Thursday, 3 September 2009

Глеб Панфилов. «Тема» / Tema / The Theme (1979)

из статьи:
"Кульминацией панфиловской биографии считается "Тема", пролежавшая на полке с 1979 по 1986 год. В этом фильме многое было впервые. Впервые с экрана сказано о душе патентованного советского литератора. Впервые затронута тема политической эмиграции. Впервые, кажется, Михаил Ульянов сыграл не положительную роль. И впервые у Панфилова в центре сюжета был мужчина — писатель Ким Есенин. Впервые, наконец, режиссер не сумел обмануть цензоров. Зато когда "Тема" прорвалась на Берлинский фестиваль, она впервые принесла международное признание кинематографу перестройки. "Золотой медведь" был отдан Панфилову сразу и безоговорочно.


"Тема" — самая прямая, самая политизированная картина Панфилова. Именно поэтому она произвела в свое время столь сильное впечатление".

из статьи:
"Между тем, первоначально это был чуть ли не госзаказ. Руководство Госкино долго искало режиссера, готового снять фильм, разоблачающий диссидентов и эмигрантов: предлагали буквально «манну небесную», только согласитесь. Но никто не соглашался. Говорят, получив такое предложение, хитрый Никита Михалков воскликнул: «Что вы, я боюсь, они ведь и убить могут!» Отверг предложение и Николай Губенко. Наконец, уломали Панфилова, но он согласился лишь при условии, что сценаристом будет Александр Червинский.

Если первые фильмы Панфилова рассказывали о рождении таланта, о том, как в маленьком человеке пробуждается художник, то в «Теме» сюжет развивается как бы от обратного: здесь талант покидает художника и драматизм ситуации состоит в том, художник это понимает. «Наш фильм, — рассказывал режиссер в единственном, кажется, репортаже со съемок, — о критическом отношении к самому себе. Оно необходимо любому человеку, а тем более художнику. Наш герой предпринимает отчаянную попытку угнаться за жизнью…» («Советский экран», № 14, 1979).

Открывает фильм пафосный текст: знаменитый советский драматург, автор ходких пьес, «живой классик» с пародийным именем Ким Есенин мысленно сочиняет очередной шедевр - пьесу о Киевской Руси. С ним в красивой «Волге» едет другой успешный советский творец, Игорь Пащин (Евгений Весник) – направляются они в провинцию, куда-то под Владимир – отдохнуть и вздрогнуть душой. По дороге спорят о Шуберте и Пахмутовой. Водительские права у Пащина уже отняли, поэтому за рулем Есенин.
Счастливому характеру Пащина чуждо самоедство и сомнения – он циничен и бодр, как блоха.
Пащин (Есенину): А кто гениальные пьесы будет лудить?

С Кимом – юная любовница Света (Наталья Селезнева), красивая и восторженная дурочка, изъясняющаяся скулосводящими штампами (Вот она, Русь белокаменная! Корни, вот они, наши корни!)

Печальные раздумья прерывают мысленную диктовку Кима: «Зачем я еду? Какой смысл менять место пребывания, если я сам не изменюсь уже никогда? Господи, как я устал! Как надоело всё. А ведь мне нет и 55. Жених по нынешним временам. Известный драматург, обласкан зрителями и начальством. Сижу в президиумах. А счастья нет. […] Жизнь прошла зря».

«Край мой, чистый, родной...» - снова диктует он сам себе.

И еще: «Я сам знаю, что давным-давно кончился и никогда больше не напишу ничего достойного».

Драматургов останавливает за нарушение правил книгочей гаишник, младший лейтенант Юрий Синицин (Сергей Никоненко) – принципиальный и развитой, безответно влюбленный в некую Александру. Есенин, болтая о министре внутренних дел, с которым выпивает, вызволяет машину и буяна Пащина из рук принципиального поклонника-гаишника.

Пащин разволновался: У нас водка есть?... Литр не выпью, но отопью много.

Они останавливаются в доме учительницы Марии Александровны (бабы Мани, как её называет развеселый балагур Пащин).

