Wednesday, 24 December 2008

Вуди Аллен: «Мир скорее смешон, чем трагичен» / Woody Allen, interview

Вуди Аллен отвечает на вопросы корреспондентов журналов «Роллинг стоун», «Мувигоуэр», «Лос-Анджелес тайме», «Сатер-дей ревью», «Плейбой»

Корр. Каждый год вы выпускаете по фильму, пишете сценарии и пьесы, снимаетесь в кино, выступаете на сцене. Говорят, что вы трудоголик, доводящий себя работой до изнеможения и уже не способный наслаждаться жизнью. Это действительно так?

Аллен. Журналисты склонны, мягко говоря, к преувеличениям. Чтобы прослыть «плодовитым», достаточно работать хотя бы по три часа в день. У меня остается масса времени на то, чтобы смотреть по телевизору бейсбольные матчи, играть на кларнете, слушать джаз, гулять по городу. Но меня действительно выводит из колеи, если я по какой-то причине отлучен от работы. К тому же я не из тех, кто находит радость в путешествиях, пикниках, прогулках на яхте, шумных сборищах и тому подобном.

— Значит, счастье для вас — в труде?

— Да. Это отвлекает меня от крупных проблем. Если организовать свою жизнь так, что тебя все время занимают мелочи, важные проблемы куда-то отступают. Если же дать себя одолеть серьезным вопросам, станешь запуганным и бесплодным, ибо что можно поделать со старостью и смертью? А мелочи — ну, скажем, удачная шутка под занавес третьего акта — отвлекают внимание, и думать о них гораздо приятнее, чем о возможной хирургической операции. Впрочем, я смотрю на жизнь чуть-чуть мрачнее, чем средний американец. По американским представлениям, если вы богаты, удачливы и имеете «роллс-ройс», желательно с шофером, вы не можете не быть счастливым.

— А вы не завидуете тем, кто после работы с легким сердцем садится на катер, пьет пиво и вообще ни о чем не задумывается?

— Нет. Иногда я завидую по-настоящему религиозным людям, которые сами пришли к вере, не потому что их так воспитали в семье или они наслушались проповедников. Такой дар как музыкальный слух: либо есть, либо нет. Такому человеку не придет в голову задуматься о смысле бытия, для него это вопрос решенный. Ну, а на катер я бы вообще не сел. Терпеть этого не могу. Дважды я пробовал это дело, оба раза страдал от морской болезни и обгорал на солнце (кожа у меня очень чувствительная). Чувствовал себя как в мышеловке. Для меня это ад.

— Создается впечатление, что вы стали более спокойно относиться к своему творчеству.
— С годами приобретаешь некоторую уверенность. Я сознательно облегчаю себе жизнь. Поэтому, например, всегда снимаю фильмы в Нью-Йорке. «Ханну и ее сестер» снимали в уютной обстановке квартиры Миа Фэрроу. Скажем, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что такой-то эпизод получился бы лучше, если бы мы снимали его в Филадельфии. Но у меня нет ни малейшего желания ехать в Филадельфию — это же два часа на машине! И мы находим местечко подальше от центра, которое может отдаленно напомнить Филадельфию, обходимся без общих планов; получается не так хорошо, но зритель этого даже не заметит.

— Тем не менее вы стремитесь делать великие фильмы?

— Я пытаюсь сделать такой фильм, чтобы удивить зрителя, насколько смогу. В моей системе приоритетов художественность стоит где-то на третьем или четвертом месте.

— В это трудно поверить.

— Клянусь.

— Ведь вы одержимы стремлением к совершенству. В ваших фильмах всегда заметно обостренное внимание к деталям. Говорят, что люди из массовки на съемках «Эпохи радио» даже носили подвязки по моде 1940-х годов, хотя на экране этого не было видно.

— И все же я ни за что не стал бы снимать фильм в условиях, которые доставляли бы мне неудобство и тем более не пренебрег бы ради съемок важным для меня свиданием или событием.

