Friday, 19 September 2008

Отар Иоселиани "Вернуться вообще никуда нельзя". Из интервью / Otar Ioseliani

Отар Давилович Иоселиани, родился 2 февраля 1934 года в Тбилиси, Грузия.

* * *
В России вышла комедия Отара Иоселиани «Утро понедельника», которая получила «Серебряного медведя» за режиссуру и приз ФИПРЕССИ на последнем Берлинском фестивале. Со знаменитым режиссером встретился обозреватель «Власти» Андрей Плахов.

Герой вашего нового фильма, лишь став бродягой, открывает прелесть компании, мужской дружбы. Он счастлив, выпивая на крыше с бомжом. Так в чем истина — в вине, в дружбе, в бегстве от рутины?


Когда на рекламе спиртных напитков мы читаем лицемерное предупреждение, будто алкоголь разрушает наше здоровье, на самом деле это не алкоголь его разрушает, а отсутствие неспешного человеческого общения. Недаром слово spirit означает и спирт, и дух. Поднимая стакан, и богатые и бедные оказываются равны, и таким образом человечество продолжает существовать.

«Утро понедельника» соединяет мотивы ваших прошлых фильмов — «Фаворитов луны» и «Певчего дрозда»: безответственность как альтернатива прагматизму — будь то советскому карьерному или западному буржуазному...

Хорошо там, где нас нет. В странах бывшего восточного блока диссиденты считали западную демократию раем. А с другой стороны железного занавеса воинствующие коммунисты и маоисты думали, что рай — в Советском Союзе или в Китае. Люди там были равны в концлагере. Когда они вырвались оттуда, общество разделилось. А на Западе оно давно разделено и разделяется всё больше и больше. Например, в Париже — а это город четырех-пятиэтажных домов— все нижние этажи оккупированы торговцами. Эти люди еще и где-то живут, значит, два из пяти этажей заняты теми, кто сам по себе ничего не создает.

Герой «Утра понедельника» — рабочий, переодетый бомжом. Вы сами играете позера и жлоба, рядящегося в одежды аристократа. В ваших последних картинах много переодеваний. Почему?

Есть множество причин, по которым бедные притворяются богатыми, а богатые мимикрируют под бедных. Когда-то я сам работал на металлургическом заводе, и товарищи по цеху не должны были знать, что я из интеллигентной семьи. Я тогда снял «Апрель», его запретили, и я придумал трюк: раз мое искусство «оторвано от жизни», пойду в люди узнать жизнь. Но настал момент: я открыл правду рабочим, и они были уязвлены. Хотя потом я снял на этом заводе фильм «Чугун», они хлопали меня по плечу, хохмили, но смешок был какой-то неестественный.

Почему вы не строите декораций, не снимаете профессиональных актеров, по крайней мере известных? Не любите публику?

Что такое публика? Для меня это люди, которые напоминают меня самого. Ты не можешь писать письма тем, кого не только не знаешь, но даже вообразить не можешь. Зато иной раз читаешь книжку, смотришь фильм и говоришь: «Как здорово! Он думает, как я!» А насчет актеров и декораций, зачем конструировать в студии современный город? К тому же то, что в моих фильмах становится Парижем, это не Париж вовсе. Он скорее похож на Тбилиси моего детства или Москву моей юности.

А Венеция, где происходит действие вашего последнего фильма? Она тоже напоминает вам Грузию?

Возможно, только Грузия гораздо красивее.

Большая часть ваших фильмов снята во Франции. Ощущаете ли вы себя частью французского кино?

Ни в коей мере. Для меня самая большая прелесть в кино — это «Окраина» Барнета, «Элисо» Шенгелая, «Чудо» в Милане Де Сики. Это также Жан Виго, Рене Клер, Жак Тати.

Последние трое — французы.

Но в современном французском кино нет уже ни этого стиля, ни образа мысли. Оно стало слишком интимным, вплоть до того, что люди снимают свою биографию.

Французы считают, что их кино на подъеме. Зато оно исчезает в Восточной Европе. Как сказал президент Каннского фестиваля Жиль Жакоб, исчезло всюду, кроме России...

В странах блока кино существовало, так как власти имели цель сделать его инструментом пропаганды. И при этом — хорошо сделанной пропаганды. Поэтому они отличную школу организовали. Даже в России, где все гораздо сильнее контролировалось, возникли Тарковский, Панфилов. А Грузия — очень взрывная страна, к тому же она пользовалась некоторыми привилегиями. Теперь кино перестало быть пропагандой, стало коммерческим. Русское кино старается подражать голливудскому. Если не создать французскую модель, кинематография прекратит свое существование. Хотя всегда останутся люди, которые хотят и могут делать кино.