Ким: Это Светлана.
Мария Александровна: Дочка ваша?
Ким (про себя): Идиотка. (вслух) Это ученица моя.

Звонит бывшей жене, удивляя её: - Что-нибудь случилось? – Нет. - Тогда зачем ты звонишь?
Вскоре их дружеский разговор переходит в истерику: отпрыск Есенина бросил институт, в который его с усилиями впихнул папа, чтобы сынок стал сценаристом - и ушел играть и петь в ансамбль «НЛО».
- Лучше б я тебе не звонил! - бушует Есенин.
- Впредь будешь осторожнее. Ты там с очередной девицей? –
ехидно интересуется явно неглупая «бывшая».

- Мерзавец. Скотина, - сообщает Ким детской фотографии сына.


"Любовь к Родине, к тем безграничным заснеженным просторам, которые так бережно и вдохновенно снимает камера Леонида Калашникова, к шедеврам древнерусской старины, к ценностям отечественной культуры звучит в «Теме» не через абстрактные понятия, а в человеческих судьбах, в конфликтном противостоянии мировоззрений, добра и зла, искренности и фальши, правды и лжи." (из статьи «Нравственность есть правда»// журнал «Кино» (Литва). 1986. № 11. с.7)

На фоне этих роскошных зимних пейзажей Есенин со своим творчески-духовным кризисом - жалок особенно...

И все, о чем мечталось,
Уже сбылось,
И что не удавалось,
То удалось.
Отсталость наверсталась
Давным-давно.
Осталась лишь усталость.
Не мудрено!
(Леонид Мартынов [9 (22) мая 1905, Омск - 21 июня 1980, Москва], русский поэт. Первородство. Книга стихов). Цитируемый Кимом полубезвестный поэт-самоучка – он не окончил даже школы – Леонид Мартынов перекликается с бедным гением «Чижиком», судьбой которого так захвачена Сашенька...

Ким: Пошлость какая – этот прекрасный аппетит при постоянных размышлениях о смерти.

После «пошлого» обеда Ким отправляется в краеведческий музей по соседству, где, вполуха слушая экскурсовода, размышляет о ней и о туристах: Французы.... Чего лопочут – не понимаю.... Она умеет. Не заигрывает с иностранцами, не суетится. Молодец. Неужели местная? Не может быть! Наверняка из Москвы. Или из Ленинграда. Уж очень естественная – москвички так не умеют...

В противовес обласканному властями и современниками Киму – безвестный местный поэт Чижиков, о котором рассказывает так восхитившая Есенина экскурсовод (бесподобная Инна Чурикова)...


Между тем, становится ясно, что экскурсию Саша Николаева проводит с оборвавшимся сердцем, в состоянии полупрострации - от горя: она думала, что Андрей, которого она преданно любит, навсегда уехал. И при этом Ким восхищается её естественной изысканностью!

Слушая их разговор, Есенин недоумевает – что за отношения связывают Сашу и начитанного младшего лейтенанта? Ему, с его подгнившей моралью, непонятно: как это? - любить безответно и верно (Синицын - Саше: Я для тебя Луну достану. Ты, Сашенька, мой бедный гений).

- Что за бред, - реагирует Ким на стихи «Чижика».

...Снято необыкновенно красиво.

Вернувшись вечером в дом к старой учительнице, Ким с удивлением видит там Сашу – она оказывается бывшей ученицей и воспитанницей «Марь Санны».

- Сашенька была в вас влюблена школьницей! – вещает Марья Санна. – В детстве знала многие ваши пьесы наизусть.
Ким пускается в циничные рассуждения: «я, герой романа, возник...»
Ким: Саша, а младший лейтенант Синицын стихи пишет?
Саша: К сожалению.

Подвыпившие старая учительница и молодая любовница буквально поют хором хвалу Киму Алексеичу – его «честным и нужным» пьесам.

