Sunday, 25 April 2010

«О, не лети так, жизнь...» - о программе Леонида Филатова "Чтобы помнили..." (1997)/Leonid Filatov's programme

Людмила Донец «О, не лети так, жизнь...»
Искусство кино, №6 1997

сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина
http://cinemotions.blogspot.com/

Замысел — вот что самое замечательное в этом проекте Леонида Филатова. Название — обрывок бытовой фразы, часть сложноподчиненного предложения — звучит как завет живым, обрело торжественность и властность надписи на камне гробовом: «Чтобы помнили». Леонид Филатов вспоминал, что слова эти сказал как-то Владимир Высоцкий, когда у него спросили, что бы он хотел для себя после жизни. «Чтобы помнили», — был ответ.

Авторская телевизионная программа «Чтобы помнили» Леонида Филатова — об актерах, которых больше нет. За редким исключением (Л. Целиковская, В. Телегина), это рассказ о тех, кто ушел молодым, кто, как солдат на фронте, «недо» — недожил, недолюбил, недоиграл, «недокурил последней сигареты».

Трагичность актерской судьбы — и бытовой, и социальной, и профессиональной, и мистической какой-то, предрешенной, начертанной — предмет размышлений Леонида Филатова, человека этого же, актерского, цеха. Хрупкость жизни артистической, ее беззащитная эмоциональность. 36 лет, 40, 42, 49... Ольга Бган, Изольда Извицкая, Валентин Зубков, Анатолий Солоницын, Екатерина Савинова, Олег Даль, Сергей Гурзо, Юрий Богатырев, Иван Миколайчук, Александр Кайдановский... И другие, и другие, и другие...

Программа выходит в эфир с 1993 года. Сделано более тридцати передач, приблизительно по одной в месяц. Немного, но следует помнить, что сам Леонид Филатов преодолевает тяжелый недуг, и мы видим, как трудно ему подчас говорить, какой он стойкий солдатик, и понимаем, насколько пронзительно авторская эта программа — «Чтобы помнили». Не следует забывать и о двух постоянных и верных помощницах Филатова — руководителе программы Людмиле Гордиенко и режиссере Ольге Медынской.

Материал такой программы понятен. Кадры из фильмов, интервью, фото, письма, дневники. Письма и дневники обычно читает сам Филатов, и то, что стало уже только текстом, становится снова голосом, бессмертной душой тех, кого с нами нет. А как отобран, сложен, смонтирован, осмыслен материал — знак именно этой программы.

Прежде всего удивителен ее ритм. Почти все наши передачи телевизионные мчатся черт-те куда, не помня себя, сломя голову, и полны какой-то непрожеванной, внешне эффектной скороговорки, демонстрируя слегка театрализованную, ухарскую волю к жизни, сродни наглости.

«Чтобы помнили» — рассказ перед лицом смерти. Здесь некуда больше спешить. Ритм его — бережно-медлительный, уходящий в глубину, напоенный любовными и раздумчивыми воспоминаниями, пристальным взглядом и раскручиванием «свитка жизни». Молчание, пауза, тишина здесь значат не меньше слов. Вспомнили о Юрии Богатыреве Никита Михалков, Олег Табаков, Александр Калягин, Ия Саввина, Наталья Гундарева, Константин Райкин — вспомнили о том, как он жадно хотел играть, как был многолик и разнообразен в своем актерстве, и какой это был ребенок в жизни, и как неустроена была его жизнь, и замолчали. Перед нами проходят их лица одно за другим, и, снятые в разное время, в разных интерьерах, они являют собой ту самую жгучую связь поминальной минуты молчания, той тишины, в которой есть невыразимая высота и печаль.

Замечательно найдены титры, ставшие знаковыми, образными. Самый первый кадр «Чтобы помнили» — белые буквы на черном фоне, появляющиеся вместе с низким ударом колокола. (Это отыгрывается в главе о Кайдановском, где мы видим фрагмент фильма о рыцаре Ланселоте и звучит голос: «А знаешь ли ты, что с каждым ударом колокола жизнь твоя будет умаляться?» «Знаю».)

Черно-белый «поминальник»: на экране портрет актера, год рождения, год смерти, фильмы, в которых были сыграны роли, — где-то ближе к концу, и рассказ выходит на коду. И первый после черно-белого «Чтобы помнили» кадр — уже цветной портрет актера на том же черном фоне с белыми буквами: «Глава первая. Инна»... «Глава двадцатая. Леонид». Названные по именам те, кого уже нет, стремительно становятся своими, знакомыми.

