Friday, 28 September 2007

Энтони Хопкинс, "Август" (1996) / Anthony Hopkins August


Энтони Хопкинса жалую за его здорово-циничное отношение к профессии.
В этом фильме он - и режиссер, и автор диалогов, и исполнитель главной роли, и даже композитор.

Реалии жизни русских дворян («Дядя Ваня» Чехова) перенесены в Уэльс.
Характеры упрощены, у героев смешные имена (дядя Ваня стал Яяном/ Ieuan), вместо водочки они хлещут виски, исконно русский надрыв местами заменяется почти черно-комедийным настроением.

А так – всё то же самое: трутни-демагоги, томящиеся от избытка сил и отупляющей праздности, их тяжеловесная игривость и грушевидные слёзы.

Tuesday, 25 September 2007

"Случай" / Przypadek / Blind Chance (1981)

"...по сути дела, немало зависит от того, кто и каким тоном говорит нам “не горбись” за завтраком и какой вкус мы ищем всю жизнь, чтобы напоследок понять: это вкус булки с посоленным весенним помидором, съеденной на теплом ветру на балконе серого дома..."
Кесьлёвский. Случай. Киноповесть.

Еще раз посмотрела «Случай» - фирменный DVD, хороший перевод... Даже смотрится иначе: показался гораздо интереснее, менее политически нагруженным, чем раньше. Не зная киноновеллы, легшей в основу фильма, понять его сложно. Многое из самого важного вложено в уста Витека, когда он рассказывает о своей жизни Верке (случай II).

Витек (Богуслав Линда) родился 28 июня [почти в один день с самим Кесьлёвским] 1956 года в Познани – тогда же на машиностроительном заводе «Цегельский» началась забастовка, жестоко подавленная силой оружия. Погибли десятки человек, многие были ранены. Отсюда – картинка в начале фильма, о которой Витек говорит Верке, что помнит её (хотя сам в тот момент только что родился): нога матери в изодранном чулке... кого-то волокут по полу, оставляя кровавую полосу...

В ту ночь отец, одержимый политикой и верой, не пришел домой – мать дотащилась до больницы одна; за две недели до срока начались схватки, и пока на нее обратили внимание, – умерла в коридоре на полу, родив двойню (брата Витека, Яна, не спасли). Из чувства вины отец пожелал, чтобы Витек стал врачом – был уверен, что помочь человеку можно только когда ему больно, а боль эта – телесная...

В старших классах Витек увлекся политикой – учредил с приятелями тайное правительство, был министром здравоохранения, разработал систему по-настоящему бесплатного медицинского обслуживания. Эпизод с педсоветом по поводу раскрытия «заговора» есть в начале фильма – Витек подслушивает у окна.

Отец с сыном переехали в Лодзь в начале 60-х: старшая сестра отца, коммунистка с предвоенных времен, живет там в огромной квартире, которую легко переделали в две маленькие, замуровав двери. Об этом Витек рассказал Верке и другу детства Даниелю после собрания у него дома (случай II).

Отец настоял, чтобы после школы Витек пошел в медицинский - видимо, не прошел даром его опыт столкновения с больницей тогда, в ночь забастовки и рождения его сыновей...

Олю (Моника Гожджик/ Monika Goździk) (случай III) Витек заметил в анатомичке на 2-м курсе – на столе лежало тело ее бывшей ненавидимой учительницы; «Я представляла, что сама ее кромсаю».

Отец подолгу лежал в больнице (благодаря докторше Касе, иначе его бы вовсе не клали туда, чтобы не снижать показатели). Витеку казалось, что отец хочет сказать ему что-то важное, но откладывает на последний момент (разговор с Веркой, II), он подстерегал эту минуту и часто звонил отцу, не зная, что сказать...
Наконец в один из таких телефонных звонков отец, боясь, что не успеет, сказал: "Ты ничего не должен".
И Кася добавила потом: "Говорил, что бессмысленно, потому что всё равно больно. Он не хотел умирать..."
«Всё мне скажешь, когда встретимся там», - думал Витек на похоронах. Побрел на вокзал и только там заплакал.
- Никак нужду справляли? – подошел охранник. Но стена была сухая. – Ваше счастье...

Декан (Зигмунт Хюбнер/ Zygmunt Hubner) отпустил Витека в академотпуск (- У вас кефирные усы...). Всё могло быть иначе – тем утром сын декана привез из Парижа нелегальную литературу. Если бы его задержали в аэропорту – возможно, декан и не дал бы Витеку отпуск...
Витек стал свободным и потерянным. Его решение ехать в Варшаву – спонтанное и довольно бессмысленное.

I (успел вскочить на поезд) – встретил Вернера (Тадеуш Ломницкий/ Tadeusz Łomnicki), который, видя как он отчаянно догонял поезд, наверное, проникся симпатией к парню. В поезде Витек хотел помочь сбежать вялому пареньку, конвоируемому двумя мужчинами. Но парень оказался наркоманом и не пожелал обрести свободу.

Дяди, к которому ехал Витек, не оказалось в городе – Вернер слышал его разговор и пригласил к себе. Выпивая, начал рассказывать Витеку о своей жизни. Давно и навсегда уверовал в справедливость, партию. Полюбил Кристину, жену приятеля, Адама. Того арестовали за шпионаж – и Вернер втолковал Кристине: не может быть ошибки, раз партия посадила – так надо! Женщина поверила – стала жить с Вернером. Потом посадили и его – верил, что партии нужно его признание и во всех обвинениях признался. Кристина ходила проведывать обоих.
"- Белая была, руки некрасивые, с толстыми пальцами – не могла снять обручальное кольцо, когда взяли Адама..."
Вернеру важно, что его кто-то слушает. То же самое – чтобы слушали и понимали – важно для всех; для Витека это новообретенное ощущение. Вернер знакомит его с Адамом (Збигнев Запасевич /Zbigniew Zapasiewicz); тот предлагает звонить – Вернер надолго уезжает...

В фильме некто Бузек (Кшиштоф Залеский/ Krzysztof Zaleski)появляется всего на пару моментов, тогда как в киноповести о нём рассказано побольше - ведь в судьбе Витека ему отведена важная роль... Механик в международном аэропорту, Бузек обычно касается начертанного на дверце самолета номера и произносит фразу: «Жук жужжит в жнивье...» Однажды он промолчал; проверили двигатель и нашли неисправность.
I (успел вскочить на поезд)
– Идзяк и Бузек - кто такие в списке молодежи?
– Идзяк – режиссер; Бузек – инженер, авиатехник.


Эпизод с посещением клиники для наркоманов, подшефной организации, к которой с подачи Адама примкнул Витек. Потом важный диалог с Адамом:
- Зря ты при них сказал, что они правы. Ведь ты пришел туда как официальное лицо...
- Я был один.
- А телефон? За твоей спиной - власть, милиция...

Случай? Освободись Адам позже Вернера – всё было бы наоборот. А так – когда выпустили из тюрьмы Вернера, Адам уже год жил с Кристиной на свободе.