Разговор заходит о том, над чем сейчас работает талантливый драматург: Киевская Русь. В основе будущей пьесы – «Слово о полку Игореве».
Марья Санна: Сложная тема... Сашенька, что ж ты молчишь?
Саша: Я плохо знаю Киевскую Русь.
Ким: А я совсем не знаю.
[…]
Света: Шекспир всё выдумывал!
Саша: Вы думаете?... А может, Игорь авантюрист и зря загубил свою дружину?
Ким: Откуда вы знаете?
Саша: Читала. Русские летописи, например.
Ким: Знаете старославянский?
Саша: Да. Но вы, конечно, знаете об Игоре больше, чем я.

Ким (мысленно): Права. Тут просто совпало – аванс и строительство дачи. (вслух) Шекспиру было легче.
Саша: Почему?
Ким: Он гений.
Саша: Гениям всегда труднее...

Ужин расстроен. Марья Санна бормочет: В него нельзя не влюбиться... В Кима Алексеича. Он похож на молодого Чехова.
Саша: В его возрасте Чехов уже десять лет лежал в земле.
Марья Санна: Возраст разный, а сущность схожая.
Саша непреклонна и спокойно-язвительна: В каком смысле? Что оба мертвы?

Следует глумливый танец пьяного драматурга с любовницей. Наутро, получив записку от Саши, Ким отправляется на свидание - на местное кладбище. Морозный воздух восхищает его, но голова трещит – драматург мечтает похмелиться.
Ким: Сашенька, Сашенька. Она спасет меня, обязательно спасет. Она умная, тонкая, требовательная, всё понимает. Как нужна она мне сейчас...
В своем привычном эгоцентризме Ким уже забыл, что буквально вчера пытался разгадать загадку – о ком же так плакала Сашенька; он непоколебимо уверен в своих чарах.

Пока он ждал Сашу, Кима попросили помочь могильщики – ведь дело было на кладбище...

Появляется Саша. Рассказывает историю о Бедном гении – её речь прелестна и полна эвфемизмов: например, в её устах запойный пьяница Чижиков - «имел слабость к водке»...

Саша рассказывает:
«Бедный гений, о котором вы спрашивали, это всеми забытый крестьянский поэт Александр Егорович Чижиков [Его прототип - Александр Егорович Балдёнков (Сашка Балда)], умерший в 1934 году [на самом деле - в 1928]. Жители нашего городка называли его просто Сашка Чижик, смеясь над его чудачествами. А чудачества заключались в том, что он понимал себя великим певцом новой жизни, обреченным на маленькую судьбу. Я собираю его стихи и пишу о нём книгу. Стихи его часто нелепы, но в них всегда искра истинного таланта. Здесь его эпитафия на смерть простой сельской учительницы.

Она детей крестьян учила,
тянула к свету их из тьмы.
За всё ж в награду получила
удел могильной глубины.

Так спи же, труженица, с миром
Ты здесь, в могильной тишине.
Здесь шум берез, подобно лирам,
Петь будет гимн о вечном сне.

[примечательно, что в фильме оба слова «могильный» заменены на «подземный»]

Он страдал косноязычием. Бедный гений. Это он сам себя так назвал.
Лай собаки вдруг, слышу, раздался
И бессонный петух прокричал.
Бедный гений в мозгах застучался -
Сочинять я куплеты начáл.

Это он написал ночью, сидя на пожарной вышке, где он работал в старости и нищете пожарным наблюдателем.

Ким: Его стихи станут известными. Он будет нужен людям. Я в этом не сомневаюсь.
Саша: А я сомневаюсь.
Его мучил не только вопрос о революционном преобразовании жизни на земле. «По ласковому заданию музы, - писал он, - я посылаю гения своего полетать по звёздному океану, чтобы ответить на мучивший меня вопрос:
Как там живут, в надзвездном мире,
На Марсе и на Нептуне?
Мечты там есть ли о кумире?
И есть ли нищие в стране?

Посмотрите (находит заброшенную могилу): «Смерть подкатила к нему горошинкой». Это о мальчике, пионере, который стрелял горохом из бузиной трубочки. Горошинка попала ему не в то горло – он задохнулся и умер.
Ким: Смерть - горошинкой! Прелестно.
Саша: Что вы! Это ужасно.
Почему, Сашенька? – заигрывает Ким.
Саша: Как же – смерть...
Ким: Но ведь - горошинкой!

