Tuesday, 23 November 2010

интервью Фанни Ардан: Белиссима! (журнал Домовой)/ Fanny Ardant, interview (2003)

журнал "Домовой", октябрь 2003
Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/

ВСТРЕЧА БЫЛА НАЗНАЧЕНА В ГРИМЕРКЕ ТЕАТРА ЭДУАРДА VII ЗА ДВА ЧАСА ДО СПЕКТАКЛЯ «САРА БЕРНАР», КОТОРЫЙ ФАННИ В ТОТ ВЕЧЕР ДОЛЖНА БЫЛА ИГРАТЬ НА ПАРУ СО ЗНАМЕНИТЫМ АКТЕРОМ РОБЕРТОМ ХИРШЕМ. НА МАЛЕНЬКОЙ, КРУГЛОЙ, ВЫМОЩЕННОЙ БУЛЫЖНИКОМ ПЛОЩАДИ, КУДА ВЫХОДЯТ ПОДЪЕЗДЫ ТЕАТРА, Я ИЗ СТРАХА ОПОЗДАТЬ ОКАЗАЛАСЬ УЖЕ В ПЯТЬ. БЫЛО ТИХО И БЕЗЛЮДНО. ИЗ ВЫХОДЯЩИХ ВО ДВОР-ПЛОЩАДЬ ОКОН ТЕАТРА НЕ ДОНОСИЛОСЬ НИ ЗВУКА. ИЗРЕДКА ГДЕ-ТО ПОД САМОЙ КРЫШЕЙ ОТКРЫВАЛОСЬ ОКНО, И В ТЕСНОМ ПРОЕМЕ ФРАНЦУЗСКОГО БАЛКОНА ПОКАЗЫВАЛСЯ МУЖЧИНА С СИГАРОЙ, С КАРТИННОЙ ЗАДУМЧИВОСТЬЮ ПУСКАВШИЙ КОЛЬЦА ДЫМА В СЕРОЕ ПАРИЖСКОЕ НЕБО. НАЧАЛСЯ МЕЛКИЙ ДОЖДЬ.
«КОГО ЖДЕТЕ?» — СОЧУВСТВЕННО СПРОСИЛ БАЛКОННЫЙ МУЖЧИНА, ПЕРЕВЕДЯ СВОЙ ВЗОР С ОБЛАКОВ НА ГРЕШНЫЙ ОБРАЗ ЭДУАРДА VII, У КОТОРОГО С СИРОТЛИВОЙ ВОСТОРЖЕННОСТЬЮ МОКЛА Я. «ФАННИ АРДАН», — ТОРЖЕСТВЕННО ПРОВОЗГЛАСИЛА Я, МГНОВЕННО ОЦЕНИВ АКУСТИКУ ПРОСТРАНСТВА. «О БЕЛЛИССИМА!» — ГРОМКО ОТРЕАГИРОВАЛ МУЖЧИНА...

ТЕКСТ МАРИЯ ВАРДЕНГА

Дождь тем временем все не кончался, и мне— ввиду отсутствия зонта— пришлось зайти в магазин напротив, где я начала методично разбирать синтетический трикотаж на стенде у окна. Вопиюще-фиолетовые майки были разложены ровнехонько напротив входа в театр. Я воодушевленно принялась копаться в них, рассчитывая таким образом переждать дождик, как вдруг в соседнюю зеленую синтетическую кучу стремительно опустилась чья-то изумительно тонкая, украшенная перстнями рука. Будто чайка в болото, грустно подумала я про руку и продолжила свое занятие. Рука задумчиво опробовала выделку материи и растерянно замерла, не в силах справиться с откровенностью ее демократизма. Как добро от зла отделяет, раздраженно подумала я про руку (которая в это время презрительно оттолкнула шершавую материю прочь). Нечего с такими перстнями посещать такие магазины, подумала я про руку дальше и обернулась, чтобы разглядеть ее владелицу.

Лица я не увидела — оно было прикрыто огромными полями странной, подчеркнуто несовременной шляпы с черной вуалью и массивными, круглой формы, темными очками. Но узнала его сразу. Это была единственная женщина в мире, способная рыться в куче тряпья с высоким напряжением мойры, прядущей нить судьбы. Наши взгляды встретились. «Мадам, — виноватым шепотом зачем-то сказала я, — это вы со мной встречаетесь через полчаса в театре».
Под вуалью дернулись ресницы. Указательный палец с перстнем взмыл к губам. «Тсс, — тем же шепотом промолвила она. — Я прошу вас. Я умоляю. Эти полчаса я беседую с собой...»