— Например?

— Например, я заканчиваю съемки засветло, чтобы успеть домой к началу бейсбольного матча, когда играет «Никс».

— Речь идет о решающем матче или любом?

— Нет, только о решающем. Несколько раз я прерывал съемки ради свидания с красивой женщиной и никогда не жалел об этом.

— А есть ли у вас какие-нибудь эксцентрические привычки, которые стимулируют творческий процесс?

— Я люблю писать в постели больше, чем в каком-нибудь другом месте. Терпеть не могу даже малейшего шума. Я где-то читал, что Теннесси Уильямс во время работы включал музыку — Баха, Вивальди. Я бы так не смог.

— У вас бывает много черновых вариантов?

— Я натуральный графоман: переписываю одно и то же раз по шесть. Но когда съемки закончены и нужно монтировать, я делаю совсем по-другому. Начинаю не со сквозного чернового монтажа, а медленно и тщательно обрабатываю эпизод за эпизодом. Каждый из них выходит из моих рук уже готовым. Когда я монтировал с Ральфом Розенблюмом, он вечно порывался сделать черновой вариант всего фильма, а потом его шлифовать. Я так не могу.

— Розенблюм рассказывал, что вы очень щепетильны и безжалостно вырезаете даже очень удачный материал, если он ничего не добавляет к характеристике персонажей или развитию сюжета.

— Надо смотреть на пленку глазами зрителя, ему ведь неважно, насколько гениально был задуман и снят тот или иной эпизод, если он не работает сам по себе. И если бы я его включал, вот тогда это было бы безжалостно — по отношению к зрителю.

— А что достается труднее — рассказы или фильмы?

— Писать, конечно, легче. Тем более что я не испытываю давления, которое оказывается на журналистов, вынужденных писать регулярно и всегда быть забавными. Если у меня нет идей, я просто не сажусь за машинку. Но фильм «пишется» на протяжении всей работы над ним. Допустим, я решил сделать эпизод в зоомагазине. В сценарии для этого достаточно ремарки, что мы с Дайаной Китон встречаемся в зоомагазине. Мы находим подходящий магазинчик, и там, на месте, пишется диалог. Не импровизируется, а именно пишется. Его определяют тональность, атмосфера, естественные шумы и прочее. Так что писать сценарий — совсем не то, что писать рассказы или пьесы. Это значит — делать заметки. Описать все заранее, до того, как увидишь натуру и актрису, которая будет это играть, невозможно.

— А юмор? Шутки вы не придумываете на месте? Или они тоже возникают на площадке?

— Бывает по-всякому. Иногда у меня легко пишется диалог, иногда дело вдруг застопорится. Иной раз вокруг одной шутки я накручиваю несколько минут действия. А однажды на съемках «Энни Холл» мы импровизировали на площадке с Полом Саймоном и я сказал ему: «Попробуй закончить словом «дыня», у меня есть в запасе подходящая шутка».

— Как вы относитесь к тому, что вас называют королем американского еврейского юмора?

— Не могу сказать, что стремлюсь к этому сознательно. Я, например, обожаю Боба Хоупа и В. С. Филдза, хотя они не евреи. Мне страшно нравится юмор американских негров, ирландских комиков, Китона, например. Мой юмор находят агрессивным — но в этом смысле он близок Филдзу, который воевал со всем миром. С другой стороны, мне импонирует способность Боба Хоупа обходить трудности и приспосабливаться к обстоятельствам, что обычно выдают за чисто еврейское качество. Еврейство как нечто особенное возникло в результате вечной гонимости. Но я родился в городе, где евреи составляют большинство населения. Как и мои друзья — Маршалл Брикман, Карл Райнер, Мэл Брукс, Нил Саймон,— я выходец из еврейского среднего класса. Я встретился с антисемитизмом только в школе. У нас были очень глупые и грубые учителя, в них сквозила ненависть к евреям, хотя большинство учеников были евреями. У меня остались самые мрачные впечатления о школе, причем я ходил в еврейскую и в христианскую школы, и обе они стоили одна другой. Я начал продавать гэги сценаристам, когда мне едва исполнилось шестнадцать лет. Это была эпоха великих телевизионных комиков: Джерри Льюиса, Бадди Хэккета, Джека Леонара. У них мы учились. Вприглядку, конечно. Еврейство — это такая специя, которая обладает очень сильным воздействием. Пусть в фильме будет шестьсот шуток и две из них еврейские, весь фильм будет восприниматься как еврейский. В большинстве моих шуток — насчет маленького роста, про деньги или про тещу — нет ничего специфически еврейского. Вообще мне кажется, это фикция.
Если вы имеете в виду мою конфессиональную принадлежность, так я благочестивый отступник. Это такая небольшая секта, мы встречаемся в переполненных автобусах и там отправляем свой культ.