Не случайно передачи называются главами. Это как бы книга жизни и смерти, летопись или роман, которому, строго говоря, нет конца.

Главы сделаны, надо сказать, с разной степенью совершенства, и во многом это зависит от меры близости и любви к герою — и авторов передачи, и тех, кто о нем рассказывает.

Кроме того, повторюсь, программа «Чтобы помнили» существует с 1993 года, и отчетливо заметно, как она менялась во времени. Прежде она была связана со злобой дня, с размышлениями о том, каким было наше старое кино, и о том, что оно ни в чем не виновато, хотя каждому зрителю кажется, что кинематограф только и делал, что обслуживал режим, — с размышлениями о несправедливом и незаслуженном отношении к прошлому, отрешении от него. (Теперь-то уже ясно, что у нас только и есть, что старое кино.)

Случались даже «диалоги» — телевизионная обратная связь — со зрителями. Так, в передаче об Иване Миколайчуке Леонид Филатов зачитывал отрывки писем-отзывов на программу о Николае Гринько и как бы оправдывался - объяснял разговор о том, что современные украинские власти от культуры словно не считают Гринько своим, украинским актером, потому что прославился он в русских фильмах, прежде всего у Тарковского. Филатов объяснялся в том смысле, что это были не авторские слова, а слова вдовы Николая Гринько, которая, надо думать, имеет основания так говорить.

А в передаче о Сергее Гурзо Филатов упоминает статью А. Шпагина в «Огоньке» и спорит с его утверждением, что программа мифологизирует ушедшее время. В других главах он спорит с письмами тех зрителей, которые пишут, что программа слишком трагична. Со временем авторы поняли, что полемика с критиками и зрителями здесь неуместна, оскорбительна даже. Постепенно «Чтобы помнили» все больше выключается из злобы дня и обретает привкус времени вечного, в котором единственно важное — «жизни и смерти спутанный бег», вот это беззащитное и слишком человеческое — «завтра поищешь меня, а меня уже нет»...

Прежде программа была больше похожа на телевизионную передачу, вырастающую из гущи жизни. Начинались главы с нескольких интервью в толпе на улицах Москвы, где у разных людей, старых и молодых, спрашивали, помнят ли они такого-то актера, на что, как правило, получали отрицательный ответ, что свидетельствовало о нашей худой памяти. Слишком прямолинейны, надо сказать, были эти репортажи, и они исчезли из программы.

Исчез и крайне безвкусный образ-заставка — зеленое поле, усеянное портретами умерших актеров, вкопанными в землю, — какая-то смесь мистики и натурализма.

Вообще если говорить о форме, то программа в лучших своих образцах движется от телевизионной передачи к кинофильму с его более строго отобранными средствами и замыкается на жизни и судьбе человека, о котором вспоминают. Хотя движение это, надо сказать, просматривается не как поступательное, а идет рывками, с прорывами и откатами.

Иногда передачи-главы производят впечатление эстетической бедности, иногда они поразительно утонченны, бережны, как пламя свечи, несомой и укрываемой от грубого ветра. Но — и это самое важное — все передачи, эстетически разные, едины этически и являют собой почти уникальный для нашего телевидения пример деликатности и совестливости.

Да, о мертвых принято говорить либо хорошо, либо не говорить вовсе. Да, Филатов подчас смягчает краски. Мне, к примеру, пришлось однажды, в начале 70-х, видеть Инну Гулая на кинопробах к фильму «Ринг» на Одесской киностудии. Это было просто чудовищно по провинциальной, вульгарной агрессивности, дурному актерству, смеси кривляния и спеси. Ее нельзя было выдержать и двух минут. (Кстати, может быть, вообще следовало делать передачу о Геннадии Шпаликове с внутренним сюжетом об Инне Гулая, а не наоборот.) А Леонид Филатов хоть и упоминает об этом — «она истерически искала встреч, от нее отшатывались», — но сосредоточивается на том, что Инна могла сделать как актриса, да не успела.

Или, напротив, когда Олег Табаков в любовнейшем воспоминании о Юрии Богатыреве называет его балбесом, это шокирует как бестактность.

Но в общей структуре программа Филатова являет собой образец этической нормы, которая основывается на понимании ценности человеческой жизни, ее драгоценной краткости. И, не теряя в достоверности, Филатов рассказывает об актерах «превозмогая обожанье». Никому здесь не курят фимиам, не из кого не делают святого, придерживаясь жесткой правды: да, пили по-черному, да, меняли жен и мужей, да, оставляли детей без материнской заботы, да, кончали с собой, что не по-христиански. И все же, все же, все же... Никому не выносится однозначный приговор. Грешны все: и сами актеры, и другие люди, жившие рядом с ними, и общество с жесткостью и жестокостью его законов. У каждого своя доля, и каждый выпивает свою чашу.

