Tuesday, 15 December 2009

Тягунов, Кожушаная "Нога" / Leg / Noga (1992)

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
Чей давний ужас в памяти несу,
Так горек он, что смерть едва ли слаще.
Но благо в нем обретши навсегда,
Скажу про все, что видел в этой чаще.
Не помню сам, как я вошел туда...

Данте. Божественная комедия. Ад.

автор сценария Надежда Кожушаная, из интервью:

"Я очень люблю этот фильм. Я знаю афганцев. У меня друг, он сейчас писатель, служил в Афганистане восемь месяцев, не получил ни одного ранения, только заработал циклотомию, - это шизофрения, которая не лечится. Красавец, умный, взрослый, настоящий мужик. Учился со мной на сценарных курсах. И вдруг стал ко мне вязаться. А это был 1982-й год, то есть вообще нельзя было говорить ничего, они же давали расписку о неразглашении. И вот он стал за мной ходить. А я думаю: что он будет со мной делать, мне интересно... [...] И он меня завел вначале в рюмочную, мы выпили по столечко водки, а потом пошли на курсы, в курилку. Он опять достал бутылку водки, влил в глотку и стал мне рассказывать про Афган. Сказал: я тебя выбрал... [...] Я и за "Ногу" взялась из-за него, во-первых, и потому что нельзя, во-вторых. [...] Я слишком много знаю вещей, которых нельзя ни записать, ни показать..."

Надя пишет (у меня не получается говорить о ней в прошедшем времени):
«Мы с Никитой Тягуновым — режиссером фильма «Нога» — влезли по уши в Афганистан.
Мы — познали.
Поверьте, это знание не дает силы. Это знание — разрушает. Я жива, может быть, потому, что у меня — дочь. Мне нельзя кончать жизнь самоубийством от отчаяния.
Но открытый перелом на сердце остался. Я не знаю, что с ним делать.
Истерика.
Самое страшное на свете для живых — это осознание собственного бессилия. Такого осознания такого бессилия я не испытывала никогда раньше.
Я не хочу больше испытать такое бессилие.
Снимать Афганистан как войну — это преступление. Потому что, если снимать Афганистан как войну, получится, что это была война.
Афганистан — не война.
Это извращенное уничтожение детей. Наших.
Тех из детей, кого не убили, сделали убийцами. Калеками. Идиотами.
И отправили жить дальше.
Нельзя представлять, но представьте на секунду:
Мальчик — без ног.
Мальчик — без рук.
Всё, больше не представляйте.
Афганистан — это не тема для искусства.
Сорок процентов Мальчиков, которые считаются раненными в Афганистане, — это сумасшедшие. Потому что, если Мальчик читал больше двух книжек в своей жизни, попав туда, он сходил с ума».
...
...один из несложных выводов фильма «Нога» очень несложен:
— Да, ты — калека. Но ты — убийца. Иди и застрелись.
Это не мой вывод.
Так получилось.
...
В сценарии фильма «Нога» не было сцены убийства Рыжего.
Сцену потребовали.
Я сказала Никите, что никогда в жизни не буду придумывать извращенное убийство.
Никита ходил, звонил, расспрашивал.
Никита принес мне пять вариантов убийств. Не военных. Не в битве. Так убивали мусульмане наших Мальчиков там.
Человеку дано счастье забывать.
Я забыла три из предложенных пяти настоящих убийств. Одно, четвертое, «интеллигентное», вошло в фильм.
Пятое сидит у меня в голове, и я когда-нибудь сойду с ума окончательно от осознания этой сцены».


Надя сыграла в фильме эпизодическую роль - медсестру, так похожую на неё саму, уставшую от боли и пронзительной жалости к этим мальчикам.

Мне всегда казалось гениальным – дар, умение показать краешек, осколок – так, чтобы стала ясна вся картина, чтобы можно было восхититься или – как в данном случае - ужаснуться, потрясенно задохнуться.

Война - с краю, чуть-чуть, но она - главный персонаж фильма. Всё изломано и смешано: сюжет Фолкнера, музыка классиков; всё подмято и искорежено войной, о которой уже никто не говорит... Или говорит - странные вещи.