— Вы как-то сказали, что ваши родители с презрением относятся к шоу-бизнесу, называя его цыганским ремеслом. Они все еще хотят, чтобы вы стали фармацевтом?

— Уже нет. Они предпочитают, чтобы я брал призы за спортивную борьбу.

— Однажды «Кайе дю синема» написали, что зрителям пришелся по душе созданный вами образ маленького человека, который чувствует себя неприкаянным в дегуманизированном технологическом мире. Вы по-прежнему не в ладах с миром? Говорят, например, что вы не садитесь за руль.

— Это верно. Уже лет тридцать, если не считать эпизода на съемках «Энни Холл», где я показал себя далеко не лучшим образом. Национальный совет безопасности наградил меня золотым свитком за воздержание от вождения транспортных средств. Они полагают, что это помогло спасти на дорогах 68 191 жизнь.

— Ходят слухи, что часы у вас в спальне идут вспять, магнитофон крутится в обратном направлении. Почему, на ваш взгляд, механизмы избрали вас объектом своей ненависти?

— Все окружающие меня неодушевленные предметы настроены ко мне враждебно. Если мне потребовалось что-нибудь срочно записать, карандаш обязательно сломается — он жертвует собой, лишь бы навредить мне. Когда я становлюсь под душ, нормальной теплой воды мне не дождаться, обязательно будут чередоваться кипяток и ледяная вода. Такси старательно объезжают меня именно тогда, когда я особенно спешу. Словом, это настоящий заговор.

— Некоторые ваши сюжеты связаны с психотерапией. Она на вас благотворно повлияла?

— Она разморозила мой банковский счет. Но, должен признаться, не смогла побороть моего тайного желания бегать по улицам в исподнем с кухонным ножом в руках.

— А как реагирует на ваши розыгрыши ваш психоаналитик?

— Трудно сказать. Он очень скрытен. Считает себя крутым парнем, сторонником ледяных ванн и электрошока. Я спасаюсь тем, что многое держу от него в секрете. Любой дурак может провести психоанализ, имея на руках все данные. Поэтому я храню в тайне основную информацию о себе: то, что я женат, мои страхи, мой пол и род занятий.

— А за кого он вас принимает?

— За мелкого коммивояжера.

— Вы упомянули страхи. Нет ли среди них искушения гомосексуализмом?

— Вряд ли. Я обладаю сногсшибательной гетеросексуальной потенцией, которую поддерживаю с помощью дорогостоящих витаминов, получаемых по почте из неких анонимных источников. Я буквально источаю мужскую силу. Входя в многолюдные залы, я всех заражаю своей сексуальностью.

— В самом деле?

— В самом деле — нет, потому что боюсь больших стечений народа. Приходится расточать свои силы по пустым комнатам.

— Ваша легендарная застенчивость продолжает обременять вас, например, когда вас узнают на улице и радостно приветствуют?

— Я по-прежнему патологически замкнут. Когда со мной происходит нечто подобное, я заливаюсь краской и начинаю лепетать какую-то чушь.

