Thursday, 20 November 2008

Сценарист Павел Финн: В кино только один мужчина — режиссер / Pavel Finn, quotes

Мой «Некрополь»: Шпаликов... Авербах... Габрилович Алексей... Аранович... ...Княжинский...

Все мы - с разными пересечениями судеб, с разной степенью близости — одна компания. Дети несвободы, постоянной и многолетней несвободы, мы двигались друг к другу, как плавучие острова в океане.
Возраст — это «прозрение назад», это сочинение прошлого, отсюда и мифы.
Миф о 60-х еще и в том, что на самом деле это была тоска не по будущему, а по прошедшему, по битой и недобитой Культуре, сохраняемой под полой Истории. Тоска по тому времени, когда искусство — это быт и быт — это искусство; когда все происходит, творится на одном — видимом из каждой точки — пространстве, когда все распахнуто, все знакомы и все под хмельком.

Застолье — наша естественная среда, идеальный проводник, в котором, как в жидкости, все распространялось быстрее. Здесь у нас тоже была свобода, как и в подполье. Мы говорили вполголоса, но слышно было порой на всю Москву. Мы все были талантливы, уж во всяком случае — способны, но мы ежедневно исчерпывали себя в постоянном творении постоянного праздника, который не был только праздностью, а был на самом деле особой хмельной и возбужденной работой, моцартовским, шампанским творчеством без запечатления и который был необходим нам, как свет в темноте.

У Михаила Гершензона в статье «И. В. Киреевский» я нашел: «В одной из записных книг Николая Ивановича Тургенева на первой, белой странице написаны следующие строки: "Характер человека познается по той главной мысли, с которой он возрастает и сходит в могилу. Если нет сей мысли, то нет и характера"».

В дела Провидения вмешиваться нельзя, и роптать не надо. Ведь жизнь — это только попытка, а не решение.
Они ушли от меня, как острова в океане, но я слышу их, учусь, слушаю вечные лекции моих мертвецов — моих мастеров: Шпаликов, Авербах, Габрилович, Аранович. Княжинский...
Все говорят о разном, но смысл один. Запомни, затверди и, как с молитвой, засыпай и просыпайся с этим, пока еще просыпаешься: старость — это утрата способности изменяться к лучшему.
Когда жизнь — событие, всякая подробность жизни — образ.

источник: «Эпиграфы» (1999)

* * *
Сценарий — прежде всего, материал для кино. Естественно, нужно очень ясно представлять себе, что такое кино. Кино — это специфический вид искусства, в котором литература преломляется совершенно особым образом. Кино есть дело режиссера. Другое дело, что режиссер не может существовать без уважения к феномену сценария. Без сценарной техники, дисциплины драматургии невозможно самовыражение режиссера.

(на фото: Павел Финн и Илья Авербах, съемки фильма «Объяснение в любви»)

Долгое пребывание в тисках цензуры воспитало в нас, сценаристах, очень неплохое качество — умение говорить не впрямую то, что хочется сказать (оно же и режиссуры касается). Это, как ни странно, даже создало определенный стиль. Именно цензура воспитала у нас отвращение к публицистике. Это очень важно. На самом деле это учило нас высказываться с помощью определенной образности, с помощью киноязыка.
Как только цензура исчезла и появилась возможность высказываться открыто, в кино ворвалась публицистика. Публицистика, журнализм захватили экраны. В фильмах действуют одни и те же социальные типы — киллеры, проститутки, «новые русские», менты и т.п. Это все публицистика.
Публицистика в моем представлении — это не газетные статьи или телевизионные передачи. Публицистика в чистом виде — прерогатива документального кино. Публицистика в более широком смысле — это некий порочный, на мой взгляд, диалог искусства с тем, что стоит за пределами искусства. Диалог со временем — впрямую, в лоб. Иначе говоря, я называю публицистикой прямую реакцию на время. К сожалению, такая публицистика очень сильно навредила кинематографу.

Всё пошло наперекосяк. С одной стороны, мы видим фантастическое накопление технологических идей, которые реализуются в информатике, клонировании. Вроде бы все это ради того, чтобы людям жилось лучше. Но, с другой стороны, непонятно, лучше ли нам будет, если человек научится клонировать сам себя… Человечество развивается, будто бы совершенно забыв о той задаче, которую ставил перед собой Творец, создавая этот мир. Свобода воли — это разрешение вести себя, как ты хочешь, только для того, чтобы ты понял, что свобода воли — это не своеволие. Своеволие греховно. Свобода воли — человеческое право.
Разрыв между культурой и прогрессом явственно ощущается. Кино, естественно, часть культуры. Поэтому кино стоит на некоем перепутье. Оно тоже должно выбирать между обслуживанием времени с его бытом, его конфликтами, и служением тому, что трансцендентно, что за пределами этого времени. Увы, современное искусство не создает мир, в котором человек может найти себя.

Нынешнее кино не задается такими вопросами. Оно абсолютно не думает об одиночестве человека, который брошен в земной космос. Оно не думает о маленьком человеке… Равнодушие и безумность во многом, как ни печально, идут от Америки. Но у меня вообще особое отношение к американскому кино.
Американское кино — это сказка на ночь. Сколько бы ни били Шварценеггера, все равно он победит. Успех Квентина Тарантино, на мой взгляд, — успех бунта против этого кино. А мы, к сожалению, идем по пути именно такого американского кино, не по пути Кассаветеса или Тарантино. Кино нажимает на все кнопки, чтобы вызвать определенные зрительские реакции, но оно перестало обращаться к человеческому сознанию, как это делали великие режиссеры. Магия американского кино оказалась сильнее, чем традиции русского кино, особенно если говорить о традициях русского немого кинематографа, более сильного и художественного, чем звуковой 1930-50-х годов.
Я прекрасно понимаю, что в киноимперии должны быть и столицы, и окраины. Невозможно, чтобы существовала только столица, где обитают Феллини и Брессоны. Должна быть провинция — массовая продукция. Все это исторически абсолютно оправдано. Но — вызывает большое сожаление.

В кино только один мужчина — режиссер. Ничего с этим не поделаешь. Все остальные его обслуживают. Идеальное кино — это анимация Норштейна, который как режиссер, творец, демиург выстраивает взаимоотношения со зрителем почти без посредников. Обычно у режиссера масса посредников — сценарист, актеры, операторы. Естественно, что все они — обслуживающий персонал. Это не отменяет необходимости делать свое дело хорошо. Сценарист может и должен высказываться через совершенство своей сценарной техники.
Разумеется, нет правил без исключений. Потому что был сценарист Гена Шпаликов, чьи сценарии, особенно непоставленные, прекрасны, как бывают прекрасны стихи. Но при этом, как мне кажется, лучшее, что он сделал как кинематографист, — это картина, где он был еще и режиссером. Я имею в виду фильм «Долгая счастливая жизнь».

Честно говоря, я в профессии оказался совершенно случайно. Дело в том, что я жил на улице Фурманова. Сейчас она, как прежде, называется Нащокинский переулок. Там стоял писательский дом, снесенный в 1973 году, где в разное время жили Булгаков, Андрей Белый, Ильф, Шкловский. Там был арестован Мандельштам, туда приходила Ахматова. В детстве я жил в этом доме на пятом этаже. А на четвертом жил Евгений Иосифович Габрилович, с чьим сыном я дружил. Это соседство во многом повлияло на мою будущую жизнь. Впрочем, это не значит, что если бы этажом ниже жил академик Ландау, я стал бы физиком.

Павел Финн: «Сценарист не может быть счастливчиком» (2004)

* * *
см. также Памяти Ильи Авербаха

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...