Саша продолжает: К сожалению Александр Егорович имел слабость к водке. Культура в нашем городе утверждалась трудно, и он торопился.

Пора б нам выбраться из леса,
Хоть и тяжел нам новый путь.
Идти по эллипсу прогресса
И старый мир с себя стряхнуть.
Я как артист стою на сцене
В родной деревне, где рожден.
Как гладиатор на арене
Печальной думой возбужден.
Сын 19-го века, изжил я трех уже царей,
Три революции в полвека,
Но в нас всё вижу дикарей.
Остатки жизни доживаю я,
Искалеченный судьбой.
Друзья, вас к свету призываю,
Все – к свету молодой гурьбой.

Похоронен там, далеко в лесу, где он писал свои стихи и где его посещала его скромная муза. Особенно интересны дневники Александра Егоровича. В них он тоже поэт. (Ким меж тем начал скучать)
«Однажды я стоял ночью на колокольне, - пишет он, - и вдруг мне показало смешным положение моё. Я подумал, что – вот я стою выше всех, и не сплю. А они все спят в своих низких домиках. И мне пришла в голову шальная мысль: разбудить весь городишко, встревожить сон людской, хотя и не никакого пожара. А что, если я ударю в набат? Граждане, скажу я людям, посмотрите на вашего певца. Вот я, один, стою на колокольне, и нет ни одного родного человека у меня на земле».

Коряво и наивно, но как трогательно...

Ким: Вы мой ангел, Сашенька. Вы подарили мне тему. Я буду писать о Чижике.
Саша: Дай-то вам Бог...
Ким развеселился и взбодрился: Сашенька, я тоже хочу ударить в набат! ...Саш, подождите, я опять галошу потерял...

К неприятному изумлению Есенина, Саша не дождавшись его, уехала на похоронном автобусе...
- И этот могильщик руку ей подал. Конечно, с ним интересней – он тут, небось, каждую могилку знает, есть о чем поговорить, - ерничает задетый драматург.
Тут же вездесущий книгочей-гаишник, разучивающий уроки английского: I’m taking my final examination…

Вернувшись в дом Марии Александровны, Ким «делает вид, что работает», но недолго. Он вдруг прозрел: она ведь любит меня! Надо идти прямо к ней.
Что он и делает, узнав адрес у недремлющей поклонницы своего таланта Марьи Санны. (Уморительная и язвительная подробность – тем временем бодрый Пащин выстукивает на машинке очередной шедевр, записывая утренний диалог с гаишником Синициным. «Без черновиков шпарит, мерзавец», - мимоходом про себя отмечает Ким).

Дверь в дом Саши открыта, но никого нет. Побродив по квартире, Ким находит какие-то бумаги, читает:
«Жизнь каждого человека – неповторимая повесть. Почему не написать хоть раз о самом обыкновенном человеке? Сколько Бедных гениев – великих людей, обреченных на маленькую судьбу встречаем мы в нашей жизни? Сколько Чижиковых сгорает в нашей глуши? Они – пылающие костры, и в свете их загубленной жизни люди научаются честнее и лучше смотреть друг на друга».

Вдруг вернулась Саша – и не одна... Ким вынужденно притаился на кухне. Дальнейшее – разгадку Сашиного горя, основной эпизод фильма – мы видим глазами Кима, издали. Он узнаёт в собеседнике Саши похоронщика – могильщика, с которым столкнулся утром, дожидаясь Сашу.

Саша: Ты почему вчера Синицыну сказал, что уезжаешь, а сам не уехал?
Андрей (Станислав Любшин): Не хотел, чтобы ты мучилась еще один день.

Из дальнейшего диалога становится ясно, что они знакомы с детства и давно любят друг друга...
Саша: Тебя бы хватило на сотню книг, а ты уперся на первой...
Андрей – или как его называют в титрах, Бородатый, - видимо, историк, разыскал редкие письма Радищева, а «одинокая несчастная» Катерина набивается в соавторы – это неприемлемо для него. Он отказывается от публикации и решает эмигрировать.

