Friday, 23 March 2007

"Декалог I": Не сотвори себе кумира/ I am the Lord thy God; thou shalt have no other gods before me

"...смысл «Декалога» и главное его достоинство состоит в стирании грани между человеком верующим, религиозным и человеком нерелигиозным (фильмы I, II, VIII)"
(кинокритик Тадеуш Соболевский, из интервью с режиссером).

Кесьлевский с уникальным мастерством изображает порок идолопоклонства. Не на примере языческих племен – а рассказывая историю обычной семьи. Этот фильм, как и другие фильмы цикла: Декалог 2, 5, 7 и 8 – разными путями касается проблемы утраты ребенка; проблем родителей и детей – о них также в Декалоге 4 и 7.

То, что цикл фильмов открывает именно этот эпизод, конечно, не случайно. Конфликт между рациональным и духовным прослеживается и в остальных эпизодах "Декалога". «Слишком доверившись рациональному наши современники чего-то лишились,» - говорил Кесьлевский. Но первый фильм – удар, шок, он будоражит, пробуждает восприятие, настраивая на просмотр остальных картин цикла. Трагизм истории подчеркивается повседневностью, обыденностью, на фоне которой происходит несчастье. Я не согласна с обозревателями, пишущими, что фильм, будто бы по задумке режиссера, сух и безэмоционален. Напротив! С самых первых кадров задан тон, как дрожащая, вибрирующая струна – и тревога всё возрастает по мере того, как узнаёшь прекрасного мальчика и понимаешь угрозу, неясно маячащую...

Кесьлёвский не противопоставляет веру Ирены и рациональность Кшиштофа. Вообще, фильм оставляет многие вопросы открытыми. Так, по всему судя, Кшиштоф – атеист. Но его отчаянный жест в костеле - жест человека, вера которого обманута.
А Михаил Клингер, очень интересно интерпретируя «Декалог 1» в эссе «Привратник» (Искусство кино, № 12 за 1993 год) считает, что мальчик облечен Знанием и слишком близко подошел к Непознаваемому...

Аннетт Инсдорф: "Многие ситуации, изображенные в фильме, берут начало из юридической практики или личной жизни этого адвоката [то есть соавтора сценария Кшиштофа Песевича - автор блога]. Например, о «Декалоге 1» Песевич говорит: «Однажды мой 12-летний сын не вернулся вовремя с катка. А мой двоюродный брат – профессор физики в Филадельфии. Его сын настолько умен и развит, что даже отец не всегда понимает, о чем тот говорит. Я объединил эти элементы, чтобы представить себе такую историю».


В самом начале фильма мы видим серое зимнее утро и неизвестного молодого человека с худым лицом и печальными глазами – он в тулупе, греется у костра на берегу пруда, немного в стороне от многоэтажек.


Предчувствие катастрофы присутствует с самых первых кадров – сидящий у костра человек смахивает слезу - то ли жалеет кого-то, то ли огонь ест глаза... Слёзы на глазах женщины, глядящей на экран телевизора – там показывают толпу бегущих детей; впереди всех - синеглазый мальчик...


Большой блочный дом - серая громадина... Мы видим Павла, выглянувшего в окно и заметившего на карнизе голубя – и тон меняется: видно, что это добрый и чуткий мальчик. Начало дня – легкое и радостное: отец и сын вместе делают зарядку; весело переговариваются. Они, очевидно, очень близки, любят и восхищаются друг другом. Отец, Кшиштоф (Хенрик Барановский / Henryk Baranowski), профессор университета. Он спокоен, рационален, увлечен своим компьютером – проводит перед его экраном каждую минуту - и доверяет только разуму и логике.
Павлу, его сыну, лет 10. Это чудесный светлый мальчика – добрый и умный (юный Войцех Клата (Wojciech Klata) очень убедителен в роли Павла).

Аннетт Инсдорф рассказывает: "Подбор актёров для этого эпизода был непростым. Генрик Барановский (Henryk Baranowski) - театральный режиссер, а не актёр. В октябре 1998 года он рассказал мне, что Кесьлевский потерял актера, которого планировал на роль отца Павла. Режиссер пытался сам сыграть эту роль, но увидел, что был – по его собственному выражению – «нехорош», и попросил сниматься Барановского. Кроме того, уже после начала съемок мальчика, который должен был сыграть Павла, заменил Войцех Клата (Wojciech Klata)".

