Tuesday, 22 June 2010

Кшиштоф Песевич: Мои сценарии всегда дают надежду /Krzysztof Piesiewicz, interview (2010)

Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/

От автора блога: Кшиштоф Песевич (род. в 1945 году). Польский юрист, политический деятель и сценарист. Автор сценариев к фильмам Кшиштофа Кесьлевского «Без конца», «Декалог», «Короткий фильм о любви», «Короткий фильм об убийстве», «Двойная жизнь Вероники», «Три цвета: Синий, Белый, Красный».
Я позволила себе отредактировать текст интервью.

— Что общего между фильмами, к которым вы писали сценарии? Как возникли циклы «Три цвета», «Ад», «Рай», «Чистилище»? «Декалог»?

К. Песевич: Причины, различия и сходства между этими работами внутри меня — я хотел показать при помощи движущихся картинок психологические аспекты взаимоотношений архетипа и современного человека.

Этот принцип лежит в основе «Декалога» и в основе трилогии «Ад», «Рай», «Чистилище». Для меня важно показать, что здесь и сейчас человеку трудно без этих десяти заповедей и без этих трех понятий — настолько глубоко они укоренились в нашем сознании.

Величайшее откровение в том, что десять предписаний Десяти заповедей подтверждаются современными эмпирическими исследованиями, которые наглядно демонстрируют, что если человек следует по крайней мере некоторым из них, ему, наверное, будет легче жить на планете Земля. Кроме того, для нас противоречие заключается в вере и в существовании в гармонии с верой. Сегодня религиозность чаще всего выливается в поверхностность, показную набожность. Мне кажется, те, кто громче всех кричит о своей истовой вере, в жизни действуют так, словно Бога и нет. В Польше часто можно наблюдать, как вера воплощает коллективный характер социальных отношений, а не тихие беседы с Непознаваемым. Люди забывают о том, что на самом деле вера – это интимный, глубокий внутренний разговор, в котором ты говоришь: «Я существую и Ты существуешь, и это чудо».

Незадолго до смерти Эйнштейн писал своему другу, что тот, кто не верит в существование великой тайны, должен перестать заниматься наукой. Это его удивительное высказывание свидетельствует о том, что стало более чем когда-либо понятно сегодня: нет никакого противоречия между наукой и верой. Мы так и не нашли ответа на основной вопрос: что это за всеобъемлющее, бесконечное пространство и маленький, красивый синий шар, который как Ноев ковчег плывёт в темных водах океана? Поэтому я стараюсь каждый раз найти способ ненавязчиво подчеркнуть своё неприятие апелляции к религиозным системам в политике и власти; потому что вера – это глубинный, живой, личный опыт. Во всём, что я пишу, отражаются очень личные проблемы.

Я всегда хотел писать правдоподобные сценарии — не только ситуативные, но имеющие за собой абсолютно понятный психологический рисунок. Я никогда не собирался и не буду и в дальнейшем заниматься богословскими толкованиями, на то найдутся другие. Но для меня всегда было важно иметь возможность описать отношение людей к этим вопросам здесь и сейчас, и при этом не ограничиваясь Польшей и польским пространством. За моими сценариями всегда стоят социальные и политические вопросы. Я убежден, что совокупность наших отношений, лучше или хуже, но формирует пространство, в котором мы живем, и определяет, называем ли мы это пространство хорошим или плохим.

Мир, в котором нет сочувствия, не может быть хорошим. Не только Адольф Гитлер несёт ответственность за чудовищные преступления — основная ответственность лежит на тех, кто в то время безумия видел Гитлера в себе и позволил ему действовать. Тоталитарная система может существовать, потому что люди в своём самодовольстве считают, что, отвергая человеческое достоинство и гордость, можно создать дивный новый мир. Все мои сценарии описывают этот мир «в капле воды».

Для меня как для сценариста «Декалог» — не список из десяти грехов, не руководство к праведной жизни, но как бы десять предложений: попробуйте, у вас может получиться. Их феномен заключается в том, что эти десять предложений переданы нам Моисеем, а ему, в свою очередь, их дал Бог. Но для других та же мудрость может быть показана на опыте людей, живущих в течение определенного времени в определенном месте. Одно можно сказать наверняка: то, что я пишу, не имеет ничего общего с коммунизмом, фашизмом, свободами, демократией. Для меня существует только человек со своими уникальными и неотъемлемыми достоинствами. То, что в любую эпоху найдётся кто-то, кто считает, что он большой и ему видней, — другой вопрос.