Однажды Витек встречается с Чушкой (за 6 лет ее странная прическа ничуть не изменилась) – «Моя первая любовь...» объясняет она друзьям. Витек расспрашивает ее о бывших «любовях» - сколько, где. Он сходит с ума от ревности – к тому ушедшему времени, когда они были врозь.
– Жаль, что мы не переспали, когда нам было по 17... – она больно надавила на нос Витеку...

Чушка (Богуслава Павелец/ Bogusława Pawelec) показала Витеку работу юных харцеров – молодежь, распространяющая нелегальную литературу. Тут же на лодочной станции они встретились с Адамом – и Витек на подъеме, простодушно рассказывает ему о том, что только что узнал от Чушки...

Вскоре Чушка – они встретились на улице – рассказывает Витеку: накрыли типографию, арестовали нескольких их ребят, сразу в разных городах... Тут же подъезжает машина, документы? – А, это вы, - протягивает мужчина Витеку паспорт. Чушку увозят в подоспевшем автомобиле.
Витек врывается в кабинет Адама, дает ему пощечину. – Вызвать милицию? – Нет. Вышвырните мерзавца и никому ни звука.
Витека выталкивают, невозмутимая, ко всему привыкшая секретарша закрывает за ним дверь.
Витек уходит от Вернера: - Я тебе поверил! А это всё – из-за власти!...
Идет к воротам тюрьмы; оттуда выходит рассеянный декан - у него, видимо, свои беды с сыном-подпольщиком... Чушка - ее выпустили – увидев Витека, убегает. Когда приходит к ней в общежитие – отчужденна и холодна. «Женись на дочери партработника... Сделай карьеру. А сейчас мне тебя жалко».

Витек в аэропорту – должен лететь в Париж по партийным делам. Но – начались беспорядки, нужно «быть на местах» - поездка сорвалась; Витек в сердцах швыряет нелепый глобус...

II (налетел на охранника на вокзале – арест, 30 дней исправительных работ; в повести всего неделя). Копая клумбу в виде огромного орла – знакомится с парнем по имени Марек (Яцек Борковский/ Jacek Borkowski), который предоставлял свою квартиру для собраний молодежи. Они откопали бутылку с запиской от 1957 года: «Через 20 лет Сташек станет министром, Кароль – редактором...» На обратной стороне: «Откопал в 1975 году. Каждый вечер благодарю Бога, что у вас не вышло».
Марек знакомит Витека с ксендзом – он в инвалидной коляске.
- Месяц назад я не успел на поезд; а если бы успел – не был бы сейчас с вами, - вдруг думает вслух Витек.
- Это зависит не только от случая, - говорит ксендз (Адам Ференци/ Adam Ferency).
- Мне кажется, что да.

По заданию ксендза Стефана Витек идет с запиской и деньгами по адресу. В квартире – пожилая женщина (Стефания Ивиньска /Stefania Iwinska, квартирная хозяйка Томека в «Декалоге 6»); всё перевернуто вверх дном...
- Испугались?
- Нет. Мне Богом жизнь подарена. Врачи определили – три года после операции. Прошло уже двенадцать лет, а я жива. Минуту назад была одна – пришел ты – и я не одна.

Витек внимательно слушает – будто не слухом, а душой. Ясно, что для него всё это – вера, Бог - очень важно и ново.

Он работает с Мареком и другими – среди них и Сташек, сын бывшего декана Витека - в подпольной типографии. Должен лететь в Париж с ксендзом и другими: ему предлагают в обмен на паспорт сообщать о любых своих контактах в Париже. Отказывается ехать.
Решил окреститься.
- Я сделал всё: окрестился, теперь я здесь. Прошу Тебя – будь!
Свою квартиру (половина квартиры тетки-коммунистки) Витек предоставляет для встреч молодежи. Там сталкивается с Даниелем, другом детства, которого отец увез в Данию; знакомится с Веркой, его старшей сестрой (Маржена Трыбала/Marzena Trybala, Марта в «Без конца» - эпизодическое появление из прошлого Антека, столь потрясшее Улю...)
Поразителен рассказ Даниеля (Яцек Сас-Ухрыновский/ Jacek Sas-Uhrynowski) о матери: умерла; узнали об этом, когда соседи обратили внимание на несколько бутылок со скисшим молоком под дверью... Даниель до сих пор не может привыкнуть к жизни в Дании... Утром Витека разбудил его плач – во сне или наяву?...

Витек начал встречаться с Веркой. Спеша ей навстречу – спас старуху на пешеходном переходе; Верка – Я не заметила...
Они много разговаривают – в «этой – II - реальности» больше никто так не слушает Витека, как Верка. Очень важен их разговор, упоминавшийся выше – Витек рассказывает о матери, отце, вере; Верка – о себе:
- Я ниоткуда. Не знаю ни про дедов-прадедов, ничего. Мать не рассказывала, а я не успела расспросить.
Когда они вместе у Витека – приходил Марек; но Витек не открыл. Потом оказалось – арестовали ребят, закрыли типографию. Решили, что Витек – доносчик...
Разминулся с Веркой - поехал к ней в Лодзь. Механик Бузек – оказывается, он муж Верки – на миг возник в фильме, чтобы сказать: она поехала в Варшаву...

III (не успел на поезд – встретился с пришедшей проводить его Олю). Остается с ней. Женится. Рождается сын. Его нянчит тетка (Ирена Бырска/Irena Byrska). Витек работает врачом. Отказывается вступить в партию, но и не подписывает воззвание в защиту оппозиции – сына декана Сташека.
– Не хочу вмешиваться ни в одно, ни в другое.
Остается в институте ( - Что-то мне уж очень везет...), работает и на «скорой», и ездит лечить в деревни.
Запомнился момент, когда он посещает старушку и просит ее дочь:
- Не отправляйте ее в дом престарелых. Это не продлится долго – месяц, может два. Я буду заезжать...
Тут же во дворе двое парней жонглируют шариками: – Десять лет тренируются, говорят, никто в мире так не умеет...
Дома Витек задумчиво пробует жонглировать яблоками. Двумя. Тремя. Они рассыпаются...

Декан простит Витека заменить его в Ливии на научной конференции: Меня всё равно не выпустят из-за сына... Витек соглашается: первая загранпоездка. Меняет билет – хочет провести дома день рождения Ольги:
- Я очень люблю жену, - объясняет он служащей авиалиний. Она перебронировала билет – на рейс через Париж... Провожая Витека, Ольга говорит – У нас будет дочка...
В аэропорту он пишет ей открытку...
Тут же сидят ксендз Стефан (случай II) и молодые политики (случай I)...
А Бузек в тот день не пришел на работу. У него – своя история, оставшаяся в новелле...

Что хотел сказать Кесьлевский, «убив» самого счастливого своего протагониста? Что судьба несправедлива и склонна к черному юмору? Что невозможно быть «просто» счастливым, в стороне от политики, борьбы, веры?