Павел умеет работать на компьютере, грамотно пользуется телефонной справочной службой – видно, что мальчик самостоятельный и отец уделяет внимание его воспитанию. Дружба отца и сына трогательно проявляется и во время сеанса игры в шахматы – они одна команда; мальчик дает советы отцу и невероятно счастлив, когда им удается выиграть.

Еще один из героев фильма - компьютер. Он занимает много места; тут даже два компьютера – один для Павла, другой – важный и всемогущий - отцовский; его экран светит, мигает и провоцирует; дает уверенность всесилия разума. Однажды вернувшись домой вместе, отец и сын с удивлением обнаруживают компьютер включенным. «Я готов,» - сообщает он – Кесьлёвский словно намекает на чудесную возможность самостоятельного существования этой техники... Более того: Кшиштоф удивленно обращается к машине, как к живому существу: «Коллега? Чего ты хочешь?» - а когда Павел спрашивает, что компьютер хотел («Ты ведь назвал его «Коллега»!) – смущенно посмеивается над собой...


Утром, с которого начинается история, Павлу удается решить задание отца с помощью компьютера – он счастлив и возбужден. Однако вскоре тон фильма снова меняется.


По пути за молоком тем же утром Павел спешит, радуется встрече с нравящейся ему девочкой. Но снова возникает ощущение тревоги - он пересекает заснеженное поле, на фоне – экстравагантный строящийся костел с зияющим черным распятием в стене...


У дома мальчик наталкивается на присыпанный снегом труп собаки - останавливается, прикасается к обледеневшей шерсти на морде пса... Медленно возвращается домой.

За завтраком Павел начинает задавать отцу, читающему газету, вопросы – о некрологах, которые там печатают; о смерти; о душе. Отец рационально предлагает поискать значение слова «смерть» в энциклопедии. «...необратимое прекращение жизнедеятельности организма, работы сердца, центральной нервной системы...» - читает Павел. «Ничего там нет,» - резюмирует он: энциклопедия не отвечает на беспокоящий его вопрос о душе... Кшиштоф начинает объяснять: для него вера – способ людей облегчить себе жизнь.
«Молоко скисло,» - замечает Павел.
Наконец Кшиштоф догадывается: что-то случилось.
«Я видел убитого пса. Когда возвращался... Такой, с желтыми глазами. Всегда голодный и замерзший, рылся в помойке. Знаешь? Я утром так обрадовался – прилетел голубь, получился расчет, а потом... он лежал, и глаза у него были совершенно стеклянные... Наверное, ему теперь лучше...»

Пронзительный, незабываемый момент. Удивительная восприимчивость: Павел чутко отметил этот контраст душевных состояний: радость утра - и соседствующая с этим смерть, труп собаки. Насколько - слишком? - прекрасна, возвышенна и впечатлительна душа мальчика – он думает, чувствует нечто большее, его тревожит что-то, чего нет в рациональном мире Кшиштофа.


Это нечто большее есть в мире Ирены, тети Павла. (Великолепная работа Майи Комаровской (Maja Komorowska) – Ирена проницательна, добра, покорна судьбе как все истинно верующие - но никакой слащавости, навязчивости, ничего фальшивого).

В тот же день, утром которого начинается история, она забирает Павла из школы. Павел - обычный мальчик: катается на дорожке льда у школы, радостно болтает: их сегодня снимали для новостей в школе! (Отсюда – телеэкран с бегущим Павлом в начале фильма). Они заходят домой к Павлу, мальчик с гордостью демонстрирует тёте возможности своего компьютера: он блокирует входную дверь; включает и выключает горячую воду в ванной; знает, что делает мама в другой стране (введена разница во времени) – сию минуту: «Спит».
«Спроси, что ей снится,» - просит Ирена. «Я не знаю!» - отвечает компьютер (перефразируя слова Кесьлёвского: как и политика, на самые важные вопросы компьютер ответа не даёт). Павел обескуражен, но уверен: если бы отец разрешал пользоваться его компьютером – тот бы точно знал, что снится маме!