Бородатый: Ну, вот, ты заговорила как они!
Саша: Куда ты едешь? Что общего у тебя с Америкой? Ты же там пропадешь. Ты же языка не знаешь толком!
Бородатый: Ты два знаешь, а что толку?
Саша: Ты же и в Америке со всеми переругаешься!
Бородатый: Между прочим, я еду в Израиль! По вызову. К дяде.
Саша: Неправда, ты туда не поедешь!
Бородатый: Поеду!
Саша: Нет, зачем ты врешь!
Бородатый: Заткнись!
Саша: Не уезжай, я умоляю…
Бородатый: Если бы ты любила меня, ты бы поехала со мной.
Саша: Я не могу, я не хочу, Андрей, милый!
Бородатый: Ну, вот ты и сделала свой выбор.
Саша: А если бы ты любил меня – ты бы остался... со мной... Миленький, я же там не смогу... Останься, я не смогу там, я пропаду. И ты пропадешь.
Бородатый: Ничего, я смогу, я там смогу! Я здесь не смогу. Здесь всё ложь!
Саша: Так ты что, туда за правдой едешь?!
Бородатый: Мне хоть там врать не придется.
Саша: Господи, какой же ты дурак!
Бородатый: Это ты дура!
Саша: Там не будешь врать?! Там не будешь жить, Андрей!
Бородатый: Я выживу… я выживу…
Саша: Нет, ты там пропадешь, от тоски умрешь!
Бородатый: Пусть я умру от тоски там, чем здесь от ненависти!
Саша: Опомнись, Андрей! Что ты говоришь?
Бородатый: Я здесь всё ненавижу. А ты предала меня!

Выслушав трагическое объяснение, Ким, после ухода Андрея, на цыпочках выбирается из квартиры, переступив через потерявшую сознание Сашу... Садится в машину и мчит в Москву, к спокойной и хорошей своей жизни. «Однако до чего гадко на душе. Ощущение такое, будто ласточку убил...»
Решив вернуться, Ким не удержал машину на повороте и перевернулся.

Чудесным образом рядом на трассе оказалась телефонная будка, откуда он позвонил Саше и позвал на помощь... Творческий и духовный кризисы Кима Есенина завершились – надеждой на возрождение?

из статьи: "На очередном кинофестивале в Москве летом 1981 года «Тема» была показана на закрытом просмотре для гостей фестиваля. Однако, по отзывам иностранных зрителей, трудно было понять, в чем же собственно конфликт фильма, оставались неясными причины драмы Бородатого и т. д. Короче говоря, картина не вызвала интереса гостей.
И это понятно. Это результат доработок и переделок фильма. Во-первых, изменили финал: тогдашние престарелые советские вожди, как известно, больше всего боялись смерти; изображение болезней и смерти на экране было категорически запрещено. Поэтому Панфилов снял несколько разных вариантов финала с намеком на выздоровление героя (подъезжает «скорая»). Но главная работа (уже без участия режиссера) шла над крамольной сценой диалога Саши и Бородатого.

Здесь был придуман поистине гениальный и новаторский трюк. Мне рассказывал работник мебельного цеха «Мосфильма», что к нему обратился сотрудник съемочной группы «Темы» с просьбой… дать табуретку.
«Какую еще табуретку? — удивился мой знакомый. — Ваша группа уже расформирована».
«Правильно, расформирована. Но мы сейчас проводим переозвучивание нескольких сцен. Падающая табуретка должна заглушить фразу «Лучше я умру от тоски там, чем от ненависти здесь».
«Но позволь, — все еще не сдавался мебельщик, — ведь фраза длинная, а табуретка упадет быстро».
«Ничего, — был ответ, — она у нас будет перекатываться».
Не знаю, с помощью ли пресловутой табуретки или какими-то другими способами произведено заглушение текста, но результат, как говорится, налицо: зрители, не знавшие, в чем дело, так ничего и не поняли!"
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...