«— «Ногу» Тягунова вы смотрели?
— Смотрел. И понимаю, о чем картина: о том, как ужасна война. Но это ведь минус, если вы с первых кадров знаете, к чему все придет, даже если не знаете, как придет. Вот если бы мне вдруг сказали: а вы знаете, какая прекрасная, какая увлекательная вещь война?! Кстати, Лимонов недавно об этом заговорил — и я сразу сел к телевизору: интересно! Пусть я не согласен с этим, но мне интересно — откуда такое?»
Это из интервью Карена Шахназарова (Искусство кино, № 9, 1993) – после которого я стала по-другому относиться к ранее любимому мною автору «Цареубийцы» и «Курьера».


...Начало фильма – бесшабашно-веселое: еще до призыва; «осторожно, загар сдерешь», песни и хохмы...
- Хрясь - и пополам, - по-коровьевски объяснился с местным Мартын по поводу поломанной лопаты. - А наш долг - родину защищать!

Знакомство с местными жителями – красавицей Камиллой (чуть чрезмерно накрашенная Наталья Петрова, теперь Бронштейн) и её братом...


Друзья во все горло распевают на мотив военного марша пророческие Дантевские строки:
...Скажу про все, что видел в этой чаще.
Не помню сам, как я вошел туда...


А потом – Афган. Мартын только вернулся из госпиталя. Снова поют - уже другое:
...Ветер воет, ноги ноют
будто вновь они при мне...

из сценария:
— Рыжий с кем ушел?— спросил он спокойно.
— Я... фу, я их еще не запомнил. Двое. Из Харькова.
— Я посмотрю кто.


Жуткий лаконичный диалог из фильма:
Мартын: Рыжий.
Вадим: Давно?
Мартын: Минут 20.


...Много об этом фильме писать не вижу смысла. Во-первых, трудно: перехватывает горло, ломит затылок. Во-вторых, слова - шелуха; надо - смотреть. В-третьих, связно изложить можно только начало истории – солнечный Таджикистан, дни до призыва, двое друзей-хохмачей, местная красавица и её молчаливый брат; всё вроде вполне безмятежно - вот только музыка скрежещет тревожно по сердцу. А дальше - Афган, гибель ни разу не выстрелившего Рыжего, отчаянная месть Мартына, госпиталь... И начинается мистика, полусон-полуявь, смешение бреда, кошмарного сна и действительности - не менее кошмарной. Пересказать это невозможно - начнутся интерпретации и/или обвинения в душевном нездоровье.

В жутко-мистическом месиве адского "жития", как назвала историю Надя, важную роль играет сумасшедшая музыка (композитор Олег Каравайчук). Попурри из классики – летящих, но изломанных мелодий опер, арий; вальсоподобных мотивов, наложенных один на другой; национальных восточных мотивов; какие-то шорохи, треск цикад... адская вакханалия звуков...

...По радио - распевает бодрая во все времена София Ротару: «Я, ты, он, она, вместе - целая страна!». Спокойный врач суёт Мартыну документы, ласково, в духе всех психотерапевтов, уговаривая: «Почитай и распишись... Что такое «неразглашение», что такое «в течение пяти лет» - смысл слов понятен?... Медаль? Носи, конечно..."

из сценария:
— Тебе всегда везло. Ты умер. Чистый. Так вот. Обещай, что ты сделаешь для меня одну вещь.
— Да,— Рыжий присел перед лицом Мартына.
— Они отрезали мне ногу и забыли о ней, — говорил Мартын. — Они закопают ее живой. А она должна умереть.

*
— Давно спишь? — спросил врач.
— Да. Уже, наверное, неделю. Даже больше.
Врач кивнул.
— Последние сны были не страшные. А может быть, привык. Ужас есть, но какой-то... Как будто восторг. — Он хихикнул. — Наверное, похоже на роды.
— О-о! — Врач удивился и посмотрел ему в лицо.

*
— Тебя давно не было. Где ты теперь живешь?
— Там.
— А почему домой не едешь?
— А ты поедешь?
— Нет.
— А спрашиваешь.

снова из фильма:
Я тех, кто поумнее отозвал, а остальные так и остались там навечно. Исполнительные...
...А мы 6 суток сидели, пока банда пошла. 50 градусов... 6 суток, полное обезвоживание, мы тогда в режиме радиомолчания работали...


Персонажа Петра Мамонова – брата Мартына – нет в сценарии. Его эпизодическая роль – незабываема.
Мартын неумолчно болтает с братом... сыплет анекдотами... Обжирается в ресторане... «Фух... Обожрался. А что ты не ешь?» - с набитым ртом вопрошает он не сводящего с него глаз – не узнаёт! - брата. А тот просто раздавлен, растерян от ужаса.


