Sunday, 17 May 2009

Предисловие и послесловие: Надежда Кожушаная. Прорва и другие киносценарии

Из книги «Надежда Кожушаная. Прорва и другие киносценарии»
[киносценарии и эссе]. СПб.: Сеанс, Амфора. 2007


Сканирование и spellcheck - Е. Кузьмина

Юрий Норштейн. Предисловие

Сначала была легенда про Надю. Я видел фильм «Нога» по ее сценарию. А моя студентка, прекрасный режиссер, Оксана Черкасова дружила с Надей. Очень много и точно рассказывала о ней, так что я был наслышан.
А потом… стою я в раздевалке Союза кинематографистов и вдруг слышу сзади голос, явно обращенный ко мне: «О-о! Это мой любимый человек!!» Смотрю и почему-то сразу понимаю, что это Надя, хотя раньше мы не виделись.
В тот раз мы так и просидели весь вечер в фойе. На показ мультипликаций, который проходил тогда, и не попали. Сидели, разговаривали, пили вино.
Какое странное обстоятельство: виделись мы с Надей всего один день. Да какой там день! — несколько часов. Потом полгода разговоров по телефону…
Мы сразу поняли друг друга. А дальше, о чем говорить? Обо всем! Что нас окружает, какой жизнью мы живем, о работе. И не было с ней никаких реверансов.

Звонила она обычно ночью, взахлеб рассказывала о своих планах и подвигах — сценарных и жизненных:
- Ой, Вы не спите?
- Надя, конечно, не сплю.
- Ах, это хорошо! А у меня…
И шел целый поток, целый разворот…
В Наде меня прежде всего подкупило какое-то удивительное благородство, я бы сказал, рыцарство. Вообще, это странно: женщина — и рыцарство… А вот у нее было что-то от рыцарства ребенка. Девочки. Которая может, например, будучи совсем маленькой, защищать своего друга. В Наде была такая невероятная отвага.
Для талантливого человека нужно очень немного, чтобы сочинить драму. Таков дар поэта. Ему не нужно проживать жизнь, ему уже все ведомо, все открыто… У меня такое ощущение, что Надя и в двенадцать лет могла писать все то, что писала потом, только на другом материале и другим языком.

Мне кажется, что у Нади была свобода такого плана, когда появляется ощущение надмирности, парения. И плата за эту свободу взимается соответствующая. Во-первых, человек забирается на такие высоты, что… А еще — он начинает понимать, и в этом понимании становится свободным. И с таким ощущением ничто не может сравниться! Это же не свобода резать кресла где-нибудь в метро: мол, я получил свободу, и теперь мне все дозволено — хамить, грабить, убивать, нанимать киллеров… Тут человек становится свободен по-иному. Он становится свободен в знании, в постижении вещей.

Что Надя не терпела? Предательства — на этом для нее человек заканчивался. Еще — суетность. Суетность в творчестве. К этому она могла отнестись снисходительно, может быть, даже сочувственно, — но только за пределами своей работы.
Дома Надя была прикрыта, но дело в том, что она нигде не могла быть прикрыта. Ни за какими редутами, ни при каких обстоятельствах. Поскольку неизбежность взрыва она несла в себе, и никакие прикрытия ей не помогли бы. Это — как мина замедленного действия, которую никому не дано обезвредить.

Мне кажется, мультипликация давала Наде даже большую свободу, чем кино. Мультипликация не ограничена ничем, кроме нравственности. Искусство есть только там, где сочетается реальность с фантазией, и здесь Надя не была ограничена ничем. Хотя в мультипликации сценарий — это некая штурманская карта, а не основа всей работы. Пути все равно выбирает художник-режиссер. И Надя это очень хорошо понимала. Она как раз не настаивала: «это мое», «только так», «тут ты отклонился»… Она человек была в этом смысле широкий, что опять-таки говорит о ней как о человеке одаренном. А за «своих» она всегда очень переживала.
Я помню, ребята мне показывали материал. Они — талантливые, поэтому с ними я был откровенен. Через некоторое время звонит Надя: «Вы моих видели?» — «Видел». — «Навешали им?..» И тут она спокойно и доходчиво, без полутонов, определила, что им нужно навешать. Она не могла быть злобной. Но Надя в момент творчества — это Орлеанская дева. В этом она, конечно, была абсолютно бескомпромиссна. Тут стоял вопрос жизни и смерти. И ничего другого. В эту топку клалось все — всю свою цепочку душевную она туда вкладывала.