И сколько таких людей, как вы думаете, на сегодняшний день осталось в Грузии?

Не меньше 50, а может быть, все 70. Государство же может финансировать от силы два-три фильма. Нет мобильных самостоятельных студий — хотя бы таких, какие возникли в России, причем не без помощи государства. Мы тоже бьемся за это, но вряд ли результатов можно ожидать скоро. Техническое оснащение студий на пещерном уровне. Нет современной цифровой техники, развалился второй состав: некому ни костюм сшить, ни гвоздь в декорацию забить.

Мне кажется, тонкое поэтическое кино вообще если не умерло, то затаилось. Публика жаждет грубых, энергичных зрелищ.

И на этих зрелищах, на Голливуде второго сорта воспитано целое поколение зрителей. Это надо признать. Но я никогда не соглашусь, что процесс необратим.

В «Утре понедельника» есть эпизод, почти не связанный с сюжетом. Француз попадает в хмельную компанию, которая распевает русско-грузинские песни. Есть ли в этом другой смысл помимо того, что это смешно и красиво?

Мне просто хотелось включить в картину эту песню, которую напел кто-то из русских.

Как вы рассчитываете многофигурный сюжет, герои которого встречаются по касательной, влияют на судьбы друг друга, часто не подозревая об этом?

Меня воротит от необходимости «истории», прямого конфликта. Вот моя предыдущая картина «In vino Veritas». Как только я выпустил в жизнь переодевающегося героя, он стал обрастать плотью: неудачная любовь (что можно лучше придумать?), папа, друг-бродяга, мелкие воришки вокруг. Потом временной пропуск: тюрьма, неизвестно, что там произошло, но догадаться можно. Потом он бросил друга, начал другую жизнь. Перекладывал я листочки с дочкой и с зятем: кто, как и с кем встретился, прочесывали по логике вещей. Так почти всегда само собой получается, что я избегаю главного героя. Через две недели был готов сценарий.

Этот метод чужд сторонникам психологического кино.

Ну уж, конечно, не как у Толстого: она вошла и подумала то-то и потому-то. Нудно и противно выяснять душевные движения, погружаться во внутренний мир. Идеалом повествования для меня остаются конструкции Булгакова: за мной, за мной, читатель! Вошла Маргарита с желтыми цветами и решила: если его не встречу... Мои фильмы похожи на нравоучительные кукольные спектакли: Петрушка, гиньоль, комедия дель арте. Это своеобразные притчи, но потом, конечно, на них надо нарастить мясо, чтобы было похоже на правду. И движения, и поступки должны быть нормальные, но при этом мне приятнее скользить по поверхности, и тогда получается большой объем этой поверхности.

источник: Коммерсантъ Власть, 9-15 декабря 2002

* * *
Отар Иоселиани, из интервью 2001 года:

...ключ, которым ты открываешь ту или иную страницу, предложенную тебе миром, всегда остаётся одним и тем же, и секрет видения, - умрёт с тобой. Весь набор мерил, приятий и неприятий, идей, которые ты привязываешь к той или иной фактуре, весь этот конгломерат - всё это сложилось давно и является частью твоего я. В этом смысле безразлично, снимаешь ли ты в Италии или в Африке. Твой взгляд - всегда при тебе.

Я стараюсь, чтобы актёры не читали сценарий. Прочитав сценарий, они видят какую-то перспективу своей роли, что мне совершенно не нужно...

Это ужасно! Это школа Станиславского - врастать в быт... Это кошмар! Если ты делаешь картину, ты должен знать - о чём ты её делаешь. Чем больше будет знать актёр, тем больше он будет режиссёру мешать, потому что он уже будет играть результат, своё знание персонажа...

Очень важно верить в то, что ты адресуешь своё послание кому-то, кто его поймёт. Нет никакой уверенности, что потенциальные зрители обязательно поймут то, что ты им говоришь, и всё-таки надо относиться к ним с уважением. Может быть, они поймут что-то другое, однако, каждый унесёт частицу твоего отношения к феномену жизни. Пока у нас есть такая надежда, мы можем работать. Если хоть один человек вздохнёт с тобой вместе - стоит работать. А как только эта ситуация исчезнет - а может она исчезнуть очень скоро, - просто так снимать фильмы будет трудно. Есть ошибочное советское понятие, что при помощи искусства можно воспитать людей, дать им направление. Ерунда. Просто есть круг людей, который думает так же как и мы, и когда я читаю какую-нибудь книгу, и она мне нравится - она мне и нравится потому, что это мои чувства, но только как хорошо, как здорово автор их сумел сформулировать.

