Wednesday, 29 August 2007

Спасая Грейс / Saving Grace (2000)

Маленький британский городишко.
Начало фильма – похоронная процессия.

Веселый Мэтью (Крэйг Фергюсон/Craig Ferguson), насвистывая и покуривая травку, роет могилку. Настроение задано.

После смерти мужа (что-то неясное – «прыгнул из самолета без парашюта»: суицид? ненамеренный? Соседи считают - просто во время полета направлялся в туалет, но «перепутал двери») милая моложавая Грейс (Бренда Блетин /Brenda Blethyn) остается... с астрономическими долгами – 300 тысяч фунтов: у мужа что-то не ладилось с денежными махинациями.

Она узнает об этом чуть ли не случайно – когда через месяц после похорон никто из соседей (владелицы магазинчика, сборщица денег на благотворительность...) не хочет брать у нее деньги. Оказывается – их попросту нет! Как обычно, тот, о ком сплетничают, узнает обо всем последним.
Под угрозой чудесный дом и роскошная теплица (Грейс – «лучший в мире садовник»).
У нее работает тот самый развеселый Мэттью, которому Грейс в силу катастрофических финансовых обстоятельств, вынуждена дать отставку...
Как-то невесело? Но ведь это комедия!

Мэтью и его приятели – большие любители похохотать, накурившись травки. Он выращивает (понятно, тайком, на территории кладбища) марихуану, но без солнечного света и тепла вожделенные «зеленые питомцы» чахнут. И вот, к вящему обоюдному ликованию, Грейс и Мэтью находят друг друга: она «лишь хочет спасти умирающие растения», но заодно готова заработать на спасение дома, выращивая марихуану. Мэтью, понятно, это всячески приветствует ("итак, мисс Реггей Косякова!..").

Естественно, вскоре весь городишко оказывается в курсе дел, но поскольку все – как одна семья – то даже грозный старичок-полицейский закрывает глаза на яркую аки северное сияние теплицу Грейс и Мэтью...
Вырастить – одно; а сбыть куда? Подружка Мэтью беременна (актриса - вылитый мужик, такой страх), и благородная Грейс, прикрывая напарника и будущего папашу от возможных неприятностей, сама едет в Лондон искать наркодилера...

Грейс: Люди, которых я представляю, хотят остаться неизвестными.
Жак (романтичный француз-накроторговец): Люди, которых представляю я, тоже. Может, мы говорим об одних и тех же людях?

**
Жак: Все, с кем я имею дело, подонки. Я и сам немного подонистый. Но вы не подонок. Это меня беспокоит.
Грейс: Я исключение. Я происхожу из старинного рода подонков. Мой дорогой муж был одним из самых подонистых людей, когда-либо ступавших по земле.
Жак: Тогда прошу прощения.

Еще из забавного:
Читаешь Джоан Коллинз? А я сейчас читаю Кафку, про парня, который превратился в жука... У Коллинз никто не превратится в жука - разве что переспит с жуком.

...После глуповатых приключений нас ждет неизбежный хэппи-энд.

В общем, довольно неожиданная (хотя – от британцев как раз всего можно ждать) и вполне смотрибельная история. Очень много шуток над шотландцами. Славный эпизод встречи Грейс с любовницей (ныне покойного) мужа. Повеселили старушки-ватрушки подружки Грейс (те самые, владелицы магазинчика): заглянув к ней с тепличку, стащили листиков «чая» и заварили. Хохоту было!

Friday, 24 August 2007

"Школа обольщения" / Escuela de seduccion (2004)

Невнятная испанская комедия с попутной рекламой торговой марки «Даниссимо».

Энергичный красавчик, смахивающий на молодого Андрея Соколова... Искрометная, стильно-взъерошенная Виктория Абриль – не спасает.

Скучно, пресно, ощущение обманутых ожиданий.

Из шуток смутно запомнилась "чернуха" вроде: "У тебя там чешется, но ты не знаешь, чем почесать" (гомерический хохот в зале).

Смотрится довольно легко, забывается моментально.

Thursday, 23 August 2007

Fight Club

Начало бодро-революционное: вещи владеют нами, долой консюмеризм, бла-бла.
А после финала напрашивается вывод: не любишь ИКЕА – закончишь самоубийством.

Tuesday, 21 August 2007

Семейка Роуз /Bienvenue Chez Les Rozes /Welcome to the Roses / (2003)

Очень приятным сюрпризом стала эта черная комедия Франсиса Паллюо (Francis Palluau). Прекрасный актерский состав, отличный саундтрек, масса неожиданных и смешных сюжетных поворотов.

Кароль Буке: Это черная комедия. Фильм рассказывает об идеальной семье, по крайней мере, эта семья себя таковой считает. Эта семья мечтает о совершенстве, которого на самом деле не существует. Я играю мать семейства. Она построила вокруг себя идеальный мир - в нем все сглажено, все видят жизнь в розовом свете. На самом деле моя героиня закрывается от реальности и живет так уже 20 лет. Она носит все розовое и прекрасно себя чувствует до тех пор, пока реальность не врывается в ее жизнь и не разрушает иллюзию. Момент этого перелома в фильме был для меня самым забавным.

Веселый солнечный лесок. Квартет туристов (прикольная компания со своим напевом задает настроение фильму, появляясь то тут, то там) – свингующих бодрый мотивчик – выходит из лесу... Натыкаясь на полицейский фургон – два трупа полицейских тут же.

...Пастораль: солнечное утро в маленьком городке. Юная чаровница на велосипеде, мило улыбаясь всем встречным, несется по чистеньким кукольным улочкам.

Двое преступников – Жильбер (Лоран Дойч/ Lorànt Deutsch) и МГ (- Мозг гения! – Нет, просто мои инициалы – Мишель Гомэ...) сбежали, когда их перевозили из больницы в тюрьму. Жильбер ранен – уронил пистолет... Нужно передохнуть - они решают спрятаться в милом домике из песчаника (МГ (Жан Дюжарден / Jean Dujardin): У моего деда был такой – песчаник делает людей добрыми!).

В этот домик приехала на велосипеде та самая юная чаровница – Магали (Clémence Poésy). Здесь живет она и её семья – мама, папа, брат Людовик. Чета Роуз в этот день намеревались отпраздновать фарфоровую свадьбу – 20 лет брака! Беатрис, хозяйка дома (ослепительная, неувядающая Кароль Буке / Carole Bouquet – кто поверит, что ей исполнилось 50?!) – обворожительна и приветлива; готовит миндальное печенье. А тут врываются преступники и всё портят. (- Вы нас изнасилуете и убьете? - спрашивает Беатрис чуть ли не с надеждой).