БРАВО

Через полчаса я входила в заставленную цветами персональную гримерку мадам Ардан. В полутемной, дышащей духами и туманами комнате играла тихая фортепьянная музыка. Она сидела в кресле перед зеркалом.
Ей никак нельзя было дать больше 35. Она была тонка, легка и стремительна. «Вы ведь поняли меня, — сказала она вместо приветствия, вскидывая тонкие руки мне навстречу, — вы ведь простили...»
И улыбнулась ртом, сводящим мужчин с ума.

— Это у вас Кисин играет? — вместо ответа спросила я, желая хотя бы вначале снизить накал страстей.
— Боже! — мгновенно воскликнула она, обвивая пальцами божественную шею. — Боже, вы его узнали!..

— Я эту запись знаю хорошо. Я тоже ее часто слушаю.
— А я, вы знаете, обожаю русскую музыку. И русскую литературу.

— Я тоже. Я, Фанни, патриотка.
— Боже! Боже, вы патриотка! Как это прекрасно. Так должно быть. Разумеется. Разумеется! Потому что, несмотря на весь этот ужас, Россию сделала революция. Революция и ленинизм. Всю эту формацию странных, прекрасных, несгибаемых людей...

— Терпеливых людей, я бы сказала. Я, вы знаете, свято убеждена, что у нас самые прекрасные в мире люди. Потому что, по моему глубокому убеждению, ни один народ в мире не сумел бы сохранить такую способность к состраданию в условиях, в которых живет большая часть России.
— Да, я понимаю. Я думаю, тут, безусловно, сыграло роль христианство. Безусловно. Коммунизм невозможен был бы в нехристианской стране. Я думала об этом. И христианство дало России определенную способность к сопротивлению. Потому что сохранение духовной культуры способно очеловечивать человека в самых зверских условиях. О да. Смотрите, в России искусственным образом насадили такое презрение к быту, ко всему материальному. Но вместо озлобления это дало неожиданные плоды. Плоды духа... Дух закаляется в условиях несвободы. Это так... Вы знаете, я часто думаю о том, что вся эта западная идея свободы личности чаще служит всего лишь оправданием духовному сну. Нас не трогают— и мы себя не трогаем. Да-да... Я, вы знаете, всю жизнь люблю Восток. И не люблю Запад. Я никогда не любила Америку. Но меня всегда всегда восхищало пространство, как говорил генерал де Голль, «от Атлантики до Урала». Для меня Россия — Европа, вся Россия, до Урала. Может быть, это немного романтичный взгляд, потому что я влюблена в вашу литературу, в вашу философию, в вашу музыку... Это то, на чем я выросла. Все ценности моей юности — это максималистские ценности вашей великой литературы... Князь Андрей. Пьер... О, русские— последние максималисты на этой земле.

— Я не удивлюсь, если вы скажете, что сейчас читаете что-нибудь по-русски...
— Нет. Я сейчас читаю очень интересную книгу Эрика Шмидта. Называется «Евангелие от Пилата». Эрик Шмидт сделал адаптацию сегодняшней пьесы о Саре Бернар... Это не религиозный дискурс. Это интеллектуальный дискурс. Но это потрясающе (вдыхает носом воздух) сильно. Потому что ты — вне зависимости от того, католик ты, или православный, или иудей, — благодаря этому понимаешь всю экстраординарность личности Христа. Меня это ужасно интересует: такой... материалистический взгляд на христианство, делающий его еще более глубоким.

(О, эти переливы голоса — от глухого, низкого до летящего, умоляющего, от хрипа до трелей, от шепота до вскрика... Эта женщина создана, чтобы соблазнять. Она соблазняет все попадающееся на ее пути — зрителей, стулья, театральные шторы, зеркало, шкаф... Она не дышит — она придыхает. Она не говорит — она заговаривает, заканчивая обычные фразы совершенно так, как заканчивают сценический монолог— с интонацией, ждущей аплодисментов.)