Пронзительный финал новеллы: Витек из реальностей I и II – прислушивается к чему-то невыразимому – когда взорвался самолет с Витеком из случая номер III…

Monday, 17 September 2007

Декалог X “Не возжелай добра ближнего своего”. Decalogue X: Thou shalt not covet thy neighbor's goods

"При работе над этим фильмом я впервые столкнулся с таким количеством актеров. Многих прежде я вообще не знал, но оказалось, что это и не важно, потому что они не мои актеры. Бывает так, что актер кажется тебе великолепным, но во время работы оказывается, что он мыслит на другой волне. Ведь сотрудничество – это просто своего рода обмен информацией. Ты просишь актера сыграть так или иначе, он играет, но из этого может ничего не выйти. В то же время, я познакомился с актерами, которых раньше не знал, но которые, как оказалось, мне необходимы. Это и опытные мастера старшего поколения, и молодые, в «Декалоге» только дебютировавшие". (Кесьлевский. О себе)

Остроумная, трагикомическая история, великолепный дуэт любимых актеров Кесьлевского. Ежи Штур, с которым Кесьлевский познакомился снимая «Шрам», и который потом кочевал из фильма в фильм Кесьлевского («Покой», «Кинолюбитель», «Случай»), и совсем молодой вихрастый Збигнев Замаховский. Через пять лет они снова сыграют у Кесьлевского и снова братьев – в «Три цвета: Белый».

Во многом благодаря этим актерам «Декалог 10» - великолепен, блестящ; филигранно балансирует на грани между трагедией и (черной) комедией, рассказывая историю двух братьев, неожиданно для себя оказавшихся обладателями баснословной коллекции марок.

Убивай, убивай, убивай,
Изменяй, изменяй, изменяй,
Вожделей, вожделей, вожделей,
Всю неделю, всю неделю,
В воскресенье бей отца, бей мать,
Бей сестру, младшего, слабого – всех,
И кради, потому что вокруг
Всё – твое, всё - твое, жизнь – твоя...


Артур (Збигнев Замаховский/Zbigniew Zamachowski) – солист модной рок-группы City Death (забавно: в сценарии к фильму группа Артура называлась City Live) кричит слова песни, среди прыгающих подростков-зрителей к сцене пробирается Юрек (Ежи Штур/Jerzy Stuhr)...

В фильме нет музыкального сопровождения – лишь песня City Death, которую орет Артур, да в критические моменты, которых в фильме немало – тревожная барабанная дробь...

Нищенски обставленная крошечная квартира: табурет, стол, кровать, в большом аквариуме в мутной воде плавают брюшками вверх рыбки...

Мрачный ранне-весенний день. Кладбище. Выступающий перечисляет награды и премии Корня – это кличка отца Артура и Ежи, - это его хоронят. У Артура из спущенных на шею наушников несется грохот рок-музыки.
Похороны свели братьев, до этого не видевшихся два года.

Братья отпирают многочисленные замки в более чем скромную квартирку отца... «Голодранец, даже сигнализацию сделал,» - ворчит Ежи. Осматриваются. Пытаются открыть окна, проветрить – окна заколочены гвоздями. Один за одним отпирают металлические шкафы, расположенные вдоль всех стен квартиры. Там – награды, кляссеры, каталоги...

- Вот оно. Загубленная жизнь матери. Хреновая жратва. Штаны в заплатах, - перечисляет Ежи. – Его не в чем было похоронить – я отдал свой костюм.
- Сколько за это дадут?
– Марки сейчас в цене. Может, тысяч 300-400?
- Откуда это берется? Страсть иметь что-то? Ты-то знаешь – сам вещи любишь, -
спрашивает Артур.
- Я люблю удобства, пользуюсь вещами. А отца я никогда не понимал... У них где-то клуб есть. Сходишь?

Но пока Артур отправляется за водкой – у отца нашли бутылку, но в ней на донышке – Ежи, разочарованно присвистнув, шутливо присматривается к остаткам в лупу.

Он перебирает газеты на шкафах – находит стопку вырезок об Артуре и его рок-группе (А я думал, он и имя моё забыл, - комментирует Артур). Звонок в двери – появляется неприятный тип с бегающими глазами.

- Бромский, - представляется он. Пришел за долгом отца – вот расписка, 220 тысяч злотых. – Мог бы найти тут эквивалент, - предлагает он, озираясь. Но Ежи выпроваживает его: Позвоните мне дней через пять.

Выпивая, браться рассматривают серию из трех марок – цеппелины, немецкие, 1931 год (те самые, которые в «Декалоге 8» отец с гордостью деда, демонстрирующего фото внуков, показывал соседке, пане Зофье).
- Воздушные шары, что ли? Твой сын не собирает? Отдай ему, на память о дедушке, - предлагает Артур.

У дома Ежи братья тепло прощаются: Я рад, что мы встретились, - говорит Артур.

Дома Ежи ждет жена – когда-то красивая, наверное, а теперь привычно-злобная. Ежи оправдывается – похороны, посидели с Артуром... Несет марки Пётреку – от дедушки.
- Он умер, знаешь? – Да, мама сказала, я плакал... Она весь на тебя сердилась, целый день кричала.

Артур пришел в клуб филателистов, показал один из кляссеров. Его отвели к председателю, тот уточняет: Вы сын Корня? Могу я навестить вас дома? Адрес я знаю, - прерывает он Артура.Тот слегка ошарашен.

Председатель – у них дома; братья сознаются – да, хотели бы продать всё. И председатель «открывает им глаза»: Вот за эту марку можете купить «Фиат». Этой серии хватит на покупку квартиры.
Братья начинают осознавать ценность коллекции:
- Сколько же все стоит?
- Миллионы. В этом – жизнь вашего отца. Он хотел застраховать это на 250 миллионов... Было бы преступно разбазарить чью-то жизнь, даже если это жизнь вашего отца, которого вы не знали.
Братья остаются в остолбенении.

Придя домой, Ежи отдает Пётреку пластинку Артура.
- Как цеппелины?
- Я поменялся. Смотри, сколько мне дали...
- С кем поменялся?
– хрипло спрашивает Ежи.
У отвратительно-юлящего тощего патлатого паренька Ежи узнаёт: продал, за 40 тысяч, в магазинчик на Вспульной.
Владелец магазина – тоже неприятный тип; немолодой пижон, - предлагает Ежи купить серию – за 240 тысяч...

Долг Бромскому братья выплачивают вместе: Ежи отдает 90 тысяч (Откладывал на мебель Пётреку), Артур решает продать усилитель.
- А коллекцию пока не хотелось бы трогать, - говорит Артур.
- И мне неохота трогать, - облегченно улыбается Ежи.

Артур решает пожить в квартире отца (В конце концов, я тут прописан!), Ежи доволен (И мне спокойнее). Братья рассматривают тетради с записями отца – бесконечные истории марок, какие-то цифры... «Розовый австрийский Меркурий 1851 года». У отца в коллекции - две марки этой серии – зеленоватая, желтая.

– Хорошо бы смотрелся рядом с этими двумя, - замечает Артур. Братья не обратили внимания на комментарий в тетради отца: «Не деньги!»