О любимых людях она говорила не иначе как «мой любимый». «Мой Фрид». Фрид был для нее больше, чем учитель. Он был для неё все. Больше чем мастер, у которого она училась, — я даже не знаю, училась ли она у него? Она просто его обожала. И его судьбу. Фриду выпала такая судьба, которая сама высекала в нем — именно в нем — те искры, что в другое время, может, и не выбились бы… Вот почему, я думаю, Надя в нем любила всё. Почти хрестоматийно: «она его за муки полюбила», но за муки, которые человек несет достойно, а если еще и с чувством юмора, тогда… Надя абсолютно в этом растворялась.

Надя была ребенок. Но ребенок, который покровительствует мужчинам. У меня такое впечатление, что она была сильнее мужчин. Она относилась к ним очень нежно — считала, что мужчины нежнее женщин. Наверное, поэтому мужчины ее принимали в свой круг, сами так опекали и оберегали.
Вот ведь и жизнь короткая, а все-таки Надя — счастливый человек! Она сделала то, что хотела. Она не сделала всего, на что была задумана, но то, что она могла в свои годы, она исполнила.

Нина Цыркун. Послесловие

На одном из просмотров фильма «Нога», вспоминая постановщика Никиту Тягунова, которого уже не было на свете, она закончила: «Вам плакала Надежда Кожушаная».

Она была не плакальщицей. Она была сострадалицей. Вспоминала случай из своей юности: к ним в дом пришел парнишка, вернувшийся с полуострова Даманского; его прошило автоматной очередью. Она выплакала все слезы, сострадая ему. Когда отказалась выйти за него замуж, парень её избил. С тех пор она не перестала сострадать. По своей воле «по уши влезла» в Афганистан.

Не могло не разорваться сердце. Надежда ушла вслед за Никитой. «Ногу» — лучший фильм об Афганистане, может быть, о войне вообще, — они сделали вместе. После фильма она стала прятаться от «афганцев», которые уже считали ее своей. Она узнала слишком много, а это знание не прибавляет силы; наоборот, оно разрушает. Надежда говорила, что жива, возможно, только потому, что у нее есть дочь. Понимала, что нельзя снимать Афганистан как войну, потому что это не война, а «извращенное уничтожение детей». И как сценарист она стратегически точно выбрала прием: «чужое слово» — рассказ Фолкнера. Рассказать о событиях афганской войны и афганском синдроме на привычном языке нельзя — слова стерты либо скомпрометированы, стереотипы идут мимо сознания. Выбор обусловлен и сюжетно. Герой попадает на чужую землю, где, становясь орудием чужой воли, совершает убийство невинных людей. Там же теряет ногу, Ампутированная, «отчужденная» нога вырастает в его двойника, принявшего убийство как жизненную норму. Человеческий обрубок возводится в ранг человека.

В главной роли снимался Иван Охлобыстин под псевдонимом Иван Чужой. Но между «чужой», фолкнеровской речью и авторским контекстом устанавливаются отношения, аналогичные отношению реплик в диалоге. Автор встает рядом с персонажем, а зритель преодолевает отчуждение от фальсифицированной ситуации, ему открывают новое зрение. Фильм консультировали рядовые солдаты; Надежда была счастлива, что они почувствовали ее бесконечную и бессильную нежность к ним. Их имена велели снять с титров, Никиту уверили, что это «понты». Ее тогда не было в Москве, она говорила, что ни за что не позволила бы такое сделать.

Сострадание идет об руку с мудростью. Когда все с ужасом и проклятиями оглядывались в прошлое, тридцатипятилетняя женщина, встав между не понимающими друг друга поколениями, написала сценарий фильма «Зеркало для героя» — о том, что в прошлое нельзя плевать, что нельзя судить отцов, что времена не выбирают, что у каждого времени своя правда, и это святое. В «Прорве» она анализировала роковое обаяние силы и бессознательный коллективный мазохизм нации.

Надежда снималась в эпизодах двух самых тяжелых фильмов по своим сценариям — «Нога» и «Муж и дочь Тамары Александровны», но важнее всего то, что она была самой одаренной сценаристкой эпохи перемен. Женщина, никогда не бывавшая на войне, не переживавшая тридцать седьмого года и не испытывавшая мук невостребованности, которые гложут мужчину среднего возраста, откуда-то всё это знала, и именно по ее сценариям были поставлены три лучших фильма пятилетия, в которых о нас сказано, в сущности, всё.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...