Friday, 5 September 2008

«Место встречи изменить нельзя» VS «Эра милосердия»

из интервью:
Г. Переверзева. Если говорить об этой экранизации, на мой взгляд, в романе Вайнеров «Эра милосердия» вопросы духовности поставлены более резко, чем в вашем фильме «Место встречи изменить нельзя»…

С. Говорухин. Правильно. Кино есть кино, оно не подстрочник романа, не то получится «Золотой теленок», когда уже с первых серий смотреть не хочется.

Только теперь прочла книгу братьев Вайнеров «Эра милосердия», хотя всегда было любопытно сравнить. Меня удивляло, что фраза, ставшая названием книги, только мельком произнесена в фильме.

Как и ожидала, очередное сравнение «двух разных искусств» - литературы и кино – оказалось бессмысленным и некорректным. Книга хороша сама по себе, фильм – сам по себе; по настроению они очень разные – несмотря на то, что многие диалоги воспроизведены в фильме буквально.

Внешность романных и кинообразов часто противоположна: Векшин – маленький белобрысый пацанёнок; Шарапов - курносый с малюсенькими "гляделками"; плюгавый какой-то Груздев. Жеглову – 26 лет, косая сажень в плечах.

Из статьи:
Мало кто знает, что изначально Глеб Жеглов задумывался сценаристами Аркадием и Георгием Вайнерами в романе «Эра милосердия», как здоровый мужик – косая сажень в плечах. Поэтому, когда на пороге их квартиры возник Высоцкий, пришедший, как он выразился, «застолбить Жеглова», писатели были несколько смущены – им в этой роли виделся Шакуров или Губенко. Владимир Семенович согласился с тем, что любой из этих актеров сыграет лучше него, но… «Вам не надо лучше! Вам надо, как я его сыграю» – убедительный аргумент вкупе с нечеловеческим обаянием актера сделал свое дело, и сценарий фильма уже писался «под Высоцкого».

Каково сказано: «нечеловеческое обаяние»! Я плакаль. И прямо уж – «мало кто знает»; конечно, разве что все, кто читал книгу.

Бесспорно, Жеглова Высоцкий обессмертил - и «приподнял» над книжным прототипом – наглым и донельзя самоуверенным. Одна из самых отвратительных черт в человеке – уверенность в собственной непогрешимости. Даже самых умных и проницательных она делает несправедливыми и узколобыми.

Уже в начале книги ясно становится то, что в фильме – мастерски сделанном! – меня всегда смущало: как такой проницательный Жеглов вдруг зациклился на Груздеве, безоговорочно приняв его за убийцу или сообщника Фокса?!

В фильме показана ловкость Жеглова, умение «разговорить» и «расколоть» любого. А тут – коса на камень. В книге же к этой ситуации подводят исподволь и всё логично: человек, который разочаровал Жеглова (бестолковый участковый Воробьихин) – автоматически перестаёт для него существовать, теряет доверие – навсегда. Это страшно.

- Слушай, Воробьихин, ты вообще-то для чего здесь проедаешься, а? Насчет этого ты не слыхал, того не видал, прочего не знаешь, а в остальном не в курсе дела.
Воробьихин обиженно скривил рот, забубнил что-то в свое оправдание, но Жеглов больше его не слушал. Он шел по улице широким, размашистым, чуть подпрыгивающим шагом, за ним безнадежно пытался угнаться участковый Воробьихин, который перестал интересовать Жеглова, словно и не существовало его никогда, и не говорили они ни о чем, и сроду нигде не встречались.
Именно тогда, в тот вечер, мне впервые пришло в голову, что Жеглов никогда не остановится на полпути, и человеку, в чем-либо разочаровавшему или рассердившему его, лучше отступить с дороги. И тогда, в тот незапамятно далекий вечер, я еще не знал, нравится мне это или вызывает глухое раздражение, поскольку меня восхищал жегловский опыт и умение заставить работать всех быстро и с полной отдачей и в то же время пугала способность вот так мгновенно и бесповоротно вычеркнуть человека, словно тряпкой с доски слово стереть.

Симпатичный Михал Михалыч (в фильме – Зиновий Герд), которому в книге отведено гораздо больше места – и образ которого, на мой взгляд, очень важен! – сразу «почему-то» невзлюбил Жеглова. Мне понравился образ этого печального старика с пронзительно-несчастливой судьбой.
- Володя, а вы счастливы в свои двадцать два?
Я пожал плечами:
- Не знаю, вроде бы все нормально.
- А я точно знал, что счастлив. И счастье, когда-то огромное, постепенно уменьшалось, пока не стало совсем маленьким - как камень в почке...

Кино – динамичней, больше забавных эпизодов (Манька-облигация: Вот же суки, консерваторию кончить не дадут!; Ручечник - роскошный Евстигнеев; образ картавого Кирпича создан практически заново – кстати, заслуга Высоцкого...)

Высоцкий совершенно гениально придумал Станиславу Садальскому его шепелявый говорок. «Кофелек, кофелек.… Какой кофелек?» Реплика карманника Кирпича стала опознавательным знаком картины и визитной карточкой Садальского. (из статьи)

В фильме весу образу Жеглова придала дама, с которой он явился на праздник – в книге Жеглов отплясывает народные танцы - в одиночестве.