Кароль Буке: Мне понравилось, что это черная комедия. Это мир, который немножко похож на Дисней-лэнд, замок Золушки, все розовое в этом доме, все прекрасно организовано, все идеально, но совершенно не соответствует действительности. Но у нее мания, чтобы все вокруг было гармонично, чтобы все вокруг было хорошо, на своих местах.
С самого утра, когда она встает с кровати, она в хорошем настроении, она энтузиастка. Но вдруг случай предоставляет ей возможность раскрыть саму себя, свою истинную сущность, которая была спрятана за внешностью, за многими годами работы. Вот вдруг этот вулкан страстей взрывается и начинается сразу с убийства, причем убийства не по каким-то причинам, а просто из-за эмоционального взрыва. И она сразу чувствует вкус к крови, к убийству, она сразу становится чудовищем, потому что чувствует, что к ней приходит свобода действий, полная. Как будто плотину прорвало и вода хлынула наружу. И она сразу же забывает то, что на ней висело, об обязанностях идеальной женщины, идеальной супруги, идеальной матери, все это летит в тартарары.


Беатрис, ее муж Даниэль (Андре Вилмс/André Wilms) и Магали – воплощенная доброта; милы до приторности - хоть на раны прикладывай; суетятся вокруг преступников, стараясь помочь:
- Позвоним Людовику, сыну – пусть переночует у друзей! И откажемся от приезда гостей!.

Очень скоро всё выворачивается наизнанку: преступники оказываются невинными овечками, они вежливы и романтичны – Жильбер, например, мечтает разводить цветы. Они никого не убивали – полицейские конвоиры повздорили между собой:
-Я трахнул твою жену!
– Несколько раз?
– Я трахнул твою жену! Я трахнул твою жену! Я трахнул твою жену!

Зато члены семейки, мило улыбаясь, убивают направо и налево – ведь преступники легко могут взять всё на себя.

Беатрис работает с детьми-аутистами:
- Они такие милые, привязчивые...
...Я согласилась на эту работу, потому что всего полдня и рядом с домом – так сказать предпенсионная работа. К тому же я думала, что родители таких детей не устраивают скандалы – когда у тебя такой ребенок – сиди и не рыпайся!


Хорош ипохондрик Жан-Луи, дядя Даниэля (Мишель Дюшосуа / Michel Duchaussoy – психоаналитик из «Откровенных признаний»):
- Я болен. Мне нужно принимать противовоспалительные, противоопухолевые и противомикробные средства.
- Он в ударе - всегда против всего!


Неожиданная перепалка Беатрис с приходящей домработницей Марсаной (Йоланда Моро /Yolande Moreau – плаксивая консьержка из «Амели») (Я пришла подавать ужин! И я его подам!!) – закончившаяся серпом промеж лопаток.
Беатрис: Я всё равно хотела с ней расстаться. Она не выметала по углам!


До этого вечера я не позволяла себе распускаться! А ведь так хорошо быть шлюхой!

Есть ли у Вас что-то общее с Вашей героиней из «Семейки Роуз»?
Кароль Буке: Я надеюсь, что нет. Во-первых, я хорошо готовлю, в отличие от моей героини. Хотя не претендую, как она, на роль ангела. Иногда я могу быть демоном, но, тем не менее, у меня доброе сердце. К тому же, я никогда не хотела никого убить.


А Магали совращает Жильбера:
- Обнажаться перед сутенером всё равно что показывать картину эксперту! Если ты меня бросишь – я готова на всё, даже покончить с собой!

Отличный финал – ведь Жильбер и МГ такие славные, на фоне приторно улыбающихся чудовищ!

Monday, 20 August 2007

несколько фраз из "Бегущей строки памяти"

Судьбы не существует – есть только непонятная случайность.

Володя пел: «Я не люблю, когда стреляют в спину...»... И я сказала, что не люблю, когда о таких очевидных вещах кричат. – «Да, но то, что не любит Высоцкий, слушает весь город, а то, что не любишь ты, никого не интересует».

Марина Влади: Это вы, совесткие, несете перед собой свое горе, как золотой горшок. Но если идешь в ресторан – надо веселиться.

Не люблю собирать и разбирать чемодан. Не люблю обживать новое помещение. Не люблю новых людей.

Спасение от скуки, как это ни парадоксально, в страдании. В страдании есть глубина чувства. В этом – надежда. В тоске тоже есть надежда, а в скуке – безнадежность. [Цветаева: Только в тоске мы победны над скукой].

Алла Демидова. Бегущая строка памяти.

Sunday, 19 August 2007

Юрий Норштейн: Приблизиться к самому себе/ Yuri Norshtein - Life Line (2005)

Линия жизни – Юрий Норштейн// Эфир на канале «Культура» 19 августа 2005 года

Стенограмма телепрограммы:

– Подскажите, как правильно говорить: анимация или мультипликация?

– Вот знаете, как-то одна женщина сказала: «Все сейчас говорят “анимация, анимация”, а вот когда была мультипликация – она была лучше…» Для меня и то и другое слово очень точно определяет суть этого вида искусства. Обратите внимание: не жанр кино, а вид искусства. Потому что мне кажется, что мультипликация – это что-то особенное в кинематографе, и чего от нее ждать, я сам, честно говоря, не знаю. Но сюрпризы, которые она принесет, нам надо будет еще разгадывать.

– Какое художественное образование вы получили?

– Ой, Боже мой, какой трудный вопрос… Строго говоря, у меня нет никакого художественного образования. Странные такие парадоксы: раньше на студии «Союзмультфильм» мне долго не давали возможности делать фильм, именно по причине отсутствия у меня высшего [художественного] образования. Как говорил директор: «А этот неуч получит фильм только через мой труп». Но потом, когда были сделаны несколько фильмов, отсутствие у меня образования уже стало моим плюсом, и стали говорить: «Пожалуйста, нет образования, а смотрите, какие фильмы делает».

Понимаете, я – такой хронический «непоступала» в учебные заведения. Я всегда плохо сдавал экзамены. Я сейчас преподаю на Высших художественных курсах, и когда задаю вопросы своим студентам на экзаменах, а они отвечают, я думаю про себя: если бы мне задали этот вопрос – я бы не ответил. Необходимость собраться вдруг в одно мгновение – это определенный удар. У меня это не получалось. Я терялся и со стороны выглядел абсолютным идиотом. Но когда ты один, сам с собой о чем-то думаешь, никто тебе не мешает – никто ведь не мешает читать книги, слушать музыку, смотреть живопись, – ты приближаешься к самому себе. Вообще искусство – это такая область, которая позволяет человеку приблизиться к самому себе. Потому что самый гармоничный человек – тот, который адекватен самому себе.