Выходят на балкон: осматриваются – надо поставить решетки на окна и балконную дверь.
- Знаешь, Артур, я забыл, что у меня есть заботы! – удивленно произносит Ежи.
- И я чувствую себя, как много лет назад, когда мы здесь жили и нас не волновали взрослые проблемы. Всё растворилось. Так по-детски. Приятно.
- Может, мы просто сами придумываем себе проблемы?
Ежи блаженно улыбается.
- Ежи, найди-ка мне марку на 200 тысяч.

Снова магазинчик на Вспульной, тот же предприимчивый пожилой пижон. Артур предлагает ему купить марку (он взял ее в коллекции отца) – делец дает за нее 3 тысячи. Соглашаются на 4-х. Артур записал весь разговор на магнитофон:
- О чем речь? – сразу соображает делец.
- О трех цеппелинах, немецких, 1931 год. Я даю вам 4 тысячи и новенькую кассету Basf – записано всего несколько минут.
Владелец магазина догадывается: Вы сыновья Корня! Не исключено, что я сделаю вам предложение… - туманно изрекает он.

Ежи не может попасть в квартиру отца: оказывается, Артур сменил замки (Мне посоветовали) и купил большого пса (Тоже посоветовали).
Квартиру обжили; снова плавают рыбки в аквариуме (братья узнали, что рыбы – лучшие контролеры состава воздуха в помещении; полезно для хранения марок).
Забавный эпизод «знакомства» пса Локиса с Ежи. Артур, обняв брата за плечи, красуется перед псом: - Это Юрек! Юрашка. Смотри, какой симпатичный!

Снова подсобка магазинчика на Вспульной. Ежи и Артур беседуют с пижонистым владельцем.
- Я знаю, у кого «Розовый Меркурий»...
Но у братьев-новоиспеченных филателистов, туго с деньгами: Ежи продал машину, но...
- Дело не в деньгах, - внушает пижон. – Мне нужны ваши анализы. Кровь, моча, РОЭ...
Удивленные, братья всё же соглашаются.

Снова встреча с пижоном – уже во дворе больницы. Он изучает результаты анализов и потом рассказывает о цепочке: «Розовый Меркурий» у типа в Тарнове (это совпадает с информацией в тетрадях отца); он хочет серию марок – она есть у типа в Щецине. А «Щецину» нужна марка... которая есть у меня, - сообщает пижон. Но стоит она около миллиона и вообще каждый в цепочке согласен лишь на обмен. И всё зависит от… Ежи (он испуганно отшатывается). Его группа крови подходит пижону: его 16-летняя дочь больна, нужна пересадка почки. То есть – почка Ежи против «Розового Меркурия» (как быстро братья погрязли в обменно-коллекционных заморочках).
- Ваш отец искал эту марку... Но он был слишком стар...
Братья дома. Ежи мечется по комнате: - Почему я должен отдать свою почку за какую-то марку?!
- За «Розовый австрийский Меркурий» 1851 года!
– добавляет Артур. – Будь почка моя – я бы не сомневался. И потом – это можно трактовать как гуманность: спасаю девушку… Я не уговариваю. Твоя почка…

«City Death» репетирует с новым солистом; Артур в турне не сможет поехать...

Артур в больнице; видит молодую медсестру:
- Брату делают операцию, удаляют почку...
Сестричка оцепенела: С ним все в порядке. А это вы, из Сity Death? Можно вас потрогать?...
В роли медсестры - актриса Анна Горностай/Anna Gornostaj, которая позднее озвучит польскую Веронику в исполнении Ирен Жакоб.

Нарезка кадров: в сестринской летит в угол кепка Атрура и чепчик медсестры (решили "потрогать" друг друга); в операционной летят окровавленные тампоны; сварочный аппарат режет толстые прутья решетки, руки в перчатках гладят покорного пса Локиса...

Артур встречает у больницы пошатывающегося Ежи.
-Я ничего не чувствую. А она у тебя?
Артур отдает ему „Розовый Меркурий”...
– Почему не показал раньше?
-Я не мог. Юрек, пока ты лежал в больнице, а я дежурил тут... Нас обокрали... (Плачет, уткнувшись в плечо ошарашенного брата).

Локис вялый и послушный... Ежи орет на него. – Его заперли в ванной, - объясняет Артур.
- Ну чего ты сидел в больнице? Без тебя бы почку не вынули?! – в сердцах орет на него Ежи.
Появляется подтянутый милиционер в штатском. Уточняет: сигнализация на окнах и балконной двери была отключена. – Это я отключил, выла каждый раз... – говорит Ежи... – Думал, решеток достаточно...
На брата с подозрением косится Артур. – Почка твоя – марка твоя, - он отдает Ежи „Меркурий”. Теперь уже Ежи подозревает Артура.
Оба тайком друг от друга встречаются со следователем:
- Вы думаете – вот мерзавец; полный духовный упадок; может, я спятил... Но вам бы проверить брата... Мне кажется, он связан с этим делом...

Расставшись со следователем, Артур видит на улице всех „красавцев”-филателистов: щуплого паренька, пижонистого владельца магазина, Бромского. У каждого - по большому псу, точь-в-точь Локис; все мирно общаются... Из другого конца улицы за сценой наблюдает и Ежи... Братья понимают, что оговорили друг друга...

Ежи заходит на почту: Есть что-нибудь новенькое? Томек (Декалог 6) предлагает ему: вот, с тюленем, вот...
Дома у отца Ежи видит – за бутылкой водки – Артура.
Я такую гадость сделал: подумал, что это ты.
Я тоже, - сознаётся брат.
Атрур показывает: Смотри, купил сегодня.
Ежи выкладывает рядом три такие же марки. – Серия, - смеются братья.

В сценарии к фильму была еще линия Ежи-жена: по мере его увлечения марками, семья разваливалась – в конце концов жена подала на развод...

Странно, почему не обокрали самого Корня, их отца – у него не было решеток; он часто уезжал...

Интересно, что в этом "Декалоге" нет Барчиша - ангела/демона?

Кесьлёвский: "В «Декалоге» есть человек, который присутствует во всех фильмах. Я сам не знаю, кто это. Некто, наблюдающий за нами, за нашей жизнью. Он приближается, присматривается, идет дальше. То, что он видит, ему не очень нравится. В седьмом фильме его нет – я очень неудачно его снял и пришлось вырезать. Нет его и в десятом фильме – мне показалось, что поскольку герои шутят насчет торговли почкой, то такого человека не стоит показывать. Но, пожалуй, я ошибся". (О себе)

Братья лишились коллекции-состояния. Но это им было и не нужно – не смогли бы тягаться с типами вроде пижона и Бромского. Зато получили они – самих себя.

Friday, 14 September 2007

"Без конца" - стихотворение Лабрадора / No End

Пересматривала «Без конца», ставший одним из любимых фильмов...

После суда, когда Дареку вынесен убийственный оправдательный приговор, Лабрадор читает Уле стихотворение (в одной из статей о фильме нашла, что автор – польский поэт Эрнест Брылль/ Ernest Bryll):

Наткнулся вчера на книжку. Можно прочесть отрывок?