— А если с вами попытаются завязать беседу, начнут говорить комплименты и тому подобное?

— Это ввергнет меня в паническое состояние, и я стану отрицать, что я — это я. А потом и собеседника заставлю отречься от самого себя. И тогда, возможно, мы обретем себя заново и у нас обнаружится нечто общее.

— Кто-то из критиков написал, что ваш успех обусловлен вашими неудачами. Но мы видим перед собой человека в очередной раз женатого на очаровательной женщине, который гребет монету с помощью пьес, фильмов, игры на подмостках, высокооплачиваемых выступлений в фешенебельных ночных клубах, печатаясь в «Нью-Йоркере» и других высоколобых изданиях. Похоже, что ваши неудачи приносят вам больше проку, чем другим людям их победы и достижения.

— И тем не менее моя жизнь — это серия мелких неудач, неотступно ведущих к глобальной катастрофе. При соответствующих условиях. Правда, мне действительно удается выходить из любых ситуаций. Но когда выясняется, что я сладил с целой кучей мелких неприятностей, оказывается, что мои главные проблемы остаются при мне.

— Что же это?

— Известно, что — женщины. Правда, самого высокого класса.

— Вам посчастливилось водить знакомство с целой галереей кинобогинь. Кто произвел на вас самое сильное впечатление?

— Брижжит Бардо и Джулия Кристи. У Бардо навалом всяких достоинств и нет ни единого недостатка, в том числе и такого, как абсолютное совершенство.

— А что вы скажете о Джулии?

— У нее тоже есть все, только совсем другое.


на фото - Дайана Китон и Вуди Аллен в фильме "Энни Холл"


— А кого бы вы добавили до троицы?

— Маргарет Гамильтон в том образе, в каком она появилась в «Волшебнике из страны Оз», с зеленым лицом, верхом на помеле. А вообще я люблю, просто обожаю крепких рослых блондинок тевтонского типа, испорченных, порочных, но умных и прекрасных.

— А как вам удается сохранять их привязанность к себе?

— На Рождество я рассылаю всем по шариковой ручке; они хранят мне преданность в течение всего года.

— А вы можете испытывать уважение к девушке, если ее привлекает в вас только ваше физическое достоинство?

— Мое тело — чудо инженерии по сравнению с водопроводом. Не вижу никакой причины обидеть девушку, если она не в силах подавить в себе желание испытать со мной блаженство.

— Часто цитируют ваши слова: «Я интеллектуальный Кэри Грант». Это ваши слова?

— Я никогда этого не говорил. Но это сущая правда.

— Говорят также, что вы обладаете животным магнетизмом, против которого женщины не могут устоять...
— Это то, что я называю «новой сексапильностью». Женщины чувствуют во мне готовность к насилию.

— Говорят, что с тех пор, как вы приобрели легендарную популярность, номер вашего телефона держится в тайне.

— Когда его можно было найти в телефонной книге, мне названивали круглосуточно. Ничего еще, когда звонили поклонники, но меня стали одолевать потенциальные самоубийцы.

— Как же вы с ними обходились?

— Пытался успокоить, наметить альтернативы. Но я плохой утешитель, потому что сам панически боюсь смерти.

— Но все же, если бы вам пришлось выбирать добровольную смерть, в каком виде вы бы ее предпочли?

— Хотел бы быть погребенным под телами итальянских актрис.

— А каким бы вы хотели чтобы вас запомнили?

— Никаким. Меня однажды спросили, хотел бы я жить в сердцах моего народа, и я ответил, что предпочитаю жить в своей квартире. В один прекрасный день случится умереть, и что значит в свете этого, что миллионы или даже миллиарды людей с утра до вечера возносят тебе хвалы? Ничего не значит.

— Вы практически постоянно работаете с одной съемочной группой, чаще всего с одними и теми же актерами. Многие из них — ваши близкие друзья, например, Дайана Китон, Миа Фэрроу, Дайана Вист и Тони Робертс, они появляются почти в каждом вашем фильме.