Я как-то пытался определить: что такое культура? Все-таки культура – это не количество знаний. Это твоя способность видеть в одном мгновении огромный кусок жизни. И вот если ты продираешься сквозь это микроскопическое существование; это может быть божья коровка или муравей, – если ты способен проследить за его путем, увидеть всё, что соответствует его жизни в этом его гармоническом царстве муравьином, – мне кажется, тогда ты способен чувствовать и другого человека. И дальше… это переход твоего внимания к детям, например... да просто – как идет старуха по ледяной улице. Вот и все. Насколько ты способен сочувствовать ее движению, и вздрагиваешь вместе с ней, – вот настолько определяется качества твоей натуры.

– Расскажите о своем военном детстве.

(слева родители Ю.Б., справа он с мамой в 1957 году)

– Я родился в 1941-м, но я запомнил некоторые существенные детали. Кстати, некоторые из них вошли в «Сказку сказок». Я был счастливым человеком в детстве. Хотя бы потому, что были мама и папа, был брат, был дом, была комната. А в то время комната – большое богатство, поскольку иногда в одной комнате жили две семьи. Брат учился [играть] на скрипке, поэтому дом наш просто был наполнен звуками скрипки. Папа обладал совершенным слухом. Он свистел Вагнера наизусть, а это очень сложно... Шуберта… Это были два его любимых композитора. Я всё думаю: откуда, откуда это все взялось, откуда у него эта тяга? Он читал огромное количество литературы. Не имея высшего образования, он знал высшую математику. А работал он наладчиком деревообрабатывающих станков... Еще неизвестно, кем бы я был, если бы у меня не было такого папы.

– Юрий Борисович, у вашей жены необычное имя – Франческа. Где вы познакомились и как стали вместе работать?

– Все картинки в моих мультфильмах рисовала Франческа. Я тут должен сделать сноску. Обычно на фильме работают семь-восемь художников. Есть художник-постановщик, который сочиняет изображение, но еще есть художники, которые должны это исполнять: рисуют персонажей, декорации и так далее... Франческа делает всю эту работу одна, одной рукой. Впрочем, я иногда ей говорю: «Знаешь что, ты слишком хорошо рисуешь, пожалуйста, левой рукой рисуй. Хорошее рисование ни к чему хорошему не приведет».
Как говорил Пушкин, бывают странные сближения. У нас с Франческой действительно странное сближение, потому что мы учились в художественной Краснопресненской школе (была такая школа в Ленинграде у планетария в старом особняке), которую закончили, кстати, несколько известных мультипликаторов, например Эдуард Назаров (мультфильм «Жил-был пес»), Валентин Караваев («Похождения попугая»), Володя Попов («Каникулы в Простоквашино»). В общем, школа была кузницей мультипликации. Наверное, потому, что там работали очень культурные преподаватели. Я вспоминаю эту школу с бесконечной благодарностью.
Я учился в одном классе, Франческа в другом. О её существовании я не подозревал, только слышал о какой-то девочке с красивой, очень толстой косой. А она обо мне слышала, когда директор, Наталья Викторовна, приходила к ним в класс и сообщала: «Опять этот рыжий порвал свой рисунок». Если рисунок не получался, я тут же его рвал, к чертовой матери, выбрасывал и начинал новый. Правда, Эдик Назаров говорил: «Слушай, старик, ты всегда плохо рисовал, оставь»! ...И все бегали смотреть – что ж он там порвал?
Потом Франческа ушла во ВГИК учиться, а я благополучно никуда не поступил. И вот так, благодаря хроническим непоступлениям, я оказался в мультипликации. Видно, это было последнее прибежище, когда Бог распорядился, сказал: «Ну, ладно. Будешь здесь!» – и показал мне пальцем.

(Кадры из фильма Монолог в 4-х частях)

Действительно, бывают странные сближения… Когда мы с Франческой уже встретились, поженились, у нас появились дети, я как-то разбирал её рисунки и вдруг обнаружил один... А рисунок такой. Кто бывал в Пушкинском музее, на первом этаже, в Итальянском дворике, - там в складках колонны стоит скульптура, плачущий монах. И однажды, гуляя с приятелем по Пушкинскому музею, я вдруг обратил внимание на девушку лет семнадцати, которая рисовала этого монаха с такой точки, будто монах выходил из-за этой колонны. Мне очень понравился этот ракурс. И вот разбирая её рисунки, я вдруг натыкаюсь на этот. И я говорю Франческе: «Так это была ты?»

– Почему вы требовали, чтобы Франческа рисовала хуже?

– Да, действительно странное требование к художнику. Но я всегда говорю: «Франя, пусть карандаш будет стесан по ступицу, чтобы им невозможно было рисовать, чтобы ты пробиралась к этому штриху! Чтобы не было такой легкости... будто ты гуляешь, порхаешь над листом. Чтобы было напряжение».

Франческа – потрясающий мастер, но это как раз то, что мне не нравится: когда она это мастерство начинает выкладывать в изображении. Почему не нравится? Да потому что ее мастерство, эффект начинает идти впереди художественного содержания. Как только она начинает ловко рисовать, ей нравится, она любуется – а это сразу видно, когда она любуется, – вот в этот момент я говорю: возьми карандаш в левую руку! А если ты будешь лихо рисовать и левой рукой, тогда я карандаш привяжу к локтю!

На самом деле в этом есть логика. Почему вдруг в какие-то моменты Гойя бросал кисть, рисовал буквально пальцами, локтями, тряпкой? Это было нечто такое, что он больше не мог повторить. А искусство – как раз в неповторимости.