Тоталитарный режим начинается с того, что появляется фигура и провозглашает свою идеологию: вы — малая часть машины, которая должна построить рай на земле, и вы должны принести в жертву всё, что у вас есть, потому что мне видней. Это выливается в страдания, крики и миллионы могил. Поэтому самый важный образ для меня — тёплый дом, улыбающиеся люди в нём, я протягиваю им руку, понимая, что каждый страдает так же, как я и просто хочет быть счастливым. Если я счастлив и понимаю это, то мои поступки не могут быть продиктованы исключительно капризами моего «Я». Поэтому я решил, что мы можем показать важность этих архетипических заповедей, которые существуют независимо от религиозной системы, описать их на примере обычных историй из жизни обычных людей, придавая им тем самым психологическую достоверность. Именно поэтому мы с Кесьлевским постарались избежать в этих десяти киноновеллах радикальных элементов польской действительности того времени. Мы старались, не обманывая пространство съёмки, показать психологическую универсальность наших историй. Я думаю, что нам это удалось. Эти десять коротких фильмов воспринимаются одинаково напряжённо и близко в Южной Америке, Азии, Европе и Африке, хотя я не могу никак объяснить этот феномен для себя. Не так давно мне рассказали, что «Декалог» продается сотнями тысяч копий по всему миру. И новые поколения тоже возвращаются к нашим десяти историям. Может быть, потому, что мы постарались избежать всякого осуждения. Только отношения. Только описание мотивов человеческого поведения. Кстати, по похожей схеме мы действовали и в фильме, который был снят сразу после «Декалога» — «Двойная жизнь Вероники».

Может быть, интерес к этим фильмам обусловлен тем, что вместо того чтобы объявлять себя носителями какого-то великого знания, мы, авторы, признаёмся, что сами ничего не знаем наверняка.

— Кто из ваших героев вам ближе всего?

К. Песевич: Это вопрос субъективный. Дело не в моей оценке художественных достоинств, а в настроении. Если мне захочется пересмотреть «Декалог», то скорее всего я обращусь к десятому фильму. Мне близок такой метод рассказа, как в десятой части «Декалога» — «Не возжелай добра ближнего своего» или в «Три цвета: Белый». Сложнее всего говорить о человеческих радостях, горестях, и надеждах так, как об этом говорили Чаплин или Феллини. Для меня это абсолютные мастера. Прежде всего в их фильмах есть огромное приятие человеческой слабости, они полны огромной любовью к людям.

— По Вашим фильмам получается, что в каждом из нас обитает Бог…

К. Песевич: Да, но это не значит, что все должны немедленно обратиться к Богу. Есть верующие, ищущие, неверующие и разочаровавшиеся. Мы все одинаковы, и все должны иметь шанс прожить счастливую жизнь. Это единственный способ добиться мира и гармонии. Это трудно, но возможно. К сожалению, очень часто люди создают вокруг себя ситуации, усложняющие жизнь других людей, когда становится всё сложнее проявить добрые качества.

— Вам больше нравится описывать темные стороны человеческой природы?

К. Песевич: Нет, вряд ли можно так сказать. Хотя я не могу избежать темной стороны человеческой натуры, так как прежде всего для меня важна достоверность происходящего, а в любом из нас есть и тёмное начало.
Но я стараюсь всегда дать своим героям шанс. И я думаю, что любой художник, писатель, режиссёр не должен отбирать этот шанс у тех, к кому обращена его работа.
Путь нигилизма, отрицания всего — для меня отрицает и самое творчество. Это как бы постоянный отказ художника бороться за светлое начало. Я думаю, что творец должен понимать это внутри себя. Кто-то сказал на похоронах Кесьлевского: либо вера, либо отчаяние.

— Во многих Ваших работах центральное место занимают женщины. Почему вы так внимательно рисуете женские портреты?