Мартын: Мне вообще повезло! К нам в госпиталь привезли из Ленинграда два протеза экспериментальных! Один мой! Чисто случайно! А то так бы и прыгал на костылях! Ребята знаешь сколько мучаются! Протезы же менять надо. Культяшка-то растет! А у меня не растет. И фантомных болей нет! Фантомные боли – это когда кажется, что болит.


А потом старший брат начинает бессильно колотиться в вагоне – "Бляди!" - уносящем его прочь от неузнаваемого Валерки...

...Чужеродный Мартын в костюме-тройке на фоне безмятежных гор. И хохочущая победно и дико - Нога.


Далее - подборка из статей о фильме.

"Никита Тягунов дебютировал в кино ошеломляюще. Помимо собственного режиссерского старта, он, во-первых, позволил дебютировать в кино теме войны в Афганистане и, во-вторых, снял первый по-настоящему сюрреалистический фильм на русском языке - из тех, что в принципе не подлежат расшифровке. Т.е., внутри сюжета есть собственная логика и правила игра, но они никак не могут быть соотнесены с законами, логикой и правилами реального мира". (статья)



из статьи: Я смотрела «Ногу» в заплеванном просмотровом зальчике на «Мосфильме». В основе «Ноги» был не слишком известный рассказ Фолкнера, который заворожил меня своей жутью еще в школе. Кожушаная с ее чисто женским умением обживать любой материал гениально приладила его к Афгану, о котором много знала жуткого от своих друзей, воевавших там. Она сделала мистическую притчу о враждебности чужого — о чужой войне, чужой ненависти и чужой воле. Дебютировавший этим фильмом Иван Охлобыстин недаром в титрах спрятался под псевдонимом Чужой. Я не целиком помню этот фильм, который, говорят, просто исчез. Но ощущение того, что этот режиссер будто для меня кино снимал, осталось. И еще чувство опасности.

Тягунов с Кожушаной ступили на зыбкую почву, где реальность смыкается с потусторонним миром. Поэтому самоубийство режиссера в 1992-м году [Никита Тягунов родился 7 февраля 1953 года, умер 20 июля 1992 года - автор блога] почти не удивило — печать одинокого неблагополучия лежала на всем его облике. Но когда через пять лет красивая, благополучная и счастливая Надя Кожушаная умерла в расцвете лет, только начав писать сценарий о Чечне, стало понятно, что кто-то там наверху не хочет, чтобы эти войны превращались в произведения искусства. Блокбастеры — пожалуйста, если есть деньги. А другое — ни-ни. Рано. Или поздно".


*
[…] Вся Надина боль была целиком и полностью за других и для исцеления других. И под конец жизни эти болевые окончания стали уже так обнажены, что она, вероятно, по-настоящему страдала уже только от того, как безжалостно топчут траву, ломают ветку или кричат на ребенка. Надя пробовала говорить об Афгане и не могла. У нее перехватывало горло и срывался голос. Она знала многих ребят, воевавших там, и они рассказывали ей такие немыслимые, душераздирающие вещи
[…] Надя написала о них сценарий, по которому Никита Тягунов снял замечательный фильм «Нога», и сама исполнила в нем эпизодическую роль врача. Исполнила так пронзительно и бесслезно, как вряд ли сумел бы выразить кто-то еще. Написать сценарий, основанный на подобном материале, было для Нади героическим сверхусилием, опасным балансированием на грани жизни и смерти. Ведь для того, чтобы осуществить такой рискованный замысел, ей неизбежно пришлось имплантировать себе чужую боль и сделать ее своей. […] Боль разрасталась и множилась, а однажды уже навсегда поселилась в ней, превратившись в ту беспощадную форму памяти, избежать которой невозможно. И к этой теме Надя будет возвращаться в своих сценариях вновь и вновь, пока все-таки окончательно утвердится, что избавления от памяти, тяготеющей над нами — нет.
[…] Надя Кожушаная попыталась взвалить на свои плечи все отпущенные поколению беды — и ушла. Не выдюжила.

(М. Новикова. Талант человеческого бытия. О Наде Кожушаной — по памяти // КС. 1997. № 6).