"Когда же я всё-таки из бодрого волчонка
В облезлого стал превращаться пса?
Совсем недавно был я счастлив, когда летел как пуля,
А прохладный ветер так весело свистел в ушах.
Теперь от ветра лишь дрожу я,
Но может не от ветра, а от страха,
И глаз блестит лишь потому, что свет костра в нем отразился?
Когда же на меня ошейник тот надели?
Или я сам поплелся, скромно глада в землю?
Боже, ведь Ты всё можешь,
Наверно, даже жалкого червя
Ты, если б захотел, то сделал гордым.
Так помоги мне, о, Всесильный,
Верни мне то, что потерял я.
Или внуши мне, что живу я вольно,
Хотя и плáчу..."

Thursday, 13 September 2007

Декалог IX Не возжелай жены ближнего своего” / Decalogue IX Thou shalt not covet thy neighbor's wife

Кесьлевский говорил о специфике телефильмов: "Человек сидит в своей квартире и живет тем, что происходит вокруг: подгорает яичница, закипает чайник, звонит телефон, ребенок не хочет учить уроки – дел полно. Следовательно, телевидение требует более медленного темпа повествования и неоднократных повторов. Нужно, чтобы человек, который на минутку вышел – в ванную или на кухню, - не выпадал из происходящего на экране. В «Декалоге» я этого не учитывал [слава Богу!] – вот вам и еще одна ошибка. Но опять же – снимай я «Декалог» сегодня, всё равно бы ее повторил, что не мешает считать это своим промахом".
("О себе")

Когда смотришь фильмы "Декалога" - или любые фильмы Кесьлевского - трудно представить себе, что кто-то может отвлекаться от них на яичницу или телефонный звонок. Это неслыханное кощунство. Да и сами фильмы не позволят зрителю отвлечься, они хватают за душу и не отпускают - даже после последнего кадра.

"Декалог IX" - фильм о любви, ревности, вожделении, бессилии, доверии. Предостережение в заповеди, вынесенной в название, может быть напрямую отнесено разве к Мариушу, молодому любовнику Ханки (Ewa Blaszczyk) – но он-то как раз тут менее всего при чем. Фильм – об истинной природе любви, о духовной связи, о том, что «в сердце, а не между ног».
Роман и Ханка женаты 10 лет, они невероятно близки духовно; понимают и чувствуют друг друга. Роман предлагает ей свободу, понимая, что молодой женщине нужна физическая любовь. Но он не рассчитал своих сил – ревность и бессильный гнев накрывают с головой.

Прекрасный фильм, один из моих любимых в "Декалоге" – полный психологических нюансов и поэзии, украшенный поистине божественной музыкой Ван ден Буденмайера-Прейснера.
Интересно, что этот фильм выбрал для себя из всех «Декалогов» Славомир Издяк, но Кесьлевский «заставил» его снять фильм пятый, об убийстве.

Ханка вскакивает с постели: "Ромек..."
Роман (Piotr Machalica) в Кракове – приехал на прием к Миколаю (Jerzy Trela; верный водитель Кароля в «Белом»), приятелю-врачу. Тот изрекает диагноз-приговор и прямо советует: жена хорошая? Разведись...

Роман несется на автомобиле; машина пляшет... Останавливается - в отчаянии колотит руль... Мимо на велосипеде проезжает молодой человек, ангел или демон.
В тот же момент Ханя, выйдя из дома, останавливается, что-то почувствовав, возвращается домой, смотрит на телефон – словно ждет звонка...

Льет дождь. Роман около дома, смотрит на свое окно – горит свет, его ждет Ханка, но он не решается войти. Он вымок... Ханка спускается за ним: Я услышала машину. Идем домой.
В лифте синеватый свет выхватывает то лицо Ромека, то Ханки. Она нежно касается его щеки: Ты не хочешь меня видеть?..
Ужин, свечи...
– Хочешь знать, зачем я ездил в Краков?
– Лучше расскажи о Загребе.
– Операции...

Везде зеркала – в ванной, в спальне напротив кровати [нехороший фен-шуй, кстати – кровать со спящим не должна отражаться в зеркале]. Роман выходит из ванной в пижаме, ложится рядом с Ханкой.
- Я был у Миколая.
- Помню этого сукина сына...
- Он мне прямо сказал: никаких шансов, ни теперь, ни в будущем. У тебя кто-нибудь появится, если еще не появился...
- Нет. Есть кое-что поважнее... Чувства, любовь... Ты меня любишь? Боишься признаться, а ведь любишь. А любовь не сводится к тому, что два человека раз в неделю пять минут сопят в постели. Это биология. Любовь – в сердце, а не между ног. Для меня важно то, что нас связывает, а не то, чего мы лишились. ...То, что не названо, не существует, поэтому далеко не всё стоит называть своими именами. Я люблю тебя и хочу быть с тобой, несмотря ни на что...

Оба не могут заснуть...
Роман: Мы никогда не хотели детей. Может, если бы у нас был ребенок, было бы легче?..

Утром супруги привычно машут друг другу на прощание – Ханка у окна, Роман - в машине. Он замечает блондинистого паренька в яркой куртке – тот, увидев Романа, свернул к другому подъезду.

На стоянке Роман помогает старику залить бензин в машину – задумчиво обратив внимание на жест: вставляет шланг в отверстие…

Роман с Ольгой (Jolanta Pietek-Gorecka), пациенткой, в больнице:
- Завотделением сказал, что с вами трудно договориться.
- У меня голос. Я пою – Малера, Баха, Ван ден Буденмайера. Он трудный, но я пою. Мне нельзя петь, сердце не выдержит. Мама хочет, чтобы я пела, чтобы вы сделали операцию. А я боюсь...
- Такие операции делают, чтобы спасти человека, когда нет другого выбора.
- А у меня есть?
- У вас есть – не петь.
- Всё дело в том, кому сколько нужно... Мама хочет, чтобы у меня было всё. А мне нужно вот столечко, - совсем немного.

Дома – Роман ставит пластинку Ван ден Буденмайера. Настораживает телефонный звонок – молодой парень просит Ханку... «Её нет. Что передать?» - но трубку уже повесили...
Она пришла – купила Роману пиджак. Он примерил, шутливо позирует – снова звонок... Роман с подозрением прислушивается. Делает небольшое подслушивающее устройство – присоединив к телефону...

В больнице – Роман беседует с Олей:
- Купил пластинку ван ден Буденмайера. По-голландски. Красиво.
Пытается напеть, что запомнил. Оля легко подхватывает. Роман внимательно смотрит на нее:
- Красиво. Жаль, что такой голос...
- А вы мечтали о доме, семье, детях?..

Роману, как легко догадаться, неприятно сейчас об этом вспоминать...

В бардачке он находит тетрадь: Мариуш Завидский, 4-й курс, лекции по физике... С отвращением бросает тетрадь в мусорный бак... Старушка подходит выбросить мусор из ведра... Роман решает достать тетрадь – вся испачкана; брезгливо чистит ее...