К. Песевич: На то есть ряд причин. Женщины очаровывают меня своим поведением, манерой подачи себя, отношениями, предпочтениями, чувствами, страстями, материнством. Я думаю, что усиление позиции женщины в современном мире — инстинктивный шаг в борьбе за будущее. По своей природе женщина даёт человечеству большую надежду на выживание, на, говоря аллегорически, воскрешение. Главное — суметь выпестовать, вырастить, развить, научить уважать эту разность. Героини моих сценариев — эмансипированные, красивые, женственные, энергичные, готовые сражаться за то, что для них важно, идущие к тому, что действительно имеет значение в этой жизни. Наверное, они обладают огромной силой сопереживания.

Когда я хочу рассказать историю человека, который сражается против современного мира, так, чтобы она звучала достоверно, я выбираю молодую женщину или юношу, которые ещё не обучены правилам современных социальных, политических, маркетинговых игр.
Для автора женщина — идеальный материал для воплощения идей, которые «носятся в воздухе». А еще мне очень повезло, что моих героинь играли выдающиеся актрисы: Кейт Бланшетт, Жюльетт Бинош, Ирэн Жакоб, Кинга Прейс, Гражина Шаполовска.

— Вы юрист, но пишете сценарии, а теперь и занимаетесь политикой. Это Кесьлевский разглядел в Вас художника?

К. Песевич: Именно так. После двух-трех встреч он спросил у меня, не хотел бы я стать артистом, — и рассмеялся. Этот смех не был случаен — у слова «артист» всегда ироничный подтекст.

Мы встретились в трудное время — в январе 1982 года. В Польше было введено военное положение, и никто из нас не знал, что будет завтра, что с нами сделают, тем более с такими «свободными мыслителями», как Кесьлевский или я. На улицах были танки… Надо признать, что в момент нашей встречи Кшиштоф был в ужасном настроении. Он только что закончил работу над фильмом «Случай», но достаточно было оглянуться и посмотреть по сторонам, чтобы убедиться, что картина никогда не выйдет на экран.

Нашу встречу устроила общая знакомая, известная писательница Ханна Краль. Честно говоря, не знаю, почему ей пришло в голову нас познакомить. Я в те дни был молодым, очень увлечённым и многообещающим адвокатом. Вёл много дел — защищал людей, которые впоследствии, после 1989 года, заложили основы свободного демократического польского государства, защищал интеллигенцию и рабочих, лидеров антисоветского движения — тех, кто раздавал листовки и печатал в подвале информационные бюллетени. И несмотря на всё, я был полон надежд и веры в светлое будущее. Кшиштоф, когда я с ним познакомился, был довольно грустным человеком, я не видел в нём особого оптимизма. Оптимизм появился у него позже, но это уже не относится к делу. Наша первая трехминутная встреча растянулась на три часа и переросла в ежедневные беседы вплоть до его смерти в 1996 году.

На первый взгляд Кесьлевский был похож на научного работника — предельная сконцентрированность, учеба в хорошем университете… организованность, пунктуальность, практичность, аккуратность — всегда те же три или четыре рубашки, свитер и пара брюк, которые он возил в чемодане по всему миру. Но, глядя ему в глаза, ты ощущал фантастическое тепло и парализующую проницательность. Это был самый умный и мудрый человек, с каким мне приходилось встречаться. Еще у него было прекрасное чувство юмора. В последние годы в Польше вышли два тома, написанные Станиславом Завишлинским [Kieslowski: Wazne, Zeby Isc by Stanislaw Zawislinski - Е.К.], в котором в увлекательной форме описывается жизнь Кесьлевского. Я вспомнил об этом потому, что сейчас во всём мире появляется множество публикаций, научных работ, которые пестрят выдумками и сплетнями, не имеющими ничего общего с удивительным талантом Кесьлевского, с его простотой, в хорошем смысле слова, и любовью к людям.

— Вы задумывались, что совместная работа с Кесьлевским окажет такое влияние на польский кинематограф?

К. Песевич: Нет, конечно. До самого последнего момента не задумывались. Наверное, даже до сих пор я этого не понял. Более того, я думаю, что, если бы у нас возникали такие мысли, то ничего бы и не вышло. Как часто я вижу молодых режиссеров, в чьих глазах горит красная фестивальная дорожка, а не стремление рассказать о своем видении мира. Ведь главное — это достоверность, честность и подлинная эмоция.

