Sunday, 1 June 2008

Андрей Сергеевич Смирнов, из интервью / Andrey Smirnov

В 1955 году впервые прозвучали по радио, в августе месяце, его [отца] радиопередачи, которые назывались "В поисках героев Брестской крепости". По первым следам этих поисков первых живых участников обороны Бреста ему удалось разыскать, расспросить. Я пошел в школу через две недели, и оказалось, что вся страна сидела у радио, буквально вся, отец мгновенно стал знаменитым. Но что самое главное было в этих передачах? Разумеется, рассказы о героизме русского солдата, о людях, которые сражались, продолжали сражаться в условиях абсолютно бесперспективных, безнадежных. Ведь в крепости еще были очаги сопротивления, когда немцы были уже за Смоленском, уже Минск был взят. Тем не менее, эти люди, простые русские парни - и не только русские, конечно, российские парни, потому что там были и татары, и армяне, и немцы поволжские, и кого там только не было, и казахи, короче говоря, со всех концов империи, - продолжали воевать, не сдаваться, убивать немцев, голодали... И, естественно, они все потом - кто не застрелился или не был убит - попадали в плен.

...Это же все было при Сталине, действительно, люди, попавшие в плен, считались изменниками родины, а многие из них перенесли тяжелейшие годы заключения, неоднократно бежали, потом уходили в партизаны, когда удавалось, вплоть до того, что пытались вредить там, внутри Германии. Да, собственно, если бы не было таких солдат, исход войны, вероятно, был бы другим. И всем этим людям было отказано в праве гражданства. Отец первым заговорил о том, что обстоятельства вынудили этих людей оказаться в плену, что это солдаты, которые имеют право на такое же, а может быть, даже и большее уважение, чем кто-то другой. И вот постепенно это внедрилось не только в сознание народа, но и в сознание власти.

А в 1965 году последовал указ о том, чтобы 9 мая к 20-летию победы стало выходным днем. Я напомню, что с 1945 по 1965 год это был рабочий день. Но расщедрившееся правительство подарило народу еще и 8 марта, которое тоже было рабочим днем, а в указе было сказано: в знак уважения (что-то в этом роде) к вкладу советских женщин в войну и в труд в тылу. Так что пусть знают, когда выпивают 9 мая и 8 марта, с кем надо чокаться.

...я прекрасно помню отцовских фронтовых друзей, как они собирались в комнатке коммунальной квартиры, выпивали, пели и так далее. Я прекрасно помню всех героев Брестской крепости, которых отец разыскал, вытаскивал из провинции, они все жили у нас... ну, не все, но многие из них. Все они были в бедственном положении. Одного надо было реабилитировать, другого надо было восстановить в партии, третьего - в армии, четвертому дать квартиру. Всех этих людей я хорошо помню. И, конечно, все мое поколение росло во время войны, и не просто уважение, а любовь к армии-победительнице, к тем, кто вынес на своих плечах эту победу, - это первое эмоциональное впечатление нашей жизни.

А что такое увидеть живого отца, я только потом понял. Вспоминал, как мне трудно было вначале в школе, во дворе, как били, я был слабенький, трусливый. А потом я стал вспоминать: ведь еще часто били потому, что отцов-то почти никого не было в классе, живой отец, пришедший с войны - это было огромное социальное преимущество, в котором, естественно, я тогда не отдавал себе отчет. Но какое это было счастье - четыре года слышать от матери: "Скоро приедет наш папочка, он самый большой, самый красивый" - и потом в 5 лет впервые увидеть его на Киевском вокзале! Я и сейчас прекрасно помню этот день. В кожаном трофейном пальто, как сейчас помню, черного цвета, он был очень удивлен, когда незнакомый ему ребенок бросился к нему с криком: "Папа!" Вот это было отношение к армии!