Да, Алексей Симонов говорит о своей первой жене Ольге Бган, что она пила, что сын воспитывался у бабушки, а Ольга приходила не чаще одного раза в неделю, что когда она умерла, сын сказал: «Я знаю, что мамы нет, и больше никогда со мной об этом не говорите». И до двадцати лет вслух не вспоминал о ней. Но Алексей Симонов говорит еще, что Ольга была максималисткой, ей было трудно жить. А главное — он вдруг замолкает на секунду и быстро проговаривает: «Давайте прервем съемку». Это горло перехватывают слезы, которые мужчине не хочется демонстрировать. И в мгновение жизнь и судьба актрисы предстают как человеческая трагедия, а не суд полевой...

Какая там мифологизация советского времени!

Мы узнаем, что Леонида Быкова не отпустили из штата Киевской киностудии сняться в «Шинели» в роли Башмачкина. Сказали: «Надо здесь звание отрабатывать». А это было равносильно творческому убийству. Мы узнаем, что Изольда Извицкая, портреты которой украшали обложки всех европейских журналов после показа «Сорок первого» в Канне и которую называли «русской Мэрилин», умерла в абсолютной нищете и заброшенности. Ее нашли на полу, когда вскрыли квартиру — квартиру, где не было ничего, кроме книг. Мы узнаем, что Юрия Белова отправляли на полгода в психушку, когда он сказал на людях, что, похоже, Хрущева снимут. Узнаем, что Екатерина Савинова дала пощечину сановному чиновнику из Госкино и тот в дальнейшем запрещал режиссерам ее снимать. Узнаем, что всенародно любимого и прославленного Сергея Гурзо хоронили на деньги, собранные с миру по крохам, потому что государство хотело как можно более незаметно проститься с дважды лауреатом Сталинской премии...

Но и новое время Леонид Филатов не мифологизирует. Уже в новые времена Леонида Харитонова хотели освидетельствовать на предмет вменяемости, когда он выступил против деления МХАТа. А на девятый день сожгли на кладбище все венки, даже тот, где было написано: «От мамы, сынок».

В новые времена Владимир Ивашов, символ солдата Великой Отечественной, должен был работать грузчиком, чтобы кормить семью...

Нет, «времена не выбирают, в них живут и умирают».

Слава Богу, в филатовской программе нет никакого спекулятивно-воспаленного разоблачительства, политиканского зуда, ангажированности. «Чтобы помнили» из тех редких телевизионных программ, которые связывают исторические узлы в единую нить прожитой жизни. Здесь помнят о дне вчерашнем во всей его противоречивости и не начинают день сегодняшний с чистого листа, чистого до полной невменяемости.

«Чтобы помнили» — рассказ о человеческой и актерской судьбе, человеческом и актерском образе. Иногда это единство, иногда противоположность. Подчас актер играет себя, главное в себе, подчас человеческое и игровое — совершенно разные материи. Об Игоре Озерове, например, коллеги вспоминают, что он будто — сам был князем Мышкиным и поручиком Глебовым («Гранатовый браслет»). То же говорит Нина Ургант в главе об Алексее Глазырине: «Он не был похож на актера, просто земля родила богатыря». У Кайдановского же, как вспоминают, напротив, была жажда и в жизни играть роль — роль всегда странного героя с «безнадежно бледным лицом». А Богатырев был совершенно непохож на своих таких разных героев. Никита Михалков вспоминает, что в жизни Юрий не только никогда не дрался, а даже кулак сжимал не по-мужски, а по-женски. А с двух репетиций в фильме «Свой среди чужих...» сел в седло на коня так, словно был прирожденным казаком, или так прошептал с побелевшим от ненависти, остановившимся лицом противнику: «Убью тебя, паскуда», что нельзя было в этом сомневаться.

Что это за профессия — актер? Что за люди — актеры? Кем они являются для других? Это главный предмет размышлений программы Филатова. Актеры прежде всего люди, которые, в отличие от многих, жадно хотят работать. И здесь характерны, пожалуй, даже не столько заслуженно удачные актерские судьбы, как Богатырев, Кайдановский, Даль, Солоницын, которые играли много и, можно сказать, сыграли свои главные роли, чем и прославились, а те, у которых был «актерский голод»: жена Демича говорит, что когда Юрий ушел от Товстоногова, «он умирал без сцены». Филатов вспоминает свою встречу на съемках со звездно-известным некогда Леонидом Харитоновым и то, как Харитонов ответил на вопрос, зачем ж согласился сниматься в такой крохотной роли, — «Дай Бог вам, молодой человек, никогда не узнать, почему актер соглашается играть маленькую роль».