Когда я читаю, что там студент такой-то... что учитель восхитился его мастерством, чуть ли не репинским, говоря: «Только не трогайте!», а студент счистил всё, чтобы доказать, что он и второй раз может так нарисовать... Дело в том, что это всё ремесло, но до качества искусства еще не доходит. Изображение, которое менее эффектно, более сдержанно, всегда гораздо более содержательно. Какие самые великие портреты Рубенса? Да не та живопись, которой он расписывал эти огромные потолки с этими задницами! Это портрет его жены, это портреты, которые обладают невероятной скромностью и фантастическим содержанием. Рембрандт начал писать великие портреты после тридцати лет, когда он пережил страшную трагедию – потеря жены, за долги списали все его состояние, он буквально опускается, живет ниже уровня земли – в полуподвале, только на средства, которые получает от учеников. И в этот момент он начинается как художник с великим взглядом, о «пятке блудного сына» которого все твердят. У Рембрандта есть композиция «Апостол Павел»: сидит старый человек, бороду теребит, одна нога в сандалии, а другая нога поставлена на сандалию. Такую деталь мог увидеть лишь человек, который обладал очень внимательным взглядом. По этой одной детали можно представить себе его быт; как его нянька, или его бабка, или мать, пришла с рынка с тяжелыми сумками, с отекшими ногами. Поэтому я смотрю на «Апостола Павла» и вспоминаю свою тетю с опухшими ногами, говорящую мне: «Ой, сыночка, подай тапки, у меня ноги отекли...». И эти опухшие ноги у Рембрандта прошли сквозь всю жизнь и закончились пяткой блудного сына.

– У ваших персонажей – совершенно живые глаза. Как вы их придумываете?

– Кадр должен смотреть. Это относится не только к персонажу одушевленному. Дом тоже должен быть с глазами, мертвый дом – без глаз, в этом его мертвенность и образность.
Однажды я зашел к приятельнице, на стене увидел фотографию котенка с веревкой на шее, которого только что вытащили из воды (страница из какого-то французского журнала). Этот лист был скомкан, его нашел на помойке ее сын. Кстати, это к вопросу о внимании: мальчик вдруг увидел глаза, которые смотрели на него с этой помойки. Эта фотография до сих пор у меня в студии. Когда я ее принес, то сказал Франческе: «Вот, пожалуйста, – это глаза Волчка». Глаза у котенка – разные, они – почти цитата из Булгакова: один глаз смотрит куда-то вглубь, а другой горит невероятным огнем. То есть он находится на половине пути туда и на половине пути обратно, потому что его спасли. Эти глаза мы и подарили Волчку.
– Юрий Борисович, ваш фильм «Сказка сказок» был признан лучшим анимационным фильмом всех времен и народов. Когда и как это случилось?

– Это было в 1984 году, в Америке, в Лос-Анджелесе. Наша страна тогда не участвовала в Олимпиаде, поскольку в 1980-м все страны проигнорировали нашу Олимпиаду, после того, как были введены войска в Афганистан. И наши сделали ответный жест...
Но в Америке в рамках Олимпиады проходила Олимпиада искусств. Был проведен заочный опрос, в том числе по мультипликации. Участвовало в нем около сорока критиков из разных стран мира, и они признали «Сказку сказок» лучшей среди пятидесяти названных фильмов.
Я оказался единственным участником Олимпиады, этот факт был скрыт от всех. Только через год мне дали какую-то «ксиву» по этому поводу. Это было событие замечательное. Отразилось ли оно на моей судьбе? Ровным счетом никак. Более того, я вспоминаю, что в это время мы снимали довольно активно «Шинель» с кинооператором Александром Жуковским, к сожалению, ныне покойным, (вместе с ним мы работали и над «Ёжиком в тумане»), и он, заметив мою радость от награды, ожидание перемен, сказал: «А что ты радуешься? Будет еще хуже!» И стало хуже.

– Как вы реагируете в процессе творчества на людей, с которыми работаете?

– Понимаете, сейчас много говорят, что мы освободились от цензуры, которая нас давила, и все такое… Я должен признаться, у меня ровно противоположное отношение к цензуре, если, конечно, она – не политический сыск... Тут надо понимать: есть художественная оценка, а есть огульная оценка, пренебрежительная, когда тебя не принимают за творческую личность...
На самом деле пушкинское «ты сам – свой высший суд» справедливо всегда. А это значит, что ты находишься в очень жестких условиях и там ты сам себе ставишь эти рамки. А если не ставишь их, то в результате, чтобы ты ни делал, все превращается в лужу. Река потому и течет, что у нее есть берега; уберите берега – это будет море или болото. Чем уже ты себе создашь условия, тем сильнее будет восхождение, если ты сможешь в них творить. Парадокс.

(Ю. Норштейн и А. Жуковский)

Пожалуйста, вам пример из нашей работы с Александром Борисовичем Жуковским, кинооператором. Когда мы начали делать фильм «Ёжик в тумане», нам не дали павильон со съемочным станком. Но что из этого получилось? Мы поставили камеру на штатив, сделали две точки съемочных, чтобы снимать вертикальную и горизонтальную панорамы. Благодаря этим трудностям мы смогли снять панораму кружащегося дерева, дерева снизу вверх, как бы с точки зрения Ёжика. Когда мы сняли этот кадр, то даже очень профессиональные кинооператоры в студии спросили: «Как вы это сняли?!» Так условия узости, трудности раскрыли нашу фантазию... Об этом можно говорить бесконечно.

– Сейчас все уже, кажется, согласны с тем, что когда творец создает произведение, то им руководит какая-то высшая сила. В «Ёжике в тумане» вы находите какие-то глубинные течения, которые вы вроде бы не закладывали туда?

– Честно говоря, этот фильм меня, как говорят сейчас, достал. Я не кокетничаю: «Да, что там – пустое…» Этот фильм очень тяжело давался, поэтому я не могу говорить о нем легко: «Да, мы еще и не то могём!» Напомню предысторию. Когда мы сделали «Лису и зайца», мне позвонил один человек и представился: «Я – сказочник Сергей Козлов. Хочу вам показать сказки». Он принес штук сорок сказок. Я их прочитал, и остановился только на «Ёжике в тумане». Знаете, почему? И не в сюжете дело, он, в общем-то, пустяковый. Эта сказка вдруг у меня вызвала ассоциации, которые давно уже должны были сдохнуть в душе...

В детстве, в Марьиной Роще, когда мне было лет шесть-семь, я однажды вышел на булыжную мостовую. Стоял октябрь, пора, когда сечет сухой снег, крупа. Она летит, бьется о камни, катится. Булыжная мостовая будто засевается этим снегом, и вся становится такая исчерканная. Я увидел тогда, как кленовый лист цепляется за камень, словно вот в этой сцепке вся его жизнь. Эта сказка мгновенно взорвалась у меня, стали возникать детали, которые не были заложены в ней самой. Они возникли оттого, что я почувствовал, о чем должен быть этот фильм. Я не знаю, какая там сила – высшая, низшая. Всё дело в том, чтобы оставаться самим собой, внести весь свой мир в это крохотное действие. Если так идет работа, с ошибками или без, это всегда вызовет ответную реакцию у человека.