— Можно я начну с банального вопроса? Вот скажите: вы сегодня вечером будете играть Сару Бернар. Насколько ее жизненная драма — драма сильной личности — близка вам по-человечески?
— Хм. Надо всегда делать скидку, когда говорят слово «сильная женщина». Вид силы — способность не плакать, никогда не жаловаться, всегда продолжать идти несмотря ни на что. Все это ни в коей мере не свидетельствует о вашей действительной силе, а всего лишь говорит о ваших попытках бороться с нашей природной слабостью. О, никогда не следует принимать сильную женщину за сильную женщину! Женщина — она всегда раба созданного ею образа. И это трясина, в которой ты гибнешь. Это драма. Потому что в образе силы ты безмерно одинока. Ты одинока под этой маской. Потому что ты никогда не можешь...

— ...разделить свою жизнь ни с кем?
— Да. Потому что сильную женщину считают обычно женщиной самодостаточной и, соответственно, противоестественной и противозаконной... Но я бы сказала, что Сара Бернар была очень мужественной в ином смысле. У нее было много мужества показывать миру силу, которой она была лишена.

— А вам самой легко являть миру чувства, незнакомые вам в реальности?
— Хм. У меня много воображения... Но я должна (хрипло), я должна кого-то любить. Я должна любить, чтобы играть. Я могу любить характер, я могу любить события, совершенно мне лично странные, чужие. Любить их, как собака любит человечий голос. Они входят внутрь меня, и я становлюсь способной любить убийцу. Поняв мотив его жизни. Разгадав его... Человека (втягивает носом воздух) надо осязать и обонять. Чувствовать темный запах его боли и его греха... (обворожительная улыбка). Потому что, по сути, творцу любить приходится именно грехи того, в кого он перевоплощается. Это очень видно на примере персонажей Достоевского, который обожает своих героев. Благодаря его любви читатель обожает не только Мышкина, которого любить предельно легко, но и Рогожина, которого полюбить трудно...

— Да, я Рогожина совсем не люблю. Я ему сочувствую, сострадаю, но любить...
— А я люблю (хрипло). Я люблю все, что ведет к саморазрушению. Всех, кто на него осмеливается.

— Это любовь, идущая от ощущения родства души?
— Да (просто). Потому что по природе я в общем пессимистка. Я от природы человек — не знаю, поймете ли вы это, — черных мыслей (обворожительная улыбка). Но это не мешает мне быть очень энергичной. Так что я действенный пессимист.

— Который просто часто плачет?
— О нет! Нет. Слезы — это драгоценности. Слезами можно повернуть отношения. Вернуть любовь. Зародить любовь. Это... (Улыбка.) Это бриллианты, которые не следует часто использовать...

БРАВО!

— Скажите, вы видели пример абсолютно счастливой любви в реальной жизни?
— Да. Это были мои родители. Мои родители обожали друг друга всю жизнь. Поэтому я выросла в наследии огромной, истинной, взаимной любви мужчины и женщины. Дедушка с бабушкой, к примеру, были двоюродными братом и сестрой. Им пришлось просить разрешения на свадьбу у римского папы... А мама после смерти отца надела на себя траур и не сняла его до конца жизни. Ей тогда не было и 50 лет, но для нее все было кончено.

— А говорят, дети повторяют семейную историю родителей...
— Да. Но смотрите. Я, наоборот, никогда не была замужем. Именно потому, что я не представляла себе брака, даже близко сопоставимого с браком моих родителей.

— Вы имеете в виду, что вы никогда не получали церковного благословения своих отношений?
— Я не получала никаких бумаг, удостоверяющих мои отношения. В том числе бумаг из мэрии. Я не хочу выходить замуж в мэрии и разводиться в суде. Я не хочу, чтобы кто-нибудь имел отношение к моим отношениям... В моей жизни всякое было. Было много любви. Были страшные разрывы. Но к святому слову «брак» это отношения не имело. Потому что брак — это отношения, в которых разрыв невозможен... Это сотворение мира, которое не поворачивается вспять.

— Тогда я задам банальный вопрос о противоречии природы актрисы и природы женщины. К примеру, женщины-матери.
— Это не ментальное противоречие. Это временнóе противоречие. Потому что театр, кино— все это, если работаешь всерьез, требует полного отключения от материальных вещей... Но дух матери, сердце матери никогда не входит в противоречие с профессией актрисы. Это сама жизнь— жизнь в ее противоречивости. Тебе предложили роль. И ты на три-четыре месяца вообще забыла о том, что ты мать. Ты можешь играть на сцене женщину, ненавидящую детей. Но это ни в коей мере не трогает твоих собственных материнских чувств. Внутри у меня нет противоречия... Мне кажется, это чудовищное клише— считать актрису женщиной доступной, с десятками мужчин у ног, виски и шампанским в ночи... Это все не так. Потому что актриса— это существо, возникающее из небытия в момент, когда в зале гасится свет. В зале гаснет свет, на сцене свет загорается — и вот в этот момент она здесь. Она здесь, она там, она умирает, она погибает, рождается, а потом включают свет, раздаются аплодисменты — и ее больше нет. Перед вами стоит усталая женщина, думающая про ужин для детей. Такая же женщина, как все женщины, сидящие в зале. Женщина со своей историей несчастья, историей радости, историей любви, предательства, страхом старости...