Знаешь, иногда спрашивают - как вы придумали это? Придумать, я твёрдо уверен, ничего нельзя. Просто можно задуматься над чем-то и вдруг само придёт решение, или очень сильно пережить что-нибудь, - и всеобщность и разделённость этого чувства приведёт к какой-то формуле.

Снять фильм в Грузии было бы для меня очень болезненно сейчас. Рухнул целый мир, который я помню и к которому я привязан. И появились люди, не помнящие родства. Появились люди, не помнящие своего прошлого, не знающие его. Зараза меркантилизма и эгоизма проникла в ту среду, которая никогда ничего подобного не знала.
А упрекать - дело неблагодарное. И, главное, инструментом упрёка ничего добиться невозможно. Это безнадёжное занятие.

Вернуться вообще никуда нельзя. Люди умирают, поколение уходит. Вместе с ними уходит и весь набор опорных для вас ориентиров и чувство комфортности исчезает.

Всё другое. Попытки вернуться в места вашего детства, лишены всякого смысла - детства уже нет. И кроме боли и разочарования это вам ничего не принесёт. Грустно становится. Но всё-таки надо вернуться, потому что осталось какое-то понимание душевных движений людей... И очень важную роль играет язык, ведь только мы говорим на этом языке и мы его знаем, и в нём есть ассоциативный запас и наша система ценностей...

«Дома» означает – «как раньше».

* * *
Отар Иоселиани. Правила жизни / журнал Esquire

Крупный план — позор в кино. У меня его нет. Крупный план - это уже история об актере, о данном конкретном человеке. При чем тут кино?

Авторское кино - это когда ты с радостью понимаешь, что думаешь так же, как этот тип, показавший тебе картину.

Если ты принадлежишь к какой-то категории людей, которые тебя всегда прикроют, покроют, вытащат, - значит, ты им все время что-то должен, значит, ты их раб. Так жить просто, но нельзя. Трудно тебе, тяжело тебе, но живи сам по себе.

Любой нормальной женщине все остальные [кто? женщины? или люди?] представляются слабыми. Женщина существует для рыцарского поступка, для того, чтобы охранять слабых.

Я и мои друзья сидим себе спокойно за столом, пьем. Сказать нам друг другу особенно нечего, потому что нам давно все друг про друга известно, и все мы очень немногословные. Но если за столом появляется мерзавец - тогда молчим упорно, вообще слова не произнесем. Думаю, бить морду не имеет смысла.

Того Парижа, про который я снимаю, уже давно нет. Возможно, его никогда и не было - как и той Москвы, что у Данелии в «Я шагаю по Москве». Возможно, мы населили города тем, что знаем о жизни и людях, и они есть только в нашей душе. Москва и Тбилиси пустеют, а Париж пуст давным-давно, но их модель, оставленная нам в наследство в виде воспоминаний, имеет какую-то ценность, и ее можно передать.

Реальный Париж другой: каждая живая душа в нем бьется и страдает, и в основном, страдает от одиночества, поэтому так ценно в этом городе стать кому-нибудь товарищем. Мы, грузины, умеем это немножечко, это наша профессия.

Если снизить пафос, то детям говорю: «Старайся не быть говном».

Вознаграждение за ту работу, которую ты проделал, приходит неожиданно. И слава богу. Только из-за одних денег ничего делать нельзя, даже пальчиком шевельнуть нельзя.

Вам кажется, что вы живете в Москве среди героев Зощенко? Я был немножко знаком с Анной Ахматовой, она говорила: «Боже мой, какой грустный человек Зощенко».

В Грузии не кричат на пьяных мужей - их жалеют и укладывают спать.

Кино должно быть понятно без слов. Нужны только музыка и действия: жесты, взгляды, перемещения людей по отношению друг к другу, по отношению к камере.

Новое русское кино — это «Красная Шапочка», злобная сказка, которая врет и блефует. Можно, конечно, рассказать и такую сказку, но лучшая - «Карлсон». Чтобы «Карлсона» сочинить, надо иметь очень особую культуру и какое-то очень внимательное отношение.

Кино может быть только авторским и никаким другим. Остальное все не кино, зато продается очень сильно, и это хорошо. Чем больше во Франции продается блокбастеров, тем больше у Национального центра кинематографии денег на авторское кино.