– Юрий Борисович, как вы находили голоса для ваших персонажей, в частности Ёжика?

– Ой, Ёжика озвучивала моя любимая, дорогая Муся Виноградова [Мария Сергеевна Виноградова]. Она множество мультипликационных персонажей озвучивала, как правило, мальчиков – такая травести. Она редкостно талантливая была. Муся пришла, помню, на озвучание, посмотрела текст, а его – ну, совсем крошечка, и говорит: «А, всего-то!»
Но мы стали работать часа два, и она вышла совершенно измочаленная... Но потом мы с ней встречались, и она призналась: «Знаете, Юра, я сейчас когда выступаю, говорю: “Я – Ёжик в тумане”».

(Кадры из фильма Монолог в 4-х частях)

Я твердо могу сказать одно: чем талантливее актер, тем более он взыскателен к себе. Баталов, когда пришел на запись, он практически записался сразу, потому что он – Баталов, и за ним – вот такая биография. Невинный писал Медвежонка, наверное, полчаса, и пока он не устал вдребезги, у него монолог не получался. Потом он говорил: «Одна из моих лучших ролей!».
А Калягин, когда появился, я подумал: «О, как я угадал: у него абсолютные глаза Волчка».

– Как вы относитесь к компьютерной анимации?

– Знаете, я многим покажусь ретроградом, человеком, который не понимает, как это круто... Я отношусь к ней отрицательно. Но не потому, что не приемлю компьютер, не дай Бог. Куда от него денешься. Причина в другом: абсолютное большинство сидящих за компьютером осознают в себе ложное ощущение творца. Мне возражают: «Компьютер – тот же карандаш». Но позвольте, карандаш управляется человеком, он сам по себе не двигается. А за компьютерным нажатием кнопки происходит с десяток операций, которые выполняет машина. Пока я вижу только: на компьютере делают мертвые фильмы. Я человек неверующий, но я должен сказать: там не оставил свой след Бог. Я повторяю: в компьютере нет божественной ошибки. А она возникает тогда, когда карандаш подчиняется не только твоему разуму и не просто биению сердца, а всей этой сумме пульсаций, которые потом оказываются на кончике карандаша... Я где-то читал о ткачах, которые работают при узком свете луча, они не могут работать в условиях широкого светового поля, им надо видеть узкий кусок. Вот это божественно. То кино, которое я смотрю, оказывается профессионально сделанным, грамотным, но там не застрял дух. По-моему, Флоренский сказал: «Это не проработано духом». А важней ничего нет, не могу ничего добавить.

– Я читала, что ваш сын, чуть ли не в одиночку, в течение двух лет расписывал церковь где-то под Курском. Расскажите об этом, это ведь настоящий подвиг.

(сын Борис и дочь Катя, кадры из фильма Монолог в 4-х частях)

– Кто это вам рассказал? Действительно, почти в одиночку... С приятелями он уехал в городок Курчатов под Курском, где была выстроена церковь. Они поехали ее расписывать. Но потом все уехали – он остался. Он там женился, венчался в церкви, с еще нерасписанными, серыми стенами. А сейчас она снизу доверху расписана, прямо под купол. И когда я приехал к нему в гости (у него уже четверо детей), увидел всю внутреннюю «рубашку» росписи, это впечатляет. Огромная работа, я рад за него.
У нас с Франческой есть еще дочка Катя, которая, к сожалению, живет в Сан-Франциско, у нее двое детей. Старшая внучка (она родилась здесь, ей четырнадцать) недавно позвонила и говорит: «Слушай, дед, ты сонеты Шекспира читал?» – «Конечно, читал». И мы стали читать сонеты Шекспира: я ей по-русски, те, что помнил наизусть, а она мне оттуда – на староанглийском. Я ею доволен.

– Как вы считаете, судьба художника должна быть тяжелой, трудной, или он может быть счастливым без ущерба для собственного творчества?

– Не может он быть счастливым без ущерба для творчества. Понимаете, он может вступить в такую полосу благополучия, когда ему кажется, что он все может. И с этого момента начнется его падение. Дело не в том, что художник должен пребывать в состоянии неуверенности. В конце концов, если постоянно пребывать в этом состоянии, ты вообще ничего не сможешь делать. Но точнее других на этот вопрос ответил Гоген: «Страдания обостряют талант, но когда их слишком много, они его убивают». Тут должна быть мера.

(слева - Ю. Норштейн, А. Жуковский; кадры из фильма Монолог в 4-х частях)

Я смотрю сегодня кино... Телевизор у нас в студии не включается сутками, невозможно смотреть это изображение: оно не проработано не то что духом... Оно проработано исключительно «башлями». Рудольф Баршаль, когда он дирижировал оркестром для мультипликации, а там платили по секундам, говорил, поднимая палочку: «Включаю башлемет». Вот тут башлемет из всех батарей... Никого не интересует отдельная человеческая судьба. И если зритель к этому привыкает, когда появляется другое кино, зритель уже его не приемлет. Наступит момент, когда публика будет так обработана этим облучением, что никакой Чернобыль с этим не сравнится. И я смотрю с печалью на будущее кино. Хотя доходят слухи от моих товарищей, что там и сям появился хороший документальный фильм или кто-то работает над игровым фильмом о человеческой судьбе. Ну, дай Бог, может, что-нибудь и появится. Не знаю…

– Вы уже больше десяти лет снимаете «Шинель». Не чувствуете ли вы, что увязли в Гоголе, что именно он вас не отпускает?

– На самом деле я себя не отпускаю. Гоголь здесь ни при чем. У китайцев есть поговорка: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен!» Это проклятье. Мы, работая над «Шинелью», попали в эту эпоху перемен, когда все сломалось, когда мы выскочили из павильона в 1986-м году... Мы снимали фильм с 1981-го по 1986-й, но с перерывами, иногда до года. И это не гоголевщина, а действительность нашего родного отечества... Когда я приходил к начальству и требовал для высшей категории оператора Жуковского положенную по закону зарплату в 250 рублей, а они соглашались на сумму только в 220 рублей, Жуковский говорил: «Все, я ухожу». Я ему предлагал доплатить из своего кармана, но он возмущался: «Почему мне должен платить ты, а не они?!» В этом сказывается достоинство человека. Через год ему дали требуемую зарплату, но год мы простаивали. Потом пошла вся эта кутерьма...