... Я человек тоже раздражительный, злой и могу быть бестактным. И моя ненависть к коммунизму... Я никого не агитирую. Меня позвали сюда гостем, мне задают вопрос - я отвечаю. Но отвечать то, что вам бы хотелось, я, увы, уже не смогу: я слишком стар.
(из интервью)

Я вырос, я прожил свою жизнь в совершенно специфических условиях идеологического кинематографа - как бы не совсем искусства. Во-первых, это постоянная ложь: думаешь одно, пишешь другое, снимаешь третье. А потом наступает страшный момент расплаты, когда приходится показывать начальству готовую картину. В сущности, это искусство профессионального обмана на каждом шагу. И зритель был так же воспитан, поэтому "контракт со зрителем", то, что называется, был вполне определенным: этот зритель очень чутко откликался на выраженную позицию, она могла быть не словами выражена, эта позиция. Он очень чувствовал, что ты не с ними, ты не с властью. И на это зритель откликался благодарно - то, что зритель называл словом правда, хотя это слово в искусстве ничего не значит, ровным счетом.

Я чувствую живого человека, прежде всего, через его недостатки. Это относится ко всем, в том числе - к самому себе. Недостатки для меня делают человека живым. Конечно, человек един в своих достоинствах и недостатках. Взгляд же на жизнь скорее трагический, чем пессимистический, мне был свойственен с раннего детства. В детстве больше любил картины с грустным концом. (из интервью)

- Что, не хотите глаголом жечь сердца людей?

- Нет, не хочу. Для меня это чисто художественная задача... Я хочу рассказать о характерах, о любви, о каких-то вещах, что меня волнуют. А что такое современные настроения? Это все идет мимо меня, мыслей противостоять чему-то у меня нет. Из мейнстрима, как теперь принято выражаться, я выпал, телевизор давно не смотрю, кроме футбола. Газет не читаю, кроме "Спорт-Экспресса". (из интервью)

Какая социально-нравственная проблема настоящего вас мучает больше всего?

- Холуйство, как наша национальная черта. (из интервью)

А. Смирнов. Конформизм всегда во все эпохи был, есть и будет основной идеологией большинства. При любых режимах. Повторю, человеческая природа остается той же. И всегда было и есть некое меньшинство, которое готово идти за свои идеалы, за свои убеждения до конца, жертвовать жизненными благами… И я не вижу тут никакого движения ни в лучшую, ни в худшую сторону.

Ж. Васильева. Да, но в конце 50-х и в 60-е был романтический порыв, на волне которого появилась масса выдающихся фильмов, начиная с «Летят журавли» и кончая вашим «Белорусским вокзалом»…

А. Смирнов. Мне смешно это слушать. Какой романтический порыв? Сталин умер, вот и всё. И людям дали вздохнуть. Вот и появились через четыре года после смерти Сталина «Летят журавли». Начало снимать поколение людей, пришедших с фронта. Поколение Чухрая, Кулиджанова… Люди ощутили немножко свободы. Вот и все объяснение. Смотрите: 1953 год — второй Берлинский кризис, танки в Берлине; 1956-й — революция в Венгрии, раздавленная опять-таки нашими танками; потом опять волнения в ГДР; Польша вообще вечная заноза; 21 августа 1968 года — русские танки в Праге. Вот вам и весь романтизм. Нет, я отнюдь не считаю, что сегодняшнее время более бездуховное или более циничное. Да, рынок. Да, глянцевые журналы, да, по телевизору масса пошлости… Ну, так раньше пошлость просто была в другом обличье. В репортажах из Афганистана, например. Рассказывали о том, как наши ребята выполняют свой интернациональный долг и как афганский народ жаждет свободы, которую принесут ему русские штыки. А сейчас пошлость в том, что по телевизору показывают голую задницу и через каждые три минуты рекламируют прокладки. (из интервью)

Меня всегда интересовали проблемы человеческих взаимоотношений: в «Белорусском вокзале» — поиски утраченного с годами общего языка, в «Осени» — нелегкая любовь людей вполне зрелых и не слишком удачливых в жизни.

Один из любимых моих писателей – А.П.Чехов.Однако мысли экранизировать произведения А. П. Чехова у меня никогда не возникало. По-моему, любая экранизация, даже самая, казалось бы, тщательная, все равно уступает оригиналу. Разумеется, если первоисточник относится к настоящей литературе. (из интервью)
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...