Между нами никогда не возникало больших конфликтов, мы [с Кесьлевским] почти сразу стали друзьями. И сейчас я знаю, что наша работа, несмотря на все её безумства, была основана на взаимном уважении. Может быть, именно поэтому мы втроем, Кесьлевский, Прейснер и я, продержались без скандалов до самого конца. Каждый из нас принимал особенности другого и подчёркивал значимость чужого труда и таланта в общей работе.

Думаю, Кесьлевского не хватает всей Польше. Я же - просто человек и просто скучаю по другу, с которым можно поговорить о повседневных вещах в любое время дня и ночи. Я не хочу никого обижать, но современному польскому кинематографу не хватает его видения, его отношения к миру, к работе, его манеры рассказывать — немного высокопарной, но безупречно честной.

— Ваши фильмы в соавторстве с Кесьлевским считают вершиной метафорического кинематографа…

К. Песевич: Метафора хороша только тогда, когда органично вписывается в логическую конструкцию сценария. Только тогда она сильна, когда вытекает из реалистичного описания мира и человеческого поведения. Для сценария убийственно, когда одна метафора используется на все случаи жизни или когда она существует сама по себе. Но метафора, возникающая из логичного, реалистичного описания окружающего мира и человеческих взаимоотношений, хотя ее и сложно найти, — фантастический инструмент для того, чтобы донести до сознания людей важные вопросы. Думаю, что все мои фильмы заканчиваются «светом в конце туннеля». Каким бы ни было падение, каким бы ни было отчаяние, мои сценарии всегда дают надежду. Если не героям, то по крайней мере зрителю.

— Что для Вас важнее сейчас, политика или кинематограф?

К. Песевич: Я не политик в общепринятом смысле слова. Меня несколько раз избирали сенатором от Варшавы, и за меня голосовало более пятисот тысяч человек. Мне кажется, что эта ответственность сродни ответственности адвоката — а ведь я и есть адвокат, — ведущего дела огромного количества людей. Работа по законопроектам в сенате лишь раздвигает рамки моей адвокатской практики. Это интересно и увлекательно, и это настоящая, важная работа. А написание сценариев для меня просто радость. Не знаю, смог бы я жить без неё. В сценариях я рассказываю о мире, который окружает меня. Не так давно я закончил три сценария: «Вера», «Надежда», «Любовь».

Знаете, я много раз встречался с Иоанном Павлом II. И последний раз видел его в Ватикане на встрече с кинорежиссёрами. Когда я подошёл и представился, он не узнал меня. Но когда я поприветствовал всех собравшихся, меня подозвал его секретарь. Я подошёл к Папе, и он спросил, чем я занимаюсь. Я ответил: «Пишу три сценария: «Вера», «Надежда», «Любовь». Он посмотрел на меня, поднял палец и сказал: «Как «Декалог»?» — «Да». — «Это хорошо, потому что именно так и нужно рассказывать». Для меня было удивительно — то, что он вспомнил меня так быстро, и что похвалил «Декалог», ведь фильм не во всём следует церковной доктрине, скорее, это вольная интерпретация Десяти заповедей.

— Вы смотрите современное кино?

К. Песевич: Мне кажется, польскому кинематографу не хватает хороших режиссёров. Есть множество способных, умеющих снимать, знающих «материал» кинематографа молодых людей. Но они не знают, что сказать, а если говорят, то берут неверный тон. А как говорил Кесьлевский, самое главное — интонация и соразмерность. Думаю, что польскому кинематографу потребуется некоторое время, прежде чем он найдёт верную интонацию и заинтересует не только критиков, но и Европу и, может быть, мир. Впрочем, я выделяю двух молодых режиссёров и верю в них — Станислава Муху [Stanislaw Mucha; снял фильм "Надежда" по сценарию Песевича - Е.К.], который живет в Берлине, и Михала Розу.

— Чему Вы могли бы научить молодого режиссера?

К. Песевич: Построению диалога. Это очень важно, так как кинематограф — это диалог со зрителем и описание мира при помощи изображения. С большим или меньшим успехом я стараюсь при помощи визуальных образов показать невидимое. Это очень трудно. Многие столетия над этим бились художники с красками и мольбертом. Сценарий же похож, скорее, на математическое уравнение. Еще я бы мог научить молодого режиссера не попадаться в силки так называемой свободы повествования. Научил бы оставлять смысл недосказанным — этого особенно не хватает молодому поколению, привыкшему к музыкальным клипам и рекламе.

источник
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...