Но есть еще один момент – очень сложный. На «Шинели» я столкнулся с такой драматургией, изобразительной и литературной, что ничего похожего за всю свою практику мультипликации я не снимал. Рисовать драматургическое изображение гораздо труднее, чем реальный предмет, требующий лишь хорошей выучки. Когда мы начали съемки фильма, я предполагал, что будет Акакий Акакиевич, что все будет идти по накатанной системе, но столкнулся с подробностями, которые потребовали не обыкновенной картинки с шевелящимися персонажами...

Обратите внимание на человека, который подсчитывает «копейки», потому что у него нет денег. Как подробно он действует, как подробно действуют его руки, лицо, как весь он участвует в этом процессе. Он не из тех, лихих, что проскакивают с кучей денег на любой свет, попадают в любое место, здесь совсем другие детали.
Мне открылся космос, о котором я не предполагал, хотя в Марьиной Роще жизнь моя была не очень уютная, не очень комфортная, мягко говоря. Все, кто родился в 1941-м, это знают... Подробности, которые я видел вокруг, так и остались во мне. Я помню этих старух, которых война лишила мужей, они выходили во дворе погреться на солнце, нюхали табак. Они жили совсем в другой реальности, внутри памяти. В обратной перспективе. И вот с Акакием Акакиевичем я вновь столкнулся с этим феноменом. И эпизод, который по сценарию был две минуты, превратился в пятнадцать минут. Кажется, какой же ты профессионал после этого. На студии так и говорили: Норштейн не знает, что снимает. Но кому объяснишь, что сам персонаж заставил тебя двигаться совершенно по-другому. Казалось бы, парадокс. Не я его двигаю, он меня двигает.

– Почему вы занялись мультипликацией, если признаетесь, что никогда ее не любили?

– Я ее не люблю за повторяемость, без которой в анимации невозможно движение на экране. Но я безмерно любил и люблю живопись.
Люблю до такой степени, что однажды я в сердцах порвал и выкинул все свои живописные работы, осталось только несколько вещей...
Почему пришел в анимацию – я не знаю... Но сейчас, лишь выдается возможность, я вновь и вновь иду в свой павильон, в эту черноту, где задраены окна, где только горит прямоугольник съемочного станка. Рядом с ним иногда возникает ощущение метафизическое: руки попадают между стеклами, где все персонажи, в эту реальность, где надо что-то дорисовывать, передвигать… А может, это метафизическое поле я сам себе придумал?..

источник

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Saturday, 18 August 2007

Кароль Буке / Carole Bouquet - 50!

2003:
Моим детям 16 и 20 лет. Ресторан, который хочу открыть, кухня не восточная, а традиционная французская кухня, но в его меню входит вино, которое я сама готовлю в Сицилии. Италия, Сицилия это моя вторая родная страна, я занимаюсь там виноделием.

Мне нравится любовь, но я не люблю страстей. Потому что всякие страсти эгоистичны, это одержимость, мания, одержимость самим собой, при этом ты не видишь других людей, не уважаешь других.

К. ЛАРИНА Сцена лечит от всех болезней, про это знают все артисты.
К. БУКЕ Я не согласна. Только не театр, театр очень жесток. Кино да, потому что кино гораздо более легкий жанр, есть что-то детские такое в кино. То, что лечит в театре, это красота текста. Но работа так тяжела, что чисто физически она почти невыносима.
(источник)

— А как же морщины — вы не боитесь их появления?
— Чего же их бояться? У меня уже есть морщины, мне же не 18 лет. Подождите еще десяток лет, их еще больше будет. А через двадцать... И что? Мне уже полагается их иметь. Да и дети не дают мне забыть о возрасте: старший сын уже меня выше. И иногда умнее. Нет, старость — это не страшно, важно быть в гармонии с собой. В жизни важна гигиена — и физическая, и моральная.
(Рецепт красоты Кароль Буке)

Wednesday, 15 August 2007

Интервью со Славомиром (Славеком) Идзяком

Где и как произошла Ваша встреча с Кесьлевским, на каком этапе Вашей карьеры? Вы встретились в киношколе или позднее?

Я знал Кесьлевского очень много лет. Мы начинали почти в одно время. Он был на год или два старше меня, но в школе учился на курс младше. У него были проблемы при поступлении - как я уже упомянул, вступительные экзамены были очень, очень сложными. Мы дружили и на каникулах вместе катались на лыжах. Долгие годы Кесьлевский был режиссером-документалистом. Примерно в то же время я снимал собственные фильмы как режиссер, и показывал их ему. Он тоже привык приглашать меня на демонстрации своих документальных фильмов... Я не хотел снимать документальное кино; это не для меня..., а для своего первого телевизионного фильма Кесьлевский попросил меня быть оператором. Это был очень интересный опыт.

Это был «Пешеходный переход»?

Да. А позже я снимал его первый кинофильм, «Шрам». Потом довольно долгое время мы не сотрудничали, поскольку в Польше было весьма четко установлено, [кто снимает фильмы]. В тот период двумя ведущими режиссерами были Вайда и Занусси, а я был оператором в [некоторых из их] фильмов. [Также я] очень часто работал за границей – довольно много в Германии, – так что большую часть времени я был занят. Я был внештатным сотрудником, и на тот момент [Кесьлевский] получил предложение снимать «Декалог».

...я не был в восторге по поводу этого фильма; сказал - хорошо, возможно, сниму один из них. А он дал мне все десять фильмов и говорит: «Тебе придется выбрать, какой фильм ты будешь снимать». Я решил взять номер девять, историю о ревности.

...потом мы были в отпуске, катались на лыжах, и Кшиштоф мне говорит: «Я понял твой трюк. Ты знаешь, сейчас я снимаю номер пятый, «Короткий фильм об убийстве», и у тебя есть время. Ты мог бы снять его. Номер девятый я собираюсь снимать в конце года, и возможно, ты тогда будешь занят за границей. Ты хитришь: решил пообещать, а потом уедешь. Так почему бы тебе не снять фильм пятый?». Я говорю: «Кесьлевский..., почему я должен снимать фильм, в котором парень Яцек убивает таксиста? А спустя полчаса убивают его самого! Я не хочу снимать такую чудовищную историю». Он говорит: «Сценарий отличный», а я говорю: «Он может быть и хорош, но черт! Мне не нравится эта история. Не особенно нравится.» (смеется)

... я искал способ отказать ему. Я сказал: «Послушай, Кесьлевский, я не буду снимать..., но если ты действительно хочешь, чтобы работал именно я, - ладно, но только если позволишь мне снимать в зеленом цвете и использовать мои фильтры». Я сам делаю свои фильтры; у меня огромная коллекция, и некоторые из них весьма экстремальны, знаете. Я всегда использовал фильтры не обычным, [а] более сложным способом. Он говорит: «Зеленый?! Почему мой фильм должен быть зеленым?» Он очень рассердился, понял мою тактику; не разговаривал со мной весь следующий день, а два дня спустя подошел и сказал: «Слушай, Славек, я собираюсь снять эти десять фильмов. Если собираешься сделать из одного из них зеленое дерьмо – делай; это твоя проблема, не моя». (смеется) Так что теперь мне пришлось снимать. Это было очень забавно.