Роется в сумке спящей Ханки. На обложке какой-то книжки находит телефон – только цифры. Запоминает.

Утренние поездки Романа на велосипеде – ритуал самобичевания; ненавидя свое тело, он стремится причинить «неработающим» гениталиям боль – ездит по ступеням, по булыжнику…
Ханка, снова что-то почувствовав – просыпается…

Звонит мать Ханки – она в отъезде, - просит забрать у себя в квартире зонт и шарф. Роман подслушивает их разговор. Вызывается привезти. Заказывает дубликат ключей – внимательно следит, как мастер вытачивает второй ключ... Проверил – в бардачке тетради уже нет. Находит ее в стопке журналов в квартире матери Ханки...
Ханя – она работает в агентстве KLM – Мариушу: Не звони мне домой, только на работу.
Он: Я послал тебе смешную открытку с Папой римским...
В волнении Ханка звонит: Ромек, не копайся там – мама не любит...

Роман уходя заглянул в почтовый ящик – видит открытку с Папой римским...

Вечер. Машина – Ромек дал ее Ханке – у дома матери Хани. Роман сидит на ступеньках в подъезде... Ханка в постели с Мариушем... По щеке ее катится слеза – унижения? Наслаждения? Отвращения? Наконец парень, беспечно насвистывая, уходит. За ним – Ханка, она не в столь приподнятом настроении. Роман - остановившийся взгляд, посеревшее лицо - прячется. Ханка садится за руль, позабыв сумку на капоте... Несколько раз нажимает гудок – словно зовет на помощь... Роман следит за ней...


Дома – он заперся в ванной.
– Не могу заснуть...
– У тебя неприятности?
– Да...

Ханка пытается приласкать мужа, но он взрывается: - Не трогай меня! Не прикасайся ко мне...
Тут же: Прости...

Странно, что Ханка не может запомнить номер телефона своего молодого любовника – всё время держит в руках книжку, на обороте которой записан.

Ханка назначает свидание Мариушу, Роман – слышал. Пришел посмотреть - подглядывать. Ханка прощается с Мариушем: - Не раздевайся, у меня мало времени. Мы видимся в последний раз.
- Я люблю тебя... Мы никогда не говорили об этом...
- И не будем.
- Он узнал?
- Не узнал и не узнает. О нем мы тоже не будем говорить.

Объяснение с Мариушем утомило Ханку... Собираясь уходить, она замечает приоткрытую дверцу шкафа – Роман; его лоб в поту...
- Зачем? Зачем ты это сделал? Хотел увидеть, как мы кувыркаемся в постели? Пришел бы неделю назад.
- Я был. На лестнице. Подслушивал...

Звонок в дверь, вернулся Мариуш: - Хочешь, выходи за меня.
Не обращая на него внимания, Ханка нетерпеливо и тихо выставляет его за дверь. Ищет Романа – он в ванной, его вырвало.

- Ты же не бросишь меня из-за этого? Я не знала, не думала, что это может тебя так задеть!
- Я не имею права ревновать.
– Имеешь. Ты прав – нужно всё договаривать. И... нам нужно взять ребенка.
- Нам нужно отдохнуть друг от друга хоть несколько дней. Поезжай ты – я не хочу, чтобы этот физик...


Покупает Ханке лыжи, провожает ее на вокзале, она болтает:
- Я узнала – девочку взять легче, ждать всего месяца два – все хотят мальчиков. Адвокат говорит – никто ничего не узнает... Ты мне веришь?
Роман дома – в окно видит играющую во дворе Аню (из Декалога VII), улыбается...

В больнице Оля обращается к Роману: - Я хочу петь, чтобы много людей меня слушали.
(В сценарии Оля умирает после операции; для Романа это удар, он сломался, подумывает «перейти на аппендиксы»...). В истории Оли легко узнаваема будущая история двух Вероник.

В городе Роман случайно замечает Мариуша – с лыжами, на машине... Тут же внезапно сам открылся бардачок... Звонит Мариушу, представившись сокурсником; его мать говорит: уехал кататься на лыжах в Закопане...
У Романа нет сомнений – договорились. Оставляет письмо...

Ханку в очереди к фуникулеру настигает Мариуш. Она, видя его, – сразу думает о Романе: снова уже знакомое тревожное выражение лица – словно она что-то почувствовала...
Бежит, звонит – мужа нет ни в больнице, ни дома. Как была, в лыжном костюме и тяжелых ботинках, едет в Варшаву...

Роман несется на велосипеде. Мимо проезжает молодой человек – тот самый... Внезапно недостроенная дорога обрывается – Роман летит вниз... Тихо звеня крутятся спицы перевернутого велосипеда...

Ханка дома – зовет; никого. Замечает записку – с опаской подходит к столу, боится ее прочитать, хотя знает, чтó там.

Роман в больнице, голова забинтована, шея в гипсе.
Медсестра:
-Вашей жены нет на курорте. Еще утром выехала в Варшаву.
Он слабо улыбается, называет номер телефона.
Ханка, прочтя записку, плачет, уронив голову на стол. Наконец берет трубку и отвечает охрипшим от слез голосом:
- Ханя...
- Это ты! Ты здесь, Боже, ты здесь.
- Я здесь.

Wednesday, 12 September 2007

Декалог VIII “Не лжесвидетельствуй” / Decalogue VIII Thou shalt not bear false witness

О грехе лжи рассказывала уже история Декалога 3 – в ней мало общего с «Почитанием субботнего дня», - заповедью, вынесенной в название.
Еще более глубокое размышление о лжи представляет собой Декалог VIII.

Прекрасное начало: (снова) насыщенно синий фон – эмблема печали для Кесьлевского? - детская рука крепко держится за руку взрослого... Видно только эти сцепленные руки... Взрослый с ребенком идут по двору, заходят под арку... Как всегда гармонично, идеально музыкальное сопровождение (Прейснер!).
Интересная деталь: в основе фильма - реальные события. Ханя Кралль, с которой был дружен Кесьлевский и которая познакомила его с Песевичем, стала прообразом Эльжбеты - во время войны её прятала польская семья.

...Яркая зелень парка. Зофья (Maria Koscialkowska) – подтянутая энергичная женщина преклонных лет – профессор этики в ВУЗе. Мы видим ее обычное утро: пробежка в парке рядом с домом (дом – тот самый, серая громадина-многоэтажка. Возвращаясь с пробежки Зофья сталкивается с пожилым мужчиной (Бронислав Павлик/Bronislaw Pawlik), - сосед; вернулся из Щецина, предлагает ей показать «своих цеппелинов». Это старик-филателист из Декалога 10, но там мы его уже не увидим: фильм 10 начинается с его похорон...), скромный завтрак, старенькая машинка – приезд в университет. Перед началом занятий декан представляет Зофье: Элизабет Лоранц, from New York, приехала по обмену.
Это красивая женщина средних лет, с прекрасными помнящими глазами. Зофья вспоминает, они уже встречалась – Эльжбета (Teresa Marczewska) переводила ее работы на английский.