— С друзьями и знакомыми работать легче, потому что если я, скажем, снимаю Майкла Кейна (он играл в «Ханне»), то, закончив съемки, он отправляется в Индию или Англию на другую картину, а Миа, Дайана или Тони всегда под рукой, и я в любой момент могу им сказать: «Слушай, у меня возникла гениальная идея, давай кое-что переснимем».

— А такое случается?

— То и дело, на каждой картине, с «Ханной» случалось постоянно. В первой версии фильма была только одна вечеринка по случаю Дня благодарения, в начале. А когда я посмотрел отснятый материал, решил развить эту тему и снял еще одну такую сцену для финала. А потом мне пришло в голову вставить такую же сцену в середину.

— И каждый раз вы собирались у Миа?

— Правильно. Это очень облегчало дело.

— А иногда вы снимаете друзей, которые даже не являются актерами...

— Да, если они хорошие типажи. В относительно небольших ролях риск невелик.

— Довольны ли вы своей личной жизнью?

— Да, в последние годы, после того как я встретился с Миа, она как-то стабилизировалась. Миа ввела меня в круг забот, связанных с детьми.

— Вы с ней ладите?

— Прекрасно.


на фото Вуди Аллен и Миа Фэрроу в фильме "Преступления и проступки"

— О вас ходят слухи, будто вы терпеть не можете детей и домашних животных.

— Домашних животных ненавижу. У Миа их множество. Собака, кошки, попугай, рыбки, хомяки. Всякой твари по паре. Но с детьми у меня проблем нет.

— А вы не жалеете, что у вас нет собственных детей?

— Так получилось, что я настолько привык к ее детям, всем вместе и каждому по отдельности... Если проводишь время с Миа, значит, и с детьми, это неразделимо.

— Кстати, сколько их по последним подсчетам?

— Восемь.

— Дети оказывают на вас влияние?

— Они доставляют удовольствие. Тем более что все тяготы берет на себя Миа, она живет с ними напротив меня, в доме через Центральный парк, так что на мою долю падают одни удовольствия.

— А влияние женщин вы испытываете?

— Да. Не зная Дайаны Китон, я бы никогда не написал сценарий «Энни Холл». Когда я писал «Дэнни Роуз с Бродвея», я был с Миа. Одно время мы с ней часто обедали в итальянском ресторанчике, там была очень колоритная хозяйка, блондинка, в черных очках, непрерывно курившая. И однажды, когда мы там были, Миа мне сказала: «Хотела бы я когда-нибудь сыграть такой персонаж». И тогда я написал сценарий. Забавно, что когда я показал его ей, она воскликнула: «Но я этого не смогу сыграть!»

— А с Дайаной Китон вы продолжаете как-нибудь сотрудничать?

— Да. Она всюду вносит свое. Мне очень важно, чтобы она читала и комментировала мои сценарии.

— С Миа вы таким же образом работаете?

— Я пытаюсь делать наши фильмы по возможности общими. Миа постепенно к этому привыкла.

— А вы всегда были способны сохранять объективность по отношению к ней, даже в разгар вашего романа?

— Объективность — не то слово. Я был просто жесток. Слишком суров, как отец бывает суров со своим ребенком.

— «Пурпурная роза Каира» — история женщины, «Интерьеры» — история трех сестер. То же самое можно сказать о «Ханне и ее сестрах», «Другой женщине», «Алисе». Вы как будто предпочитаете воспроизводить женский взгляд на мир?

— Если не считать ролей, специально написанных для самого себя, мне всего удобнее иметь дело с женскими характерами. Возможно, потому, что я был воспитан женщинами. Не считая отца, я был единственным мужчиной в семье. У матери моей семь сестер, и у каждой из них все дети — девочки. Я все время находился под опекой тетушек и кузин. Играл с девочками, в кино ходил с девочками. Поэтому у меня к ним большая симпатия. И сейчас меня окружают женщины. Мой литературный редактор — женщина, две ассистентки — женщины, иностранный агент — женщина.