Если бы сейчас в Париже вдруг появились Эмиль Золя или Ги де Мопассан, они бы пришли от нас в ужас. И может быть, им было бы приятно, что есть какие-то люди, которые упорно отстаивают стиль жизни, который ими завещан.

Геройство сегодня заключается в том, чтобы оставаться самим собой.

Esquire, ноябрь 2007// Правила жизни. Отар Иоселиани (73 года)

* * *

Пресс-конференция фильма «Шантрапа» (Chantrapas) Отара Иоселиани:

Режиссер - о фильме «Шантрапа»
Я хотел снять фильм о человеке, упорном в своей профессии. Сначала я подумал об ученом-филологе или о зубном враче, но мой продюсер Мартина Мариньяк (Martine Marignac) убедила меня взять за основу работу кинорежиссера. Но это не имеет ничего общего с моим личным опытом. Мои фильмы запрещали, но меня это не ранило.

О сегодняшнем мире
Мы думали, что с падением большевизма всё пойдет лучше. Но пришел разнузданный капитализм: мерзкий, грязный, отвратительный. Когда появилась эта тварь, мы уже ничего не могли поделать.

Меня беспокоит, когда слишком часто произносят слово «демократия». Меня беспокоит, когда выигрывает большинство. Меня очень беспокоит то, что число кретинов на этой планете растет.

Продюсер - о трудности производства «авторского кино»
Мартина Мариньяк: «Перефразируя Андре Мальро (André Malraux), можно сказать, что искусство и промышленность маятником качаются, преобладая друг над другом, однако сегодня промышленность побеждает. Если бы не частные средства российских меценатов, мы не смогли бы снять этот фильм [«Шантрапа»], и это было бы впервые за 20 лет. Мы сделали этот фильм благодаря известности Отара и нескольких его друзей, и вопреки препонам европейского кинорынка».

Иоселиани: "Мне всегда удавалось сделать то, что я хочу, даже если мои фильмы потом запрещали. Кино – прелестная ярмарка. Найдется всё: торговцы, пьяницы, серьезные люди и чиновники. И кинорежиссер – в самом центре, и все веселятся".

Подготовила Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/

* * *
UPD Из интервью О. Иоселиани, май 2016:

Я хочу снимать кино о том, что, вопреки всем безобразиям на этом свете, на нем живет горстка людей, которые умеют терпеть от близких людей [?]. Потому как все наши поступки спровоцированы временем, в котором живем. Временем, взвинченным до предела.

Евгений Онегин кажется неприглядным человеком, он стрелял в близкого друга. На самом деле он был несчастным человеком, а стал еще несчастнее, совершив необратимый поступок. Решение поступать неправильно у таких, как он, возникает в силу обстоятельств. Они разуверились, а для кого поступать прилично, тактично, благородно и милосердно?

Даже к сильным мира сего в конце концов приходит осознание. Вы знаете, например, что Хрущев в конце жизни стал заниматься абстрактной живописью?

Зачем ты просишь меня наклониться вперед? (фотографу) Так только Нарцисс делал. Чтобы любоваться своим отражением. А я как сидел, так и буду сидеть. Ничего нового ты не увидишь. (Посмеивается.)

Самая нелепая вещь, которую придумал Сталин,— дружба народов. В романтическом смысле в произнесении этих слов есть благородный смысл. На деле же все приравнено к значению слова «убийство».

Исторический фон — опасная вещь. Он лежит на плечах людей, которые хотят прожить свою жизнь в гармонии с собой, отыскать на этом свете близкие души и провести с ними время по возможности хорошо. Вот и вся цель. Но на пути к ней людям мешает буквально все.

Я не пессимист и не мизантроп, как многие считают. Знаете, кто настоящий мизантроп? Это Чехов. Со своим «Вишневым садом», «Чайкой» и вечными разглагольствованиями непонятных ему героев-дворян и интеллигентов. Он их не просто не любил — терпеть не мог. Потому что не понимал. Вот Тургенев понимал, и его книги теплее.

Химики занимаются созданием бактериологического оружия, математики — линией погони за свободно летящим телом, физики — механизмами убиения людей. Калашников не отдавал себе отчета в том, что наделал. Его автоматом сегодня пользуются люди, не умеющие забить гвоздь и испечь хлеб.

В одном из своих фильмов я отправил никчемного аристократа на паруснике в синее море. Искать счастье. Мы-то с вами знаем, куда бы он ни приплыл, везде будет плохо. Ну пусть хотя бы пока плывет, думает, что впереди ждет его заветное «хорошо».
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...