... фильм выглядел уродливым; он был зеленовато-уродливым, и на Каннском фестивале в двух или трех обзорах сказано, что это – самая оригинальная операторская работа на фестивале... У них нет награды за операторскую работу, но [работа оператора] заслужила огромное количество похвальных отзывов. Поскольку была такой оригинальной, странной, ни на что не похожей.

Интервью полностью - здесь.
Фотография добавлена мной; источник

Tuesday, 14 August 2007

Наука сна / Science des rêves, La / The Science of Sleep (2006)

О том, что режиссера зовут Мишель Гондри, что он снял «Вечное сияние страсти» (не смотрела, но знаю, что это «там, где Уинслет с синими волосами»), а также снимал музыкальные клипы (серди прочего для Бйорк) – узнала уже после просмотра «Науки сна». На фильм купилась из-за давно любимых Берналя (Gael García Bernal) и Шаба (Alain Chabat).

Симпатичный Стефан (у меня тоже есть такая зимняя шапочка!) сразу настораживает некоей... ммм, инаковостью.
Знакомство с его новыми коллегами... Календарь Стефана: на каждый месяц - по знаменитой катастрофе...
Повеселили эпизоды с неподражаемым Аленом Шаба. Кажется, что из фильма в фильм он играет сам себя – но вместе с тем каждый раз удивляет. Здесь он в роли вульгарного сексуально озабоченного Ги – сотрудника Стефана:

Ги: Есть два лагеря – пара педрил (указывает на Мартину и Сержа)...
Серж: Мы не гомосексуалисты! Мы ведь разнополые!
Ги: Главное, кто ты по образу мышления.


Ги: Твой предшественник две недели назад покончил с собой.
Стефан: Нет?!
Ги: Нет. Я пошутил.

Стефан: Что ты делаешь?
Ги (галстук, кожанка, значки): Я панкую!

Ги: У меня подмышки пахнут спермой! (хватает Сержа)
Серж (бежит в кабинет босса): Ги заставляет меня нюхать сперму!



Песенка «Я зимой тебя согрею, вот котята разыгрались...»

Стефан знакомится со своей соседкой (во время переезда на него уронили ее пианино), которую зовут Стефани; она тоже одинока в холодном мире и любит успокаивать нервы рукоделием.

Отлично схвачена психология снов - липкая маетность; огромные ручищи, копошение в ненавистной работе... Возникновение в снах новых коллег. Суёшь ноги в морозилку - ты на лыжном курорте...

Но дальше начинаешь недоумевать. Сны с реальностью всё больше перепутываются – где реальность, а где сон понять всё труднее (лишь ближе к концу фильма спорадически возникающая мама Стефана – в исполнении постаревшей озорницы Миу-Миу – поясняет: у мальчика с детства проблемы, он путает сон и реальность... С детства проблемы с восприятием реальности. Но маму не заботило душевное здоровье ребенка – Стефана увозит с собой на родину папа-мексиканец. Мама-француженка остается искать любовь в Париже).

Видео-клиповый стиль съемки. Сказка для взрослых. Се романтикь. Игра режиссерского воображения. «Это – сюююуууур!».
Наверное, очень талантливо придумано.
Но мне не понравилось. Я всегда терпеть не могла советские («русские», как их называет Стефан) кукольные мультфильмы – гадость редкая. А фильм как раз такой мультик и напоминает.

Сюжет, за неимением такового, пересказывать нет смысла. Режиссер зациклился на спецэффектах и играх в картонные и тряпочные домики, а про людей (герои, история, интрига) как-то впопыхах забыл. Однако фильм героически досмотрела до предсказуемого финала.
Предлагаю альтернативное название – «Приготовьте вашу травку». Поскольку без грамотной накурки смотреть сие трудно.

Немного расстроилась из-за Берналя и Шарлотты Гейнсбург – актеры классные, но тут их с успехом могли бы заменить мультяшные куколки. Берналю повезло больше: есть хоть небольшое пространство; а Гейнсбург просто бесцветна (вернее, скорее такова роль Стефани)...
В общем, not my cup of tea.

Sunday, 12 August 2007

18 лет спустя / 18 ans après (2003)

Еще один пример «дамского» кино – в том смысле, что режиссер фильма – дама. Легкое времяпрепровождение – отдых для мозгов.

В 1985 году Колин Серро (Coline Serreau), «режиссер-сценарист-актриса» (существительное женского рода наличествует только для последней профессии) сняла комедию «Трое мужчин и младенец в люльке».

Через 18 лет она сделала продолжение истории. (Первую часть, 18-летней давности, я не видела, но о сюжете имею представление по американскому римейку).

Мужчины постарели, младенец (ж.р.) Мари выросла, и согласно пословице, вместе в ней выросли и проблемы. Мари сдает экзамены, ненавидит играть на скрипке, влюбляется...
Её ветреная мамаша – почти не постаревшая – теперь замужем за богатым, неуёмно энергичным американцем. В один прекрасный день она с мужем и его двумя взрослыми сыновьями (один – красавчик в стиле пикинеса-Ди Каприо, второй – прыщавый комплекс; внимание – вопрос: в кого влюбилась Мари?) нагрянули во Францию.
Шутки по поводу пола, возраста, ограниченных американцев, глобализма-антиглобализма; сальса-бассейн-солнце...

Закомплексованный хлюпик, покоренный Мари, ходит в тренажерный зал, учит французский и учится танцевать сальсу. Довольно скоро (монтаж - или они пробыли на юге несколько месяцев?) он превращается в симпатягу, болтающего по-французски, в финале фильма отплясывающего не только сальсу, но и нижний брейк.

Все трое папаш, в течение фильма сталкивающиеся с любовными проблемами, обретают счастье. Хэппи-энд.