— Не похоже, однако, чтобы ваши отношения с ними всегда были гладкими. Ваши фильмы — несчастливые любовные истории.

— Верно. Они подсказаны моим опытом, моими наблюдениями. Хотя и не во всех случаях, но, как правило, отношения между людьми очень напряженные. Из всех знакомых мне союзов я мог бы назвать не больше двух благополучных. В подавляющем большинстве браки сохраняются лишь потому, что люди просто вынуждены оставаться друг с другом по причинам, не имеющим никакого отношениям к любви. Это непросто и часто рождает неврозы.

— Герой «Воспоминаний о «Звездной пыли» тянется к женщине, которая способна его погубить. Ему бы следовало выбрать приятную, здоровую женщину, но его влечет к невротичке...

— Это случай нередкий. «Правильные» поступки почему-то внушают отвращение, людям хочется чего-то остренького, и потом приходится расплачиваться — эмоционально, эротически или духовно.

— И с вами так бывало?

— Да. Я тоже способен на такие неразумные поступки. И, вероятно, буду так поступать в будущем.

— Одна из самых противоречивых ваших картин — «Воспоминания о «Звездной пыли».

— Она навлекла на себя много критических стрел, больше, чем я получил за всю свою жизнь. Тем не менее это мой самый любимый фильм. Его неправильно поняли. Это фильм о том, что человек может быть несчастен, имея, казалось бы, все — славу, деньги и все прочее. Несчастным его делают простые житейские вещи — друг умирает в больнице, любимая женщина находится в состоянии нервного срыва, приближается старость, и никакие достижения в области искусства не помогут ему достичь бессмертия. Мой просчет заключался в том, что эту роль надо было доверить другому актеру, а не играть ее самому.

— Не менее значителен другой пласт фильма — взаимоотношения режиссера и его поклонников.

— Здесь я сказал много правды, которую не очень-то хотели слушать. Помните, к моему герою приходит человек, изъясняется в любви к его творчеству, а через две части пытается его убить. Не то ли произошло с Джоном Ленноном через несколько месяцев после выхода на экран моего фильма? Отношения любви-ненависти действительно существуют между публикой и художником. Кстати, и сам художник обожает свою публику, нуждается в ней и испытывает к ней вражду.

— Вам пришлось быть объектом злых сплетен?

— Пустили слух, что «Зелиг» — пародия на «Красных» Уоррена Битти. Мне приписывали ревность, которую я будто бы питал к нему, когда мы расстались с Дайаной Китон. Будь я помоложе, это вызвало бы во мне ярость. Но с годами привыкаешь, что тебя обвиняют во всех смертных грехах. И плюешь на сплетни.

— Следовательно, с возрастом вы становитесь пессимистом?

— Я смотрю на свою жизнь в свете учения Зигмунда Фрейда и философии Юджина О'Нила. Жизнь — борьба, тяжелая и очень жестокая, и надо научиться справляться с ней, снимая ли кино, занимаясь благотворительностью или пропуская время от времени стаканчик. Кому-то это удается благодаря религии, другим — за бейсбольным матчем у телевизора с банкой пива.

— Как вы относитесь к отрицательной критике?

— Ну что ж, мне бы, естественно, хотелось, чтобы моя работа всем нравилась, и если таксист говорит: «Я видел ваш последний фильм, он мне что-то не очень»,— это меня огорчает. Но чужая оценка не способна изменить мое отношение к моим фильмам: я буду делать их так, как замышляю, и если мне нравится моя идея и ее воплощение, я готов за это отвечать.

— А вас не удручает, что аудитория ваших фильмов немногочисленна и односоставна?

— Удручает. Кино ведь требует громадных усилий, а в результате оценят их очень немногие. Правда, все они в конце концов окупаются. Меня утешает судьба моих фильмов за границей. Они хорошо идут во Франции, Италии, в Южной Америке, в Англии, Германии и Израиле. Каждый фильм, начиная с «Энни Холл», принес мне больше денег за рубежом, чем в Америке.

