Дубовой листвы в Нара –
Как священное омовение. Знаю,
Что лето скоро уйдет.
- Фудзивара-но Иэтака (1158-1237) –
Мимоходом Сигеки – в кепке, с рюкзаком, он похож на заблудившегося ребенка, - освобождает из паучьей сети трепещущую бабочку и комментирует: Улетела. Хорошо.
Какой грустный вид!
Бабочки висят
На паутине...
- Масаока Сики -
Хаотичные, непредсказуемые действия Сигеки и фоном к ним обреченно-замороженное спокойствие Мачико, с которым она следует за своим подопечным... Языческое – вернее, синтоистское – поклонение природе.
Наоми Кавасэ: «Сценарий уже был написан, однако после того как мы шаг за шагом погружались в чащу леса, он подвергался постоянным исправлениям. На пути нас поджидало много сюрпризов — то гроза, то шквалистый ветер, то падающие деревья. Все эти случайности вносились в сценарий и дополняли реалистическую атмосферу фильма. В то же время будет правильно заметить, что фильм уже был готов у меня в голове, поэтому я периодически поправляла актеров, если их реакция на сюрпризы природы существенно отличалась от задуманного».

Свой тяжелый рюкзак старик категорически отказывается отдать Мачико: – Это что, так важно? Важнее, чем Вы?
Духота сменяется предгрозовым рокотом. Начинается ливень. Мачико, словно ребенка, прикрывает от капель выбившегося из сил странного старика...
Летние ливни.
Над бурной рекой два домика
Жмутся друг к другу.
- Ёса Бусон -
Несмотря на раскисшую тропку, Сигеки упрямо продолжает идти. Мачико вдруг срывается на истерический крик, не пуская старика перейти ручей. Внезапно сверху с грохотом срывается поток воды. Мачико безудержно рыдает. Что-то поняв, старик возвращается к кричащей девушке...

- Вода реки, текущей непрерывно, не возвращается к истоку, никогда, - произносит он.
Теперь уже он, странноватый житель дома престарелых, жалеет и утешает её, свою заботливую сиделку, – непослушными руками, словно неуклюжими обезьяньими лапами, гладя по голове.

Наступила ночь. Словно в первобытном лесу – эти двое потерянных, терзаемых болью, сидят у костра...

В творении Кавасэ, в этой визуальной поэзии печали, не стоит искать логики, здесь ни к чему рацио. Что ели и пили путники, как смогли развести костер в лесу после ливня, где сушили одежду, почему содержимое рюкзака оказалось неповрежденным проливным дождем – эти практические вопросы здесь задавать нельзя, они как булавка в спинку бабочке (или - попытка прикнопить на стенку солнечный зайчик, как говорилось в любимом фильме советских интеллигентов).

- Мы живые. Мы живые, – как мантру повторяет Мачико, укачивая и согревая промерзшего старика своим нагим телом... В сцене нет ничего эротического – всё происходящее настолько печально и поэтично, что таких ассоциаций не возникает. Сигеки и Мачико – не тела, а заблудшие души, согревающие друг друга в ночном лесу. Кавасэ поясняла эту сцену тем, что люди должны научиться быть добрее, переступая культурные и религиозные барьеры, разделяющие нас.

Рано утром Сигеки является его прелестная Мако – они кружат с беззвучном танце...
Поиск могилы Мако напоминает паломничество к храму, спрятанному где-то в глубинах леса.

Мачико тащит на себе старика и его тяжелый рюкзак, который он наконец решился доверить девушке.
Не из обычных людей
Тот, кого манит
Дерево без цветов.
- Оницура –

Они оба в поиске своих ушедших – и всё в лесу напоминает о них... Крик птицы, падение дерева, могучий высохший лесной исполин – к которому, словно в поисках утешения, приникает Сигеки, и на сухую крону которого, запрокинув голову, со слезами глядит Мачико.

Путники провели в лесу день и ночь и на следующий день Сигеки вышел наконец к крошечной полянке посреди зарослей: Мако. Здесь уже вопрос о том, реальная ли это могила, или плод спутавшейся с памятью фантазии старика – даже не просто неуместен, а кощунственен.

Здесь требуется небольшое отступление. Вскоре после приведенного выше диалога с буддийским монахом (о жизни и смерти), - состоялся другой очень важный разговор.
Монах-буддист: Мако-сан - его жена? Она умерла?
Вакако: Да.
Монах: А давно это случилось? Сколько лет? 33 года, верно? Значит, в этом году исполнится 33 года с тех пор, как она ушла. А если Мако-сан умерла 33 года назад, то в этом году она войдет в мир Будды – навсегда. Через 33 года становишься буддой. Поэтому она больше сюда не вернется. 33 годовщина – памятная дата.

Японские зрители «Леса скорби» сетуют, что зарубежной аудитории будет нелегко постичь всю глубину символизма, уловить нюансы, для японца очевидные. Смена сезонов, невидная глазу суетливых жителей Запада, например, изменение листвы на деревьях – от раннего лета до зрелого... Или ритуал «могари», который в древности связывался со «временными похоронами», подразумевавшими возврат ушедших к своим покинутым на земле близким... Из интерьера дома престарелых действие перемещается в поле (рукотворная природа) – а оттуда в лес (дикая природа). В гармонии с этим горечь, скорбь героев трансформируется – становится более дикой, безудержной, естественной. Актеры великолепно справились со своими ролями.
Так вот, у зрителя-японца нашла потрясающее объяснение:
Согласно верованиям японского буддизма, на 33-й год со дня смерти душа ушедшего уходит в мир Будды, - немного похоже на веру христиан-католиков о переходе души в рай или в ад, после пребывания в чистилище. И значит, супругам грозит расставание – навсегда, если только Сигеки-сан не поторопится умереть до того, как наступить 33-я годовщина ухода его Мако.