Тётя ведет Павла к себе домой обедать. Очевидно, что эти двое нежно любят друг друга; им хорошо вместе. Ирена показывает Павлу фотографии своей поездки в Рим, к Папе. Это очень важный момент фильма: диалог Павла и Ирены. Чувствуется, что настолько серьёзный разговор - впервые. Мальчик очевидно волнуется – в нем теснятся вопросы, оставшиеся после утреннего потрясения.
Ирена прекрасна: она видит и понимает волнением мальчика.
О Папе Римском: «Он понимает смысл жизни?»
«Скажи, а папа твой брат?.. А почему он не ходит в костел и не ездит к Папе, как ты?
– Он давно уже, когда был только чуточку старше, чем ты, решил, что все вещи можно измерить; что человек настолько умен, что все может сам; в себе самом может всё находить».

Ирена с величайшей любовью, пониманием и тактом (ни малейшего намёка на осуждение безверия Кшиштофа!) объясняет Павлу... Мальчик задает не дающий покоя вопрос: «Ты веришь в Бога? Кто такой Бог?»... В ответ она просто обнимает мальчика, прижав к груди: «Что ты чувствуешь?» - «Я тебя люблю» - «Правильно. В этом и есть Бог».
Кесьлёвский – великий душевед...

Где мама мальчика – не уточняется: Павел очень ждет ее звонка на Рождество, но каковы ее отношения с мужем, Кшиштофом – непонятно (однажды вечером мы видим - он уходит на свидание...)
Мне также не совсем понятно, почему все кино-обозреватели называют Кшиштофа математиком или физиком. В следующей сцене мы видим его лекцию в университете: он говорит о семантике; лингвист: разбирает строение слов, различия языков и влияние культур, цитирует Элиота... Видно, что Кшиштоф любит свою работу.
В конце лекции он сводит свои рассуждения к тому, что умело запрограммированный компьютер может иметь даже собственные эстетические предпочтения. В свете его недавнего обращения к компьютеру: «Коллега?» - это очень интересная деталь: Кшиштоф наделяет машину душой, личностью!


На лекции в аудитории – Павел. Он разглядывает отца в телескоп (проектор?) – следит за его лицом и жестами, сопровождающими рассказ. Никто из киноведов не обращает в рецензиях внимания на этот эпизод. А жаль. Мне смысл такого наблюдения Павла за отцом непонятен; неплохо было бы почитать интерпретации "-ведов".

События происходят зимой. Скоро Рождество. Павел хитровато выведывает у отца, можно ли ему покататься – на том, что они с мамой дарят ему на Рождество. «Нашел в шкафу». Это – прекрасные коньки. Отец непреклонен – нужно удостовериться, что лед на пруду прочен. Следует целый ряд предосторожностей: на балконе стоят бутылки – вода в них превратилась в лед: «Всего за час!». Кшиштоф требует, чтобы Павел узнал температуру за три дня – мальчик умело пользуется справочником и звонит в институт метеорологии: средняя температура – минус 15! Отец высчитывает прочность квадратного метра льда – оказывается, что лед выдержит 235 кг - человека гораздо тяжелее Павла!
Этого мало. Кшиштоф спускается к пруду проверить прочность льда... Странный человек в тулупе всё еще у костра - наблюдает за ним...
Дома Павел не спит – ждет отца с проверки: можно! Тогда он засыпает – рядом на подушке – любимый слоненок; над кроватью посверкивают лезвиями коньки...

Следующая сцена: Кшиштоф работает. Вдруг бумаги на столе темнеют – из почему-то лопнувшей чернильница сочатся чернила...

Он недоумевает, выбрасывает пузырек, моет руки...
Соседская девочка приходит спросить, дома ли Павел – мама просила узнать...
С улицы доносится шум: машины пожарной и скорой помощи спешат в одном направлении...
Звонок – соседка, Эва Езерская, спрашивает про Павла. «Что-то случилось»... Её сын вместе с Павлом ходят на английский.