— Но вы хотели бы увеличить свою аудиторию?

— Да. Это облегчило бы жизнь. Не мою: для меня лишний пенни роли не сыграет. Но если мне придет в голову проект, который потребует более или менее значительных затрат, я знаю, что не скоро соберу средства. Так что неплохо бы время от времени иметь коммерческий успех.

— А вы не задумывались об изменении стиля или содержания ваших лент ради достижения этого эффекта?

— Даже если бы я захотел сделать что-нибудь популярное, мне бы это не удалось. Я ставлю фильмы не потому, что мне нравится заниматься кинобизнесом, а потому, что мне есть что сказать. И если завтра сказать будет нечего, я перестану быть режиссером. Буду писать пьесы, рассказы или уйду на отдых.

— Вам не кажется, что пик вашего успеха пришелся на 1960—70-е годы?

— Нет. В начале пути я был слишком однообразен, ставил однотипные комедии. Кстати, в свое время они не делали сборов. Лента «Хватай деньги и беги» обошлась в один миллион и окупилась только лет через семь. «Энни Холл» сделала самые мизерные сборы из всех призеров «Оскара».

— А как вы додумались поставить «Пурпурную розу Каира»?

— Идея пришла сама собой. Я придумал персонаж, сходящий с экрана, и все сразу стало на свои места. Я почувствовал в этом какую-то романтическую прелесть. В реальной жизни люди очень часто жестоки, и сама жизнь жестока. Но если вы предпочтете реальности фантазию, вам придется расплачиваться.

— Действие фильма происходит в 1930-е годы. Вы любите кино той эпохи?

— Я начал ходить в кино позже, в 40-е. И фильмы 40-х мне гораздо ближе. Но вообще я страшный киноман. Все время смотрю фильмы, причем не обязательно американские, о которых я не очень высокого мнения.

— А телевизор?

— Смотрю спортивные передачи, кино и новости.

— А свои фильмы?

— Нет, никогда и нигде. Они меня расстраивают.

— Сериал «Даллас»?

— Нет, ничего развлекательного. Но и ничего высокоинтеллектуального тоже. Если случайно удается что-то такое увидеть, бросается в глаза бездушная, «пластмассовая», асептичная глупость.

— В начале фильма «Манхэттен» звучат слова любви к Нью-Йорку, хотя тут же говорится, что он — метафора упадка цивилизации. Это ваша точка зрения?

— Да. Я часто вспоминаю, каким город был раньше, когда я был ребенком — на закате его золотого века. Мне кажется, в мировой истории не найти ничего, что могло бы сравниться с Манхэттеном 1920—1930-х годов. Представьте, ежевечерне там игрались сотни пьес. А сколько было кинотеатров, ночных клубов и еще подпольные пивные! А сегодня его вид меня просто убивает.
Я люблю разговаривать с теми, кто в давние времена участвовал в бродвейских шоу, со старыми актрисами. Одна женщина говорила мне, каков был их распорядок дня. Они играли с подружкой в спектакле, занавес опускался в 11.15 вечера, они переодевались, шли ужинать в Таймс-сквер — две 19-летние девушки, одни, а потом — в кинотеатр на 42-й улице, посмотреть последний фильм с Кэтрин Хепберн или Спенсером Трейси. А после сеанса пешком возвращались домой через Центральный парк. Вот бы пожить в Нью-Йорке в те времена!

— Вы говорили, что все фильмы снимаете в Нью-Йорке. Многие режиссеры утверждают, что снимать здесь натуру невозможно из-за обилия транспорта и людской толчеи.