Аудитория. Начало занятия, тема: Душевный ад, муки совести.
Присутствует много зарубежных гостей – ясно, Зофья - знаменитость, чьи лекции любят и ценят.

Среди слушателей в аудитории – молодой человек (Артур Барчиш) и Эльжбета. Зофья на минуту с беспокойством останавливает на ней взгляд – та теребит цепочку с распятием...

Одна из студенток предлагает для обсуждения "бытовую" историю о нелегком нравственном выборе – в ней мы узнаём уже виденное в Декалоге 2: решение врача, Дорота и ее умирающий муж; сделать аборт или оставить ребенка...
Зофья замечает, что знает эту историю: Скажу, что ребенок – жив, это главное.

Вызывается Эльжбета и рассказывает давнее: 1943 год, 6-летнюю девочку-еврейку прячут поляки. Внезапно оказывается необходимым найти ей новое пристанище. Друзья отца находят потенциальных опекунов, но те ставят условие: девочка должна иметь свидетельство о крещении. Начинаются поиски крестных и ксендза, которые могли бы окрестить девочку. Наконец опекуны девочки нашли добровольцев – молодую чету. Они приходят – холодно, зима, близится комендантский час... И согласившиеся было супруги отказывают в помощи: они не могут лгать перед лицом Бога, участвуя в лже-крещении.

Зофья слушает рассказ с удивительным, невероятным напряжением.
При обсуждении одна из студенток замечает: «Мотивировка не выглядит искренней – если эта пара была настоящими католиками». Еще мотивы отказа – страх... Но Зофья прерывает обсуждение – это задание на следующий раз.

Эта еврейская девочка, через 40 лет приехала, чтобы лицом к лицу с виновной – рассказать ей эту историю... Посмотреть, какова будет реакция? Жестоко.

...Вечер. Все уже разошлись. Только Зофья одиноко сидит в деканате... Темный пустынный коридор в здании университета. Зофья видит сидящую на подоконнике Эльжбету.
«Это вы,» - просто говорит она. «Вы живы!»
- Благодаря вам несколько человек вроде меня выжили тогда... – отвечает Эльжбета.

Зофья приглашает Эльжбету домой, поужинать. Но сначала везет ее к дому, где в 1943 разыгрывалась трагедия – когда Зофья и ее муж выставили девочку и ее опекуна на улицу, накануне комендантского часа... Эльжбета выходит из машины; идет к дому; прячется. Обеспокоенная Зофья бросается на ее поиски; поднимается на верхний этаж; звонит в свою бывшую квартиру... Теперь это – коммуналка; ее жильцы, как водится, ненавидят друг друга; кто-то оскорбляет Зофью: «Старая кошелка!»
Поступок Эльжбеты жесток. Что заставило ее спрятаться, наблюдая, как Зофья мечется в поисках?

- 40 лет не приезжала – унизительно просить о помощи... Почему одни спасают, а другим суждено быть лишь спасаемыми?..

Скромная квартирка Зофьи. Эльжбета осматривается... Тем же жестом, что и Зофья - поправляет картину на стене - она постоянно висит наперекосяк...
Скудный ужин: Я на диете.
- Та особа, которую я помню, не могла стать такой женщиной, как вы, - замечает Эльжбета.
- Как видите, стала. – спокойно отвечает Зофья. И добавляет: - Вы меня напугали, там, на Новаковского...

За ужином Зофья говорит:
- Тот вечер очень повлиял на мою жизнь... Я оставила тебя на смерть и знала, чтó делаю... Причины, вынудившие меня отделаться от еврейского ребенка, банальны. Муж тогда участвовал в подпольной работе. Нам сообщили, что люди, согласившиеся взять девочку, сотрудничают с гестапо, и мы опасались, что через вас гестапо доберется до нашей организации... Мы не знали вашего опекуна и не могли сказать ему правду. Пришлось придумать причину... Позже оказалось, что тех людей оговорили.

Эльжбета потрясена услышанным – такое простое объяснение ни разу за 40 лет не приходило ей в голову... А как жила все эти долгие годы – Зофья? С таким адским камнем на душе, с чудовищным сознанием вины?! Невозможно вообразить...

Прекрасно лицо Зофьи – в фильме много ее крупных планов, - доброе, умное, знающее лицо, с ласковыми морщинками у проницательных глаз...

- В ваших работах я ничего не читала о Боге...
- Я не хожу в костел, не употребляю слово «Бог». Но я верю, хоть и не говорю об этом. Можно верить без слов. Человеку от сотворения дана возможность выбирать... Если так, то он может выкинуть Бога из души...


Заходит сосед – тот пожилой филателист, приносит своих «Цеппелинов». Просит Зофью рассказать о них её сыну...
- Он показывает марки, как другие показывают фотографии детей и внуков! [это стóит запомнить – важно для понимания Декалога X]. Врач и его пациент, о которых шла речь на семинаре, тоже живут в этом доме, - объясняет Зофья.
- Интересный дом.
- Как любой другой. В каждом доме какие-то люди...

Зофья оставляет Эльжбету ночевать – у нее пустует комната; можно догадаться, что там жил сын: «Не хотел быть со мной... Скажем, он далеко от меня...». Она регулярно ставит в комнате живые цветы; приносит почту... Любимый прием Кесьлевского – показать кусочек чьей-то судьбы, ничего не объясняя...

Встреча во время утренней пробежки с гуттаперчевый человеком – поднимает Зофье настроение.
По просьбе Эльжбеты Зофья везет ее к тем людям, которые должны были взять ее в 1943 и которых оговорили, – он сейчас портной. С ними отношения сложные: После войны я виделась с ними всего раз – сказать «простите», - поясняет Зофья. – Но этого мало...

Портной (Тадеуш Ломницкий /Tadeusz Lomnicki, Вернер в "Случае") отказывается говорить «о том, что было во время войны, о том, что было после войны и что происходит теперь». Эльжбета кратко объясняет, кто она. Благодарит. Удаляется.
- У него было много неприятностей, - говорит Зофья.


А отказавшийся говорить о прошлом портной внимательно смотрит через стеклянную дверь своего ателье на беседующих на улице Зофью и Эльжбету...

В сценарии финал был немного другой – Зофья едет за город, в отдаленный костел и прерывающимся голосом взволнованно объявляет пожилому ксендзу: Она жива! Та девочка. Жива. Понимаешь?

Friday, 7 September 2007

Декалог VII “Не укради” / Decalogue VII Thou shalt not steal

Проблемы родителей и детей - так или иначе - затронуты в Декалоге 1, 4 и 7.
Декалог 7, как и 10, также повествует о краже, – но истории радикально отличаются. Верный себе, Кесьлевский оставляет зрителю простор для размышлений.

Недвусмысленную заповедь "Не укради" он иллюстрирует не примитивным рассказом о, скажем, краже денег в банке, но историей о краже ...ребенка. Причем – ребенка крадет его же мать. У бабушки ребенка.