Занятно: молодые героини французских фильмов – в этом, например, Мари – очень пухлые. Имиждмейкеры смилостивились над женщинами или Жозиан Баласко с дочерью помогают ломать стереотипы?
Запомнилась чудесная Лин Рено (Line Renaud - лесбиянка Нику в «Любимой тёще») в роли озорницы-гувернантки.

Saturday, 11 August 2007

Всё, чтобы нравиться /35 с небольшим /Tout pour plaire /Thirty-Five Something (2005)

Фильм из разряда „адский трэш”.

Оказывается, снимать кино могут буквально все – были бы средства и желание. Так, например, „профессиональный юрист, бельгийка Сесиль Телерман”, побаловала нас типично дамским кино в стиле журнала „Космополитен” или дешевле - „Натали”.

В ролях трех подружек под сорок – сильно постаревшая Матильда Сенье (Mathilde Seigner) (Северин в „Любимой тёще”); изможденная Анн Парийо (Anne Parillaud) и Жюдит Годреш (Judith Godrеche) („Насмешка”; „Французский бутик”).

Бесцветный фильм, о котором через день вспомнишь разве, что это – какая-то белиберда как бы по мотивам Бриждит Джонс - только без её юмора да еще и размазанная на манер мыльной оперы.

Сюжет пересказать невозможно. Невнятные проблемы; бессвязные диалоги; невыразительные героини, еще менее выразительные герои; устрашающе пожилые актрисы „немного за 30”. Не поленилась посмотреть в Сети: Анне Парийо на время съемок – 45, так что простительно. Жюдит Годреш моложе остальных – ей всего 33. Но 37-летняя Сенье (как раз недавно виденная в „Любимой теще”) – устрашающа... В пору попричитать на тему: "Чтó годы делают с людьми!"

Friday, 10 August 2007

Муж парикмахерши / Le Mari de la coiffeuse / The Hairdresser's Husband (1990)

Смотрела этот фильм несколько раз, но написать собралась только теперь.

Как обычно у Патриса Леконта, фильм являет собой филигранное смешение жанров, сюрреалистическую полудраму – полукомедию, украшенную фирменной леконтовской иронией и приправленную невыразимой печалью.

Начало убойное – мальчики в вязанных плавках. С помпонами-вишенками. Всё лето. Постоянно в мокрых. Солёная вода. Море. Потёртости. Но Антуан сумел увидеть и положительную сторону: таким образом он обратил внимание на собственные гениталии...

Странный мальчик Антуан, в неполные 12 лет вожделевший пышнотелую парикмахершу, мадам Жоффер.
(Как всегда, меня удивляет безответственное отношение людей, упоённых собственными проблемами, к животным, которых они приручили. Как могла мадам Жоффер покончить с собой, бросив на произвол судьбы своего песика? Стерва).

- Когда я вырасту, я стану мужем парикмахерши! - заявляет Антуан за семейным обедом. И «огребает» молниеносную оплеуху от папы. Тут же - искреннее папино недоумение: - Зачем я это сделал?
Очевидно, сама профессия в (под)сознании обывателя отмечена флёром порочности.

Взрослого Антуана играет чудесный Жан Рошфор (Jean Rochefort), постоянный и любимый актер Леконта.
... Я познакомился с Матильдой (Anna Galiena) десять лет назад...

(Goofs вполне традиционны для такого фильма: прически Рошфора; «У вас ежик» - но он произвольно - то с длинной челкой, то нет).

...Мой отец умер от сердечного приступа, когда узнал, что я женюсь на парикмахерше.

(Один из приёмов а-ля Бертран Блие: Матильда и Антуан целуются – и сразу же – они в той же позе, но в свадебных нарядах).
Матильда молчалива и спокойно-загадочна:
- У меня не осталось ни одной детской фотографии. Потому что время бежит слишком быстро.
...Для Матильды не существовало серьезного, неприятного. Словно она решила такое не замечать.

Антуан-Рошфор комичен со своими индийскими танцами.

В эпизодах появляются, среди прочих, Тики Хольгадо (Ticky Holgado) и Мишель Лярок (Michèle Laroque) – в роли матери приемного сына, которого она волочет "на постриг":
- Это не наш ребенок, мы его усыновили. У вас есть дети? Нет? Хорошо. И ни в коем случае не усыновляйте! Они вам подсовывают черте что, просто чтобы сбагрить.

Очень смешно, когда Антуан демонстрирует свои индийские танцы перед капризным мальчиком – тот застыл в изумлении.

...У нас нет детей. Зачем нам дети? И Матильда сохранит свои прекрасные груди, свой плоский живот, который никогда не будет обезображен беременностью.

...Он крутится в моей памяти:
В своем стеклянном дворце
Когда умирает день
Встречали ли вы Боробудур,
Китайскую принцессу?


Это живет несколько секунд, а затем выцветает, теряет всякий смысл. Надо придумывать что-то другое.

...Пылающая агония роз...

Печальное посещение в доме престарелых мсье Агопьяна, старого парикмахера-гомосексуалиста:
- Знаете, почему у этого парка такой странный вид? Потому что люди, которые смотрят на него, никогда в жизни больше не увидят ничего другого; это – последняя декорация.
В вашем возрасте кажется, что все старики- друзья. Но я знаю – старый мудак вдвойне мудак, хуже молодого. А тут полно старых мудаков.
Я вижу, как родственники приезжают по воскресеньям к своим старикам. Они не находят себе места, они мечтают уехать сразу же, как приехали. Вот увидите – когда вы выйдете за ворота, вам сразу станет легче. Тут ничего не поделаешь, это сильнее вас.
Я открываю ворота – так мне кажется, что я могу уйти...

Герои время от времени изрекают красивые грустные сентенции, например:
Смерть лимонно-желтого цвета и пахнет ванилью. Держу пари.

- Каждый день он сутулится все больше и больше.
- Разумеется – потому что он становится все старше.
- Жизнь – омерзительная вещь.


"Я ухожу, чтобы ты никогда не забыл меня. Матильда"

Финал жутковато-печален.
Антуан сидит над грудой журналов с кроссвордами, решает – по правилу отца: чем труднее они даются, тем слаще победа.

Индийский танец для восточного посетителя парикмахерской - внезапно прерван - Антуан вернулся к кроссворду:
- Парикмахерша сейчас придет.
Жутковатое ожидание продолжается...
К этому фильму, который называют автобиографическим, Патрис Леконт сам написал сценарий.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...