из статьи: "Теперь, спустя годы, возвращаясь к фильму «Нога», в титрах которого дана ссылка на Фолкнера, фильму, который в силу диких обстоятельств времени так и не дошел до зрителя и который сегодня представляется одним из редчайших в 1990-е авторским замыслом, в нем пытаюсь отыскать не столько художественные достоинства, но прежде всего отгадку тех смыслов, тех признаний, которые оставлены нам его главными создателями. И тех вопросов, на которые нам уже тогда нужно было дать ответ.
Поистине странная история, имеющая отношение отнюдь не только к Фолкнеру, но и к Гоголю, и к Стивенсону, и к столь беспокоившей мировую поэзию, и русскую в особенности, теме двойничества. История, имеющая прямое отношение к реалиям нашей жизни — войне в Афганистане, ко всякой (прошедшей или будущей) войне, к человеку, оказавшемуся раздвоенным в буквальном смысле в результате своего в ней участия. В этом, полагаю, и есть главное авторское откровение.

...И эта нога обретет автономное существование, станет его фантомом-двойником, его альтер эго, воплотит в себе все зло и цинизм. Окажется целым по отношению к своему одноногому создателю, будет подменять его, издеваться над ним, преследовать его и в конце концов заменит его полностью.

Неправедность миропорядка, когда за эту неправедность должен расплачиваться не только виновный, но и участник, вовлеченный в ад происходящего не по собственной воле, а по долгу перед отечеством, обнаруживается в киноповествовании, сделанном не столько в бытовом, сколько в метафорическом ключе, использующем фантазийное, мистическое для схватывания не частного случая, а мучительной, фатальной, неразрешимой и вечной проблемы. Сколько уже раз пожинали наши соотечественники плоды подобных предприятий и сколько среди нас и сегодня оказывается таких нелюдей-«ног», принявших человеческий облик и превращающих общее обыденное существование в бессмысленный кошмар.

Слышим ли мы откровение художников или нам мешают его услышать?
Удается ли нам хотя бы понять авторское, художественное сообщение? Ведь какая тревога звучит уже на титрах в экспрессивной музыкальной увертюре. Как последовательно и внятно развертывается повествование, в котором от первых узнаваемых кадров жизни обычного городского двора и населяющих его обычных подростков с их балагурством, мальчишеским доверием к будущему путь лежит в гибель физическую или духовную. И как мастерски воплощен и житейский контекст, и вторжение в него инфернальных сил, как виртуозно сыграны главные роли Охлобыстиным, придумавшим для этого фильма псевдоним Иван Чужой, Петром Мамоновым. Как без всяких аттракционов вводится в историю персонаж-призрак, в финале картины моющий ноги в источнике на фоне роскошного, источающего ароматы трав и земли пейзажа. И как улыбка фантома несхожа со счастливым выражением героя, который тащит на себе пограничный столб и поет во всю глотку от переполненности жизнью.

Потрясение, испытанное после просмотра, сохраняется по сегодня. И хоть Надя Кожушаная ярилась после просмотра — ведь это было ее детище, а свое сценарист всегда видит чуть (или совсем) иначе, чем режиссер, пожалуй, единственный раз я увидела художников одной крови. И быть может, продлись их сотрудничество, они успели бы сказать людям еще много доброго и много горькой правды. И не впадало бы наше кино то в морок «чернухи», то в экстаз утешительства или развлекательности, а поспевало бы оставаться частью культуры, всегда озабоченной судьбой человека.

И последний нелепый и бессмысленный вопрос: почему самые даровитые, самые нужные и мудрые художники уходят из жизни так рано? И почему мы позволяем себе о них забывать, несмотря на оставленное ими творческое и нравственное наследие?"

**
Интервью Надежды Кожушаной (1993 или 94 год):

О Тягунове и успехе фильма:
"Родной человек умер вдруг. Умер - да, после успеха. Картина еще едет в Японию, в Америку... Ура. Я знаю, как ее смотрят. Картина принадлежит Быкову. Он давал деньги чьи-то на эту картину. Она сдана полтора года назад. Её не видел никто, кроме тех, кого мы с Никитой звали на просмотры. И все, что говорится о том, как не «катают» советское кино, в нашем отношении - полная белиберда. Потому что с первого же просмотра были покупатели. Кричали: дай. Никита полтора года занимался тем, что искал покупателей, находил и приводил. А детскому этому странному центру некогда заниматься..."