— Фанни, я не могу поверить, что в вашей жизни были истории несчастной любви. Я не могу этого представить.
— Но они были! О да! Я переживала это, и поэтому я каждый день благодарю Бога, что я актриса. Да-да. Потому что... Ну это трудно, может быть, понять... Несчастная любовь — это как кинжал, который вонзили в твое сердце. И он болит утром, когда ты встаешь, вечером, когда ты ложишься. У тебя болит тело. Болит живот. Ты ни на секунду не можешь от этого отключиться... И вдруг тебя зовут сниматься. Или играть. А ты актриса, а единственное свойство актрисы — это свойство быть поставленной, играть. И вот театр или кино дают тебе фантастический шанс на два часа все это забыть. Забыть это невозможно. Но возможно переселиться в другого, кто не знает твоей боли. И это упоительно...

— Фанни, а вы помните момент, когда вы поняли, что вы актриса?
— Это было в юности. Я много ходила в лирическую оперу. Это было как сумасшествие. Как наваждение. Я (втягивает воздух носом) это чувствовала на уровне запаха. Театр — это был запах моей судьбы. И, когда я его вдыхала, я начинала дрожать... Я росла в очень правильной семье. Очень упорядоченной, очень успешной, очень буржуазной. Но я всегда знала, что однажды я окажусь по другую сторону баррикад. Я не хотела драться. Но я хотела быть на сцене. Я помню, как я читала «Свадьбу Фигаро» и говорила братьям, что когда-нибудь непременно сыграю графиню... Потом я однажды сказала о своей мечте родителям. Мама сочла это капризом. Ответила, что нужно сначала окончить университет, получить нормальную специальность... И тогда, поскольку я обожала своих родителей, я пошла в университет. И закончила факультет политологии.
Да, потому что это был единственный факультет, на котором надо было учиться три года. Все остальные специальности длились четыре-пять-шесть лет. И я решила: раз я люблю родителей, я должна это сделать. Через три года я принесла им диплом. Сказала: вот, это я сделала для вас. А теперь я пошла в театр. И ушла...
Я чудовищно трудно начинала. Меня преследовали неудачи. Родители постоянно мне говорили: Фанни, ты родилась в обеспеченной семье, ты не можешь жить вот так — такой бедной, полной лишений, нищей жизнью... Но я смеялась в ответ. Я говорила: неужели вы не видите, что мне безразлично все, что связано с вещами? Что я добровольно иду на жизнь, в которой нет ничего материального, в которой ты каждый день не знаешь, хватит ли тебе на обед, выпадет орел или решка... Я знала, что я выдержу. Я чувствовала себя сильной, потому что за мной было мое «я». Я ощущала себя сильной силой своего сумасшествия, если хотите... Потом мама начала переживать, что я не выхожу замуж. Она говорила: Фанни, ты должна выйти замуж за человека нашего круга, который возьмет на себя заботы о тебе, обеспечит тебе и твоим детям хороший дом, нормальный доход... И я опять хохотала. Боже мой! Дом. Доход. Стабильность (свистит)...

— Вы хотите сказать, что не боялись остаться в одиночестве?
— Нет!