А о Микаэле Дроздовской вспоминают, что она, красавица, звезда, очень удачливая в семейной жизни, жена профессора, с двумя милыми дочерьми, с няньками, не могла найти в этом счастья и хотела только одного — играть.

Программа «Чтобы помнили» пронизана сквозной темой русского актера, для которого профессия больше, чем профессия. В главе о Кайдановском его приятельница француженка говорит о нем: «Он служил роли, как монах. Это очень славянская черта». Сергей Соловьев даже умудрился в связи с этим сделать врагом русского актера... Константина Сергеевича Станиславского. Соловьев полагает, что, открыв русскую школу как школу переживания, Станиславский обрек отечественного актера на самосожжение, а значит, на раннюю смерть.

Интереснее всех размышляет о сути актерства А. Адабашьян. Он говорит, что трагичность предполагает сама профессия, а не только социум. Чего не хватало Роми Шнайдер? Или Збигневу Цибульскому? Но актер проживает чужие жизни в диапазоне от подлости до благородства, копаясь в самом черном в себе, «раскачивает свою душу, и это лишает его устойчивости».

И почти каждая глава программы имеет свою сквозную тему, как бы образ образа, главную мысль, которая проговаривается Филатовым в зачинах и концовках. Автор называет главное в актере, что определило человека и творца. Он говорит о Солоницыне: «Тарковский выбрал лицо, каких много в России. На нем — печать страдания». О Савиновой: «Это актриса, которую знают все и никто». О Леониде Быкове: «Это был анти-Сталлоне. Незадачливый герой». О Глазырине: «У нас есть замечательные фильмы о войне. Среди самых запоминающихся здесь — роли актера Глазырина». О Дале: «Немного тех, кто является для нас духовной гарантией. Таковы Шукшин, Высоцкий. Таков и Олег Даль». О Миколайчуке: «В 70-е, в годы расцвета украинского «поэтического кино», Иван Миколайчук был его символом». О Телегиной: «В ней было национальное русское обаяние. Она и есть Русь». О Дроздовской: «Ей было много дано, но с нее ничего не спросили». О Кайдановском: «Кайдановский — фигура мистическая».

Каждая тема разрабатывается тщательно, подробно, как бы кружась вокруг нескольких мотивов: биография, актерский успех, личная жизнь, перипетии профессии, жизненные и творческие драмы. Эти тематические «круги» проходят друзья, коллеги и близкие, которые вспоминают о тех, кого нет, и весь изобразительный материал — фотографический, фильмовый — сложен так же, «по мотивам».

В лучших передачах создается и психологический, и пластический образ актера, о котором рассказывают с телевизионного экрана. Находится как бы сквозная пластическая эмблема для героя главы. В рассказе об Ольге Бган это отрывки из «Маленького принца» на сцене Театра имени Станиславского. В главе о Кайдановском — образ рыцаря Ланселота и героя из чеховского «Рассказа неизвестного человека», где Кайдановский, в черном сюртуке, с белым высоким крахмальным воротничком и в очках, полуобернувшись, молча смотрит с экрана. Виден и человек конца XIX века, и просто странный человек, неизвестный. Вся цветовая гамма этой главы мрачновато-настороженная, пугающая.

А о пластике всего образа в рассказе о Богатыреве можно сказать: «Печаль моя светла». Повторяется прекрасный эпизод из фильма «Свой среди чужих...» — эпизод фронтового мужского братства. Когда эти взрослые мальчики, как малыши, устраивают кучу малу при долгожданной встрече. И еще повторяющиеся кадры: Шилов — Богатырев увидел своих и идет словно прямо к нам, зрителям, идет, бежит, спотыкается. Сияющий. Счастливый навечно.

Одни актеры приближали смерть, повинуясь своему характеру, другие умирали от одиночества, от невостребованности, от равнодушного забвения после звездных взлетов...

Телепрограмма Леонида Филатова сделана затем, чтобы помнили. Как говорит автор в одной из глав: «Отсутствие памяти — потеря самоуважения нации».

Актеры... Это ведь те же поэты. Те, кто нежнее. Те, кому больнее.

— Напиши на моей могиле: «Ой, встань, козаче, встань, молоденький, по дiбровi ходить-блудить твiй кiнь вороненький...», — сказал перед смертью жене Маричке Иван Миколайчук.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...