Становится понятна цель паломничества; молящий взгляд старика - когда в начале их похода Мачико пыталась восстановить мобильную связь... Ему необходимо найти могилу жены - и он страшится возможных помех.

Сигеки писал ушедшей дневники – каждый год по тетради. Теперь он все их принёс адресату.
А Мачико он отдает аккуратно завернутую в толщу ткани шкатулку.
...Старик отчаянно врезается в толщу влажной земли – Мачико оставляет шкатулку и принимается ему помогать.
Замшелый могильный камень.
Под ним – наяву это или во сне? –
Голос шепчет молитвы.
- Мацуо Басё –

Они ждут какого-нибудь знака, но с неба доносится только гул вертолета.
Их ищут, но для Мачико это уже не важно. Вместо мобильного, который в начале их паломничества она протягивала вверх, в надежде поймать сигнал, - теперь девушка тянет ввысь руки со шкатулкой, из которой по каплям течет прозрачная мелодия боли.
Они заблудились, потеряны в скорбном лесу.

- Мне хорошо, - бормочет Сигеки, уткнувшись в могилу жены. Он так долго шел к ней. Теперь всё, как нужно. Они пришел здесь остаться. А еще он дал очищение Мачико, помог ей пережить катарсис.
- Спасибо. Спасибо... – повторяет девушка.
- Я буду спать... в земле...

...Картина пронизана ощущением единства человека и природы, всё живёт по одним и тем же законам. В дзэн-буддизме природа — нечто неизмеримо более глубокое, чем вода, цветы, камни и деревья. Это некие силы, рождающие и пронизывающие бытие. Даже без всякого символизма: эти силы существуют в конкретном и осязаемом виде. В дзэн мысль не сравнивается с рябью на поверхности воды: рябь на воде и есть мысль, в одном из своих бесчисленных проявлений. «Успокойся — и всё придёт». При желании, в образах Сигеки и Мачико можно прочесть интерпретацию «цветочной проповеди Будды» - без слов и разъяснений показавшего своим ученикам – один-единственный цветок...

Работы Наоми Кавасэ лишь в небольшой степени состоят из вымысла, хотя сама режиссер признаётся, что с самого начала кино-творчества создаёт свою, выдуманную и сокровенную, реальность. В ее основе - скрупулёзные исследования, откровенные повествования и переосмысление собственной жизни и истории своей семьи. Режиссер подчеркивает, что очень важно предварить просмотр «Леса скорби» её документальной короткометражкой «Рождение/Мать», чтобы понять – кто такая автор, откуда она.



Верно, в прежней жизни
Ты сестрой моей была,
Грустная кукушка...
- Исса –
Несмотря на кажущуюся простоту и неброскость, картины Кавасэ трогают до глубины души. Здесь и постоянная память о неизбежности смерти, об умирании родных и любимых людей, и бесконечное восхищение природой – особенно родной Нарой. Япония Кавасэ – поэтична, прозрачна, немного печальна и по-детски искренна. Для японцев печаль - извечная спутница красоты, ведь красота так мимолётна... Это всего лишь напоминание о смерти.

Кавасэ избежала мелодраматизма, обычно присущего изображению пациентов с болезнью Альцгеймера, но не упрекнешь её и в обратном, - в претенциозном минимализме.


«Лес скорби», помимо возвышенно-грустной истории главных героев, это нескончаемое великолепие природы. Мистический лес, где блуждают Мачико и Сигеки, словно отвечает на их скорбь – нашептывая утешительно, печально и сострадательно.

В темной лесной чаще – так и кажется, что с экрана веет прохладной влагой и лесной свежестью, - сильнее ощутима тоска и потерянность этих двух людей. Работа оператора напоминает документальное кино – камера подпрыгивает в такт шагам, скользит за взглядом, запрокидывается, "глядя" вверх, в кроны печальных дерев... Кавасэ словно смешивает тщательно продуманные кадры с небрежными съемками, почти на грани домашнего кино.

Кавасэ в интервью на Каннском фестивале: «Я сделала тот фильм потому, что моя бабушка начинала страдать старческим слабоумием, а сегодня на таких людей смотрят высокомерно и с сожалением, забывая, что подобное может ждать каждого из нас».
«Когда эти двое вступают в лес, он становится им защитой и поддержкой. Он наблюдает за ними, следит и реагирует – иногда мягко, иногда сурово».
«Когда случается что-то грустное, вам не обязательно печалиться или пытаться это побороть. Вместо этого стоит сделать мир лучше – для тех детей, которым еще суждено родиться. Таково моё послание».

Наоми Кавасэ: Самое главное – я люблю кино как посредника, как инструмент для улавливания момента, мгновения, которое происходит именно сейчас.

В традиции самых любимых моих кинорежиссеров, Наоми Кавасэ не даёт решений, не рассказывает слишком много, не ставит зрителя в рамки, но позволяет его душе работать (даже требует этого), воссоздавая – на основе показанной визуальной поэзии – свою индивидуальную историю, находя свои сокровенные ответы, и отблески узнавания в другом - себя. Как драгоценные воспоминания, фильм становится значимее, важнее – с течением времени.
Любящая душа продолжает жить, даже когда разум покидает тело. Вывод банален, прост и мудр, - именно о таком чаще всего забываешь в бессмысленной сансарной суете.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...