Еще в фильме не совсем понятно, почему Жеглов «кинул» Шарапова: вроде собирался нарядиться на офицерский праздник, а потом пришел в повседневной одежде – тогда как Шарапов развесил «иконостас» и стеснялся. Думала, какой-то серьезный подтекст. На самом деле всё довольно прозаично; в книге - объяснение: Жеглов раньше брал китель Шарапова и наделал в нём дыр своими орденами – тому волей-не волей пришлось прикрывать их своими регалиями.

(Шарапов: Но нельзя же идти на вечер с дырками на груди, это просто уставом запрещается...)

В романе много отклонений от основной линии – дела Груздева и «Чёрной кошки». Признаться, обширное описание поездки «на картошку», военные сны и воспоминания Шарапова, комсомольское собрание - просто пропускала. Собственно, отсекли «ответвления» и в кино, сделав фильм гораздо динамичнее.

Варя в фильме какая-то невнятная; видно, образу негде было развернуться. Как-то выжидающе посматривает на Шарапова, - а тот жалуется, что сгоряча отказал несчастному Жеглову в жилье...

Финал романа ошарашил – всё шло вполне по сценарию фильма, разве что еще «ответвление» - детально описанный роман Вари и Шарапова; была ночь любви (описано красиво, так что просто необходим эвфемизм) и они даже ходили в ЗАГС – но расписаться не успели. Пока Шарапов проникал в банду – Вареньку убили во время её последнего дежурства, накануне демобилизации.
Вообще-то если бы я так слепо не доверилась фильму – сразу бы отметила неладное: ангелоподобная Варенька, бросающаяся завязывать шнурки незнакомым толстякам на улице, была просто обречена в этом мире, где эра милосердия еще долго не наступит:

Шарапов: ...в счастье моем появился холодок неприятного горького предчувствия, тонкая горчинка страха: что-то должно со мной случиться, не может человек так долго и так громадно быть счастлив.

Из статьи:
Сценарий братьев Вайнеров по их же роману «Эра милосердия» был настолько увлекательным, что режиссер Станислав Говорухин снял 7 серий фильма вместо пяти, нарушив договор Гостелерадио СССР с Одесской киностудией. Но вдохновение не оценили и не купили. По требованию чиновников картину пришлось перемонтировать и обрезать эти две «неучтенные» серии. Изменили и конец фильма. По сценарию и первой версии любимая Шарапова Варя погибает.
Георгий Вайнер: Это было решение Гостелерадио СССР, у которого была норма смертей в каждом фильме. Если в конце фильма убивали Левченко, у которого Шарапов был командиром, то еще одна гибель – это был бы уже перебор. Нам сказал Лапин, что всю неделю люди будут смотреть фильм по телевизору, закончится он, скорее всего, в воскресенье – с каким же настроением они пойдут в понедельник на работу, если еще и Варя погибнет? Пришлось оставить Варю в живых. Но, в общем-то, я и сам потом согласился, что такая хорошая концовка людям приятнее.

Кстати, в кино заметно это изменение варианта: Варя в финале с усыновлённым карапузом-подкидышем как-то постарше; доснимали, видно, позже...

Конфликт благородного Шарапова (Варя: Ты на своем месте нужнее Жеглова. Ты как черный хлеб - сильный и честный. Ты всегда будешь за справедливость. Ведь если нет справедливости, то и сытость людям опостылеет, правда?..) и бессердечного Жеглова прописан подробней, хотя суть их спора неизменна:

Жеглов: Попускать вору - наполовину соучаствовать ему! И раз Кирпич вор - ему место в тюрьме, а каким способом я его туда загоню, людям безразлично! (где-то читала похожее мнение политика-Говорухина: Милосердие по отношению к преступнику - это жестокость к его жертве).

...Шарапов утверждает, что необходимо ощущать свою власть как бремя ответственности, а не как право распоряжаться. Его участие в судьбе Груздева в романе ярче – потому что изначально тот показан, как крайне неприятный тип; да и Шарапов с подачи Жеглова долго и искренне считает его убийцей Ларисы. Зато киношный Груздев Сергея Юрского - симпатичнее.

Больше воспоминаний о войне и о Левченко в частности (книжный Левченко - поджарый цыганоподобный здоровяк; сравнить с мешковатым добряком Павловым в кино). На фоне этого убийство «бандита или человека» Левченко приобретает ключевое значение. И слова о том, что для Жеглова люди – мусор – в книге звучат достоверней; это не просто обида ошибочно наказанного Груздева.
Кстати, книга завершается решением Шарапова: С Жегловым я работать больше не буду.

В общем, познавательно. Еще масса всяких деталек – Клаша в бандитском притоне в книге – старуха-вурдалачка, которая, в отличие от киношной Клаши-красавицы, играть Шарапова на пианино не заставляла. Вместо черного кота у горбуна на коленках - белый кролик, которого он закалывает вилкой на глазах у Шарапова...

Ну, и посмеялась устаревшему взгляду на – женский – возраст; очень уж показательно:
По залу ходила красивая статная брюнетка очень важного вида, уже в годах, лет за тридцать, в белой наколке на волосах...

По поводу вспомнила недавно читанную пьесу Леонида Зорина «Покровские ворота», с фразой не вошедшей в киноверсию:
Маргарита. Наша эпоха либеральнее в отношении возрастного ценза. Возьмите писателей прошлого века - для них я уже давно вне игры. Я нашла у Тургенева фразу: «Вошла старуха лет сорока».
Костик. Такая размашистость возмутительна. Видимо, Маргарита Павловна, процесс увядания дворянских гнезд распространялся и на их обитателей. Но хамская безапелляционность классиков, как бы то ни было, мне претит.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...