О мотивах Фолкнера:
"Там остался вот этот вечный мотив - что «Нос» Гоголя, что «Тень» Шварца, что «Нога» Фолкнера – когда часть отделяется и превращается в двойника. А нас интересовало другое: судьба. Житие, так скажем. Новое житие."

"...Я не люблю, когда говорят, что это фильм об Афганистане. [Фильм покаяние]. Каяться хватит. Это просто житие. Я могу только плакать по этому поводу."

О работе с дебютантом:
"Нет, мне ничего не страшно, честно говоря. А фильм настолько дебютантский, что диву можно даться. Оператор дебютант – Серёжа Любченко. Ванечка Захава, Ванечка Охлобыстин. Дебютантка Наташа Петрова. Там даже директор фильма был дебютантом – очень смешно тоже... Полгруппы были дебютантами, до 20 лет. То есть это такой дебют, каких еще свет не видел. Настоящий дебют. И там видно, что дебют – кое-где. Но получилось.
Когда мы вместе сидели на просмотрах, вместе потрясывало нас – я-то всегда реву на своих фильмах. А он... чувствовалось как ему это дорого, и как это важно, и как это хорошо для него".

Посмотреть это интервью:


Нина Цыркун: "Прелесть чужого слова таинственна и притягательна. Об этом писал М. Бахтин: родное слово ощущается как привычная жизненная атмосфера. Чужое же слово играет важную роль в создании новой исторической цивилизации. Именно чужое слово приносило свет, культуру, религию, политическую организацию. Бахтин приводил примеры: шумеры — вавилонские семиты; яфетиды — эллины; Рим, христианство — и варварские народы; Византия, варяги, южнославянские племена — и восточные славяне.
Сегодня можно вспомнить хрущевскую «оттепель», когда отечественная словесность, изнуренная соцреализмом, жадно впитывала соки западной литературы. Благодаря Ремарку и Хемингуэю возник феномен «исповедальной литературы», отторгнувшей себя от литературного официоза.
«Чужое слово» выбирается сценаристом Надеждой Кожушаной прежде всего стратегически точно. Рассказать о событиях афганской войны и афганском синдроме на привычном языке нельзя — слова стёрты либо скомпрометированы, стереотипы идут мимо сознания. Выбор обусловлен и сюжетно. Герой попадает на чужую землю, где, становясь орудием чужой воли, совершает убийство невинных людей. Там он теряет ногу. Ампутированная, «отчужденная» нога вырастает в его двойника, принявшего убийство как жизненную норму. Человеческий обрубок возводится в ранг человека. Иван Охлобыстин снимается в роли Мартынова под псевдонимом Иван Чужой.
Никита Тягунов не был в Афганистане, и фильм, по его признанию, — акт покаяния за молчание в 1979 году. Двойником самого себя возникает на экране видение погибшего друга в его, Никиты Тягунов, иронично-франтоватом обличье. Между «чужой» речью и авторским контекстом устанавливаются отношения, аналогичные отношению реплик в диалоге. Происходит преодоление отчуждения зрителя от фальсифицированной ситуации и открывается новое зрение, создается фрагмент новой культурной парадигмы".
(статья)



Андрей Плахов: "Сначала я услыхал о «Ноге» от кого-то из знакомых. Потом позвонил незнакомый режиссер Никита Тягунов и пригласил посмотреть его фильм. В назначенное время у проходной «Мосфильма» никого не было. Я уже собрался уходить, как появился человек вполне плейбоистого вида, если бы не замученный землистый цвет лица. «Простите ради бога за опоздание, — произнес он. — Этой ночью я жестоко траванулся». Мы пошли в зал.
Фильм об Афганистане мог быть чем угодно — батальным полотном, военно-полевым романом, психодрамой с изломом. Но все политические игры, социальные конфликты, психологические нюансы оказались потеснены, а то и вовсе сведены на нет мистической предопределеностыо, разлитой в пространстве сюжета.
Терпеть не могу, когда из смерти художника, сожженного алкоголем, начинают насильственно творить легенду. Никита умер. Обойдемся без обобщений, не станем кощунствовать.
Он всегда настаивал на том, что никакой он не режиссер. Что не принадлежал и не принадлежит к этой касте. И фильм свой снял непонятно каким образом — так случилось и все. Но и в нем самом, и в его фильме, и в том, что он сделал этот фильм — был совершенно ясный божий промысел. И другого такого фильма нет. Никакой настоящий режиссер такого задания свыше не сподобился".
(статья)

сценарий и кадры из фильма
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...