— Все зависит от времени года. Весной и осенью съемки удаются хорошо. Но в идеале мне хотелось бы только придумывать фильмы. Лучшее в этом деле — работа над сценарием. Сидишь один в доме — замечательно! А потом начинает давать о себе знать реальность. Оказывается, что намеченный тобою актер занят, придется искать другого, что не удастся потратить 200 тысяч на декорации, а только 15. Потихоньку начинаешь идти на компромиссы. И текст, который казался за письменным столом гениальным, видится уже не таким замечательным. Режиссура — слишком нервное занятие. К тому же часто приходится подолгу стоять на ветру где-нибудь на перекрестке, на рассвете — чего тут хорошего? Потратишь массу времени, замерзнешь, а потом окажется, что материал никуда не годится — освещение плохое, актерская игра никудышная и сама идея — чушь собачья. И на следующее утро все надо начинать сначала.

— А зачем вам делать так много фильмов? Почему бы не сократить их количество, добиваясь, чтобы каждая ваша работа становилась великой и обеспечивала вам место в истории кино?

— Уж лучше я буду делать фильмы помельче, но побольше числом. Тем более что масштаб и уровень фильма никак между собой не связаны. Возьмите некоторые фильмы Бергмана — он делает их очень быстро, за 4—5 недель. А ведь это лучшие фильмы в мире. Я выпускаю столько фильмов, на сколько у меня хватает идей, и с той скоростью, на которую способен. И когда придет время подведения итогов, выяснится, какие — если повезет — окажутся хорошими, какие — не очень, а какие, может быть, просто доставят кому-нибудь немножко удовольствия.

— Меняетесь ли вы вместе с вашими фильмами?

— Не знаю, меняюсь ли я. Фильмы мои меняются. Меня все больше интересует то, что трудно, мне нравится принимать вызов.

— А что вы отвечаете, когда вам говорят: «Брось ты эту бодягу и посмеши нас!»

— Для меня никогда не имело значения чужое мнение. Я иду тем путем, который сам для себя выбрал. Я никогда не ставил задачу очаровать всех.

— Это, видимо, повелось еще со школы, когда для вас не имело значения мнение учителей. А взяли бы вы на себя ответственность посоветовать то же самое молодежи?

— Давать советы трудно. Мне повезло, что у меня есть талант смешить людей. Талант дает ощущение независимости. Всегда находилось много охотников поучать меня: не шути так, не одевайся так, не используй этот сюжет, не ставь этот фильм, он не смешной... Я все это терпеливо выслушиваю, но поступаю по-своему, это моя органическая потребность. Это даже нельзя назвать сознательным выбором — идешь своим путем, вот и все.

— А не приходится сожалеть, что не послушались мудрого совета?

— Этого просто не может быть, потому что я делаю, что хочу. Да, это не всегда приводит к коммерческому успеху. Но разве это имеет значение?

— Радует ли вас слава?

— Нет, я скажу вам, что меня радует. Удобство, проистекающее из того, что тебя знают, возможность всегда получить комнату в отеле, билет на самолет или столик в ресторане. И получить хорошее обслуживание.

— Неужели только это? Неужели только для этого требуется ставить по фильму в году да еще равняться с Бергманом?

— Да, слава не приносит удовлетворения. Только ребенку позволительно мечтать о ней. А когда становишься взрослым, убеждаешься, что нет ничего важнее простых, обыденных вещей, вроде резервирования столика или театральных билетов на удобные места. Знаете, Граучо Маркс рассказывал мне, что когда они снимали «Ночь в Касабланке» и им нужно было бежать за взлетающим самолетом и уцепиться за крыло — или что-то в этом роде,— он, обернувшись к брату, сказал: «Может, хватит с нас?» Харпо ответил: «Да». И они перестали делать фильмы. И для меня придет день, когда не захочется вскакивать в полшестого утра и начинать всю эту свистопляску. Тогда, если судьба еще отпустит мне срок, я засяду дома и напишу несколько романов. Хорошо бы...

Подборка интервью и перевод Н. Цыркун

Искусство кино, № 5, 1992

Сканирование, spellcheck – Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/

еще цитаты Вуди Аллена
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...