— Ни разу в жизни?
— Никогда! Я вообще никогда ничего не боялась. Просто я всегда представляю себе худший вариант, чтобы смириться со своим страхом. О, страху меня не взять! (Пауза.) Даже когда уходили, умирали любимые мной люди — нет, я не боялась смерти. Потому что на верху блаженства, как и внизу страдания, я своя. Я привыкла. Это как игра в покер с судьбой. Судьба говорит тебе: «Ты хочешь играть?» Ты отвечаешь: «Да». Тебе говорят: «Ты знаешь, что можно выиграть, а можно и проиграть?» — «Да-да». — «Так ты вступаешь в игру?» И ты, дрожа, отвечаешь на ее вызов: «Да». Тогда судьба говорит тебе: «Вперед». И дальше вся игра зависит исключительно от того, сумеешь ли ты побороть дрожь в коленках... Когда я вошла в мир театра, это была та же игра. Я знала, что это очень трудный мир. Мир со своими законами и правилами. Мир очень жестокий. Мир, где легко впасть в отчаяние. Мир, где требуется по-сумасшедшему желать выбиться. Мир, где ты будешь беден, презираем, неудачлив. Но я приняла вызов— и я должна была не подвести себя...
Да, я очень трудно начинала. Но вот мы говорили о трудностях, которые укрепляют страну. Молодость, прошедшая через серьезные испытания, — это тоже что-то, что укрепляет. Потому что потом ты все воспринимаешь как чудо...

— А можно спросить, что вы себе купили на первые серьезные деньги?
— Маленькое черное платье от Chanel. Очень красивое. Я так долго ходила мимо этой витрины, я так долго о нем мечтала... Нет-нет, все эти испытания были очень правильными. Очень нужными. Когда у меня не было денег, я играла Расина, Клоделя, Ростана и была так наполнена внутри — наполнена всем тем, что играла, — что я не страдала. Конечно, мне хотелось иногда поехать на такси. Но это было просто легкое сожаление, не более того... Я жила не здесь. Я жила на сцене...

БРАВИССИМО!

— Фанни, расскажите мне о своих детях,
— У меня трое дочерей. Старшей 26, потом 19 и 13. Старшая занимается живописью. Вторая учится на криминалиста. А та, которой 13 лет (вздох), вот она... играет на рояле. Я своей 13-летней дочке все время говорю: в конце концов, ты с Шопеном и Дебюсси всегда сможешь заработать на жизнь потрясающе приятным образом. Ты сможешь играть Баха и этим зарабатывать деньги. Понимаете? Играть на рояле — это же все равно что работать на земле птицей.
— На третий раз вы, видимо, счастливы выбором...
— Да (улыбка). Я всегда говорила, что должна научить детей двум вещам. Научить их читать и научить играть на рояле. Все остальное человек делает сам... С первыми двумя не вышло. Они музыку бросили. А третья— самая одаренная. С ней я сказала: все. Больше не могу. Буду деспотом, тираном. Но она должна стать музыкантом.

— А вы тираничная мать?
— Да. Мать должна быть немножко тираничной. Дети никогда не учатся хорошо сами по себе. Они хорошо учатся потому, что мама их похвалила или поругала за плохие отметки. А с музыкой и с чтением тем более, потому что это работа. Ребенок говорит тебе: мама, не хочу читать, хочу телевизор смотреть. Мам, не хочу Шопеном заниматься на рояле, хочу жуткую музыку по радио слушать. Потому что Шопен и Дебюсси требуют внутренней работы, а телевизор ничего не требует. И ты вынуждена давить. Давить во благо...

— Знаете, в России был знаменитый педагог по музыке. Столярский. Когда мамы приводили к нему детей, он внимательно прослушивал ребенка, а потом всегда спрашивал; детка, ты хочешь стать скрипачом? Нет? А мама хочет? Ну раз хочет, ты, детка, будешь музыкантом...
— Это абсолютная правда! Вы знаете, что, когда Наполеон набирал офицеров, он всегда просил привести их матерей. Он не брал офицеров, с матерями которых он не мог познакомиться... Потрясающе, правда? А музыка— это ведь самое ответственное дело на земле. Музыка— это проводник духа. Она все открывает. Она всему тебя открывает... Я говорю о любых музыкантах, оркестрантах в том числе... У меня, знаете, было потрясение. Меня однажды пригласили в Венеции читать текст на музыку Берлиоза. И я должна была находиться в оркестровой яме. Это был первый раз, когда я видела дирижера с другой стороны. И я потрясена. Потому что я увидела, как музыканты ставят на партитуру Берлиоза спортивную газету. И читают, пока они не играют... Вы понимаете? Я была потрясена! Потратить жизнь, чтобы получить право играть, — и потом, в минуту, когда ты участвуешь в чем-то главном, в чем-то, что составляет смысл твоего существования, читать спортивную газету...