Аннетт Инсдорф пишет:
"В основу «Декалога 7» положен еще один случай из юридический практики [соавтора сценария] Песевича.
Кшиштоф Песевич в интервью: «В действительности, отец девочки был одновременно и её дедушкой. Это была история инцеста... Бабушка согласилась сыграть роль матери в глазах окружающих. Когда я познакомился с молодой матерью, ей было 17 лет. По моему мнению, года через три было бы вполне логично, если она попыталась бы выкрасть собственную дочь".

...Начинается эпизод ужасным, раздражающим своей неумолчностью криком ребенка. Нам показывают серую громадину того же многоэтажного дома, где происходят все десять историй Декалога.

Следующий кадр: Майка (Maja Barelkowska) – нескладная большеротая девушка с прозрачными голубыми глазами – отдает зачетку: она решила бросить ВУЗ на последнем курсе...

Ор ребенка продолжается... Кричит 6-летняя Аня (Katarzyna Piwowarczyk) – ей приснился страшный сон.

Майка в ОВИРе – получает визу на выезд в Канаду. Да, ребенок поедет с ней, когда получит разрешение матери.

...Наконец Эва (Anna Polony) – мы принимаем ее за мать ребенка – успокаивает девочку: позже мы узнаём, что лишь Эва умеет утешать Аню, мучимую ночными кошмарами регулярно. Эва раздраженно отгоняет Майку: Отойди, не умеешь её успокоить...

...Эва мечется у театра; спотыкается на лестнице... Она водила Анку на спектакль, но теперь никак не может ее разыскать – девочка затерялась среди детворы...

Майка с Аней едут в электричке. Грустное катание на заброшенной карусели в каком-то парке... Тягучая музыка (божественный Прейснер!) создает настроение – столь же тягостное...
- Ты меня похитила?смеется Аня.
- Мама тебе не мама, - объясняет девочке Майка. Я твоя настоящая мама.


Постепенно разматывается адский клубок отношений и раскрывается предыстория трагедии, развязку которой наблюдаем в Декалоге 7. Властная энергичная Эва (директор школы) отобрала новорожденную Аню, то есть свою внучку, у собственной дочери (тогдашней школьницы). Майка родила Аню в 16 лет, влюбившись в молодого учителя, Войтека... Скандал удалось замять. Каждый участник той истории расплачивается за содеянное - по-своему.

Отношения Эва - Майка, мать - дочь крайне запутанны: мать авторитарна, сухая и резкая...

- После моего рождения она хотела еще детей, - рассказывает Майка Войтеку. Она не избалована лаской и вниманием, подсознательно стремится отомстить…
- Майке всегда приходилось заслуживать твою любовь, ты хотела от нее слишком многого, - укоряет Эву Стефан (Wladyslaw Kowalski).


Без предупреждения Майка с дочкой появляются у Войтека (Boguslaw Linda). Они очень давно не виделись, – а девочку он видит и вовсе впервые... Ясно, что история с Майкой не прошла бесследно: университет он бросил; живет в уединенном домишке, шьёт мишек... Довольная Анка засыпает среди игрушек. Родители – впервые? – вместе смотрят на своего ребенка...

Майка жалеет о том, что отдала Аню, ревнует ее к матери – и решает выкрасть:

- Как можно украсть то, что принадлежит тебе?
- Но ты ведь согласилась, не сказала, что хочешь, чтобы ребенок был – нашим?возражает ей Войтек...
- Теперь у меня есть справка, что я ее родила. Матери придется отдать... Она такая нежная с Аней... Когда той было 6 месяцев, я случайно видела – мать кормила ее, пустой грудью...

Войтек укрывает спящую Аню, она во сне хватает его за палец; он не может освободиться...

Майка звонит домой; ставит матери ультиматум: хочу всё изменить, ты лишила меня всего – себя, вас, моего ребенка...


Кто же украл: мать – внучку; или биологическая мать – собственного ребенка? И была ли кража? И правомерен ли теперешний поступок Майки, не движет ли ею чистейший эгоизм: ведь очевидно, что, любя Майку, всё же мамой Аня считает Эву. (Войтек заметил: «Ты всё время говоришь о себе. А дочка? Ты знаешь, чего она хочет?»).

Аня – счастливый, любимый ребенок - Эвы. Тем более – не жесток ли поступок Майки? Вспомнить эпизод, когда после спектакля, с которого Майка увела Аню: Эва мечется в отчаянном поиске девочки... Не спит, плачет. Обзванивает всех, кого только можно – даже склоняет мужа позвонить бывшему приятелю, что Стефану очень неприятно, – но ведь тот может быть полезен...
- Мы не знаем своей дочери, - в отчаянии констатирует Эва. – Мы ее потеряли. Никогда не думала, что она украдет Аню... Она уедет с малышкой. В Канаду...

Разозлившись после звонка домой, Майка возвращается к Войтеку – он весело болтает с проснувшейся Анкой.
- Майка, - зовет девочка.
Скажи: мама! – требует Майка.
- Майка, - упрямо повторяет ребенок...

Позже во сне Анка снова ужасно кричит. Майка долго неумело ее утешает.

Поняв, что Войтек ее осуждает
(- Она слишком впечатлительный ребенок; ты ее погубишь. Ей нужен свой дом!), Майка убегает, - с Аней, конечно, - безжалостно разбудив мирно спящего ребенка... Бессмысленность ее действий очевидна – куда и зачем они идут?

Насыщенно синяя вода в речке – предвестие печали «Синего»? На руках Майки дремлет уставшая Аня.
Майка снова звонит матери и требует заверенного разрешения на отъезд Ани:
«Ты нас никогда не увидишь».

Войтек звонит Эве и признаётся, что Майка с ребенком были у него; они начинают совместные поиски по округе.

Майка прикорнула в клетушке дежурной на крохотном вокзале. Аня спит. Услышав Эвин голос – в поисках они добрались и сюда – кричит: «Мама, мамочка!» Майка спросонок
думает, что девочка зовет ее – наконец-то. Потом видит сияющих счастьем Аню и Эву...
Молча берет свой рюкзак. Садится на проходящий поезд...

Есть ли решение этой этической дилеммы? Кто прав? Майка, в своем бессильном гневе, в заведомо бессмысленной попытке переделать прошлое? Эва – «прозевавшая», изломавшая дочь, – и теперь, словно в качестве компенсации, купающая в любви и нежности – внучку, ставшую для нее дочерью?

Мне Майка малосимпатична, признаю. Но ее очень жаль... Еще один эпизод Декалога - еще один киношедевр режиссера. Кесьлевский никогда не рассказывает о черно-белых личностях: его герои – настоящие, живые люди, со всем злом и добром, перемешанными в них.


Любопытно, что в Декалоге 7 нет Артура Барчиша – ангела, дьявола или "просто молодого человека", как предпочитает называть его Кесьлевский: режиссер посчитал, что снял его неудачно; пришлось вырезать. По сценарию Барчиш должен был дважды появиться в этом фильме как прохожий, мужчина на костылях – когда Майка следит на Аней в детсаду, а потом в конце фильма.

В финале виден человек на костылях, выходящий из поезда, на который села Майка – но он виден издалека.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...