Кшиштоф идет, потом бежит (пока ждет лифта – мимо проносится женщина в халате, за ней – муж с ее пальто в руках...) к учительнице английского - это совсем рядом, тот же дом. Он сжимает в руках полиэтиленовый пакет с мусором – бумаги, залитые чернилами... Ощущение беды уже повсеместно: во дворе дома шум; люди бегут в том же направлении, что и аварийные машины... Кшиштоф, стараясь сохранять спокойствие – всё было просчитано; ничего плохого случится не может, – звонит в дверь учительницы английского. Она простужена: «Урока не было. Я их отпустила...»
Еще раз что-то пошло не так...
Треснувшее стекло пузырька с чернилами – миниатюрная беда, предвестие большой беды – треснувшего льда на пруду. Кшиштофа поражает непонятность, беспричинность – почему пролились чернила? Это сбивает с толку, занимает его едва ли не больше, чем необъяснимое отсутствие сына.

У лифта внизу женщина – Эва Езерская - она спешит к той же учительнице... «Их там нет,» - говорит Кшиштоф. Она обессилено съезжает по стене: «Лед на пруду провалился,» - говорит тусклым голосом. «Успокойтесь! Он не мог провалиться,» - всё еще уверен Кшиштоф.
Мчится домой. Собираясь взбежать по лестнице - останавливается, считает, собирает всё своё самообладание. Терпеливо ждет лифт.
«Павел!» Квартира пуста.
Звонит Ирене. На вопрос «Что-то случилось?» отвечает невразумительно: «У меня разлились чернила...» Растерянность стресса заставляет прикипать вниманием к деталям. Ирена отвечает: «Павел сказал, по твоим расчетам лед не мог провалиться... Я еду».

Кшиштоф находит портативный телефон - «уоки-токи» - идет по улице, тщетно вызывая Павла...

Подходит к пруду. На берегах – много людей; пожарники тянут по льду лестницы к черной дыре посередине пруда. Кшиштоф не может отвести глаз: у костра больше нет человека в тулупе.
(В фильме провал льда необъясним. В киноповести один из стоящих на берегу людей произносит: «Горячую воду с теплостанции ночью спустили. Сволочи». Мне кажется, что такое объяснение – эта адская деталь, немыслимая случайность! – по силе воздействия и противодействия кропотливым расчетам Кшиштофа, - превосходит неведение, оставленное в фильме).

Среди стоящих на берегу – женщина в халате, неотрывно следит за людьми на пруду; муж тщетно пытается отвлечь ее... К ней подбегает малыш – она сначала даже не замечает его. Наконец, схватив сына – о, счастье! – она с мужем спешит к дому. Кшиштофу подсказывают – малыш может знать про Павла... Он мчится за семьей; но женщина не останавливается, стремясь поскорее прочь от страшного места и чужой беды... Наконец Кшиштоф догнал их: «Павел с нами не играл. Они пошли на пруд...» - еще кусок надежды растаял...
Кшиштоф в испарине опускается на лестницу...

Он снова у пруда. Рядом среди людей – Эва Езерская; Ирена...
Все взгляды прикованы к черной дыре во льду. Уже выуживают скорбную находку – издали едва различимы маленькие окоченевшие тельца...
Ирена стоит сзади Кшиштофа; глядя на него с непередаваемым состраданием и болью – знает, что ему в крушении его веры гораздо тяжелее, чем ей в незыблемости - её. Все опускаются на колени, кроме Кшиштофа. Эту сцену без слез смотреть нельзя. Трудно вообразить, что происходит в душе, в сознании Кшиштофа в эту минуту: вулкан; крушение мировоззрения; протест; зарождение веры?

Лицо Кшиштофа – остановившийся, безумный почти взгляд. На лице – неприятный зеленоватый оттенок - компьютер снова привлекает внимание. Он сам включился. Но это – равнодушная тупая машина. «Я готов,» - глупо, почти издевательски сообщает он раздавленному несчастьем Кшиштофу.


Темно. Кшиштоф нерешительно стоит у входа в пустынный недостроенный костел. Входит. На стене – большая икона Девы Марии; внизу - импровизированный алтарь, уставленный горящими свечами... Кшиштоф останавливается. И вдруг в приступе протеста переворачивает стол. Свечи падают. Воск капает на икону – кажется, что Дева Мария плачет...

Кесьлёвский говорил: «Я думаю, что к этому случаю больше, чем «бунт», подходит слово «боль». И не важно, видит ли герой эти слезы или не видит. И он ли вообще является их первопричиной. Важно, что мы, зрители, почувствовали, что кто-то, помимо него самого, склоняется над страданием человека. Вот для этого мы всё и придумывали».
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...