— Скажите, а необходимость быть тираничной как влияла на ваши отношения с детьми? Я, например, была в ужасе, когда убедилась, что невозможно воспитывать ребенка не оказывая на него сильного давления.
— Знаете, у меня был потрясающий отец. Человек фантастически духовный, образованный, свободный, абсолютно независимый в оценках. И была невозможно авторитарная мать. Когда я была подростком, она ничего не могла со мной сделать, потому что со мной невозможно было говорить с позиции силы. Я, вы знаете, я же никогда не выходила замуж. Официально. Я никогда не представила маме своего мужа. Потому что я не хотела, чтобы она вмешивалась в мою жизнь. В меня... А отец был воплощенной интеллигентностью. Мама тоже была интеллигентным человеком, но таким, знаете, прагматично интеллигентным... И мой отец умер очень молодым. Неожиданно. Это был удар, потому что в нем мы видели именно материнское начало. Он был олицетворением тепла, любви, ласки, дома — даже для моей матери... Мама осталась одна. Потом прошло время, и она умерла. И тогда вещи, которые были скрыты от меня, вдруг стали явственны. Очевидны. Выяснилось, что я ее обожала. Выяснилось, что ее авторитарность, вызывавшая во мне такое отторжение, была очень уважительной по отношению ко мне. Выяснилось, что она никогда не разрушала меня. Она давила, но не разрушала... Например, я, вы знаете, страшная врушка. Я очень много лгу. Именно потому, что моя мать видела меня насквозь. Мы с ней были как Раскольников и Порфирий Петрович. Она ставила вопрос, я избегала ответа, она через три дня говорила мне все сама.
— Скажите, а вы бы испугались, если б ваши дочери выбрали профессию актрисы?
— Каждая мать боится этого. Потому что актер — это... Это такая гипотетическая жизнь. Как и жизнь любого творческого человека— писателя, поэта, композитора... А каждая мать хочет, чтобы ее дочь избежала боли, унижений, страданий. Чтобы она жила стабильной, спокойной жизнью...

— Да, моя мама приходила в ужас от моего желания уйти в театр.
— И правильно делала. Представьте: я, к примеру, считаю, что актриса — это самая лучшая профессия в мире. Но я никогда бы не потакала своим дочерям в желании стать актрисами. Потому что это профессия, которая рождается только в тебе и только вопреки всему. Раз вы сдались, это не ваше дело. Ребенка нельзя ни к чему подталкивать. Он должен пробиваться в свое будущее, в свое «я» с тем же усилием, с которым он пробивает себе дорогу на свет из твоей утробы. Тем более актерство — это что-то очень темное.
Ты никогда, ни одному профессору, никакому родственнику не можешь сказать, почему ты хочешь стать актрисой. Нет причин. Все причины, которые ты можешь привести, — все ложь. Потому что это какое-то очень темное, очень темное желание. А все, что темно, все глубоко. Потому что это подсознание. Был на эту тему потрясающий фильм Висконти «Беллиссима». С Анной Маньяни...

— Фанни, можно спросить: вы молитесь?
— Да. Я засыпаю с молитвой на устах. А просыпаться я не умею. Для меня это самый ужасный момент— просыпаться. Я сразу иду в душ, там я стою по полчаса, и только после этого я человек.

БИС!

— Можно я вас спрошу под конец: когда вы были бедны, вы когда-нибудь готовили себе сами еду? Вы вообще что-нибудь любите делать руками? Ну что-нибудь такое невыносимо материальное, вроде...
— О нет, я ненавижу все это. Я это все ненавижу. Я только могу стирать. Потому что, когда ты стираешь, вода шумит, руки шевелятся, и происходит какой-то такой необычный контакт с реальностью, в ходе которой грязная реальность становится чистой. И меня это радует... Еще я люблю разбирать свою библиотеку. А покупки, пылесосы, готовка — о, это ужас! Вообще домашняя работа... Пф...

— А ваш дом — он где? По какому принципу вы выбирали себе квартиру?
— Очень просто. В зависимости от того, что я буду видеть из окна. Я выбрала квартиру с окнами в сад. Это рядом с Трокадеро — Пале де Шайо. Там деревья перед окнами. Я купила огромное зеркало и повесила его прямо напротив окна. Поэтому, когда я смотрела в окно, я видела деревья, а когда поворачивалась, видела их отражения... И, представляете, недавно деревья начали рубить. Там делают газон. Каждый год срубают по одному дереву. Ужасно. Невозможно смотреть, как они умирают. Это все равно что видеть, как падают замертво твои друзья... Вы знаете, я поняла недавно, что, когда срубят последнее, я уйду...

— Переедете?
— Нет. Уйду. Уйду. Насовсем.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...