Tuesday, 26 July 2016

Kviteli potlebi (Желтые листья; Yellow Leaves)

Гия Канчели, Нато Метонидзе
Kviteli potlebi (Желтые листья)



«Жёлтые листья», мелодия, которую в фильме «Мимино» (1977) играет сельская учительница Лали. Музыка Гии Канчели.

Tuesday, 5 July 2016

Abbas Kiarostami (1940 – 2016)

[July 4 2016] Award-winning Iranian film director Abbas Kiarostami has died in Paris aged 76.
He had been undergoing hospital treatment in France for cancer. - source

Abbas Kiarostami quotes:

• I spend a lot of time doing carpentry. Sometimes there is nothing that gives me the contentment that sawing a piece of wood does.

Religion works on some people but not on everyone, because it says, ‘Stop thinking and accept what I tell you.’ That’s not valid for people who want to think and reflect.


• All the different nations in the world, despite their differences of appearance and religion and language and way of life, still have one thing in common, and that is what's inside of all of us. If we X-rayed the insides of different human beings, we wouldn't be able to tell from those X-rays what the person's language or background or race is.

(pic via)
• I am not sure how much of this comes from aesthetics, and how much from concept. But of course a single tree is more of a tree than a number of them. You've heard the story of the child who asked his father to show him the forest. The father obliged. When they got there, the father asked the child if he could see the forest. Surprised, the child said, "Yes, but there are so many trees that I can hardly see the forest." When you have a lot of trees lined up next to each other, you don't see trees anymore. You see something else that carries a different concept.
I think you can similarly argue that when people are together, they lose their individual values and turn into a mass, bound together by their collective interests. As soon as they focus on their collective interests, they lose their meaning as human beings. Of course, it would be wonderful as a social movement, but it wouldn't have any individuality. People may think something different inside, but they give in to their collective interests, which in turn destroy their individuality.

• I've often noticed that we are not able to look at what we have in front of us, unless it's inside a frame.

[on the exact status of the relationship on Copie Conforme] No, I still don't know. Truth is a possibility - what the reality is doesn't really matter so much. What matters here is that they are possibly a couple. The man does say, "We make a good couple, don't we?" And as long as the café proprietor regards them as a couple, then in a sense their being a couple is true, regardless of whether they are in reality.

source

Wednesday, 15 June 2016

Смерть боится казаться смешной/ Grigori Gorin, The House That Swift Built (1980), quotes

Г. Горин: ...я был причислен к разряду «писателей-сатириков». Сам же я себя считал только юмористом. Для меня «сатирики» – это узаконенные обществом борцы, призванные сделать окружающую жизнь лучше. Я же давно заметил, что наша жизнь от стараний писателей лучше не становится. Ее можно сделать чуть легче, если научить читателей не впадать в отчаяние… Этому благородному занятию я и посвятил значительную часть своей жизни…

* * *
Григорий Горин «Дом, который построил Свифт» (1980),
цитаты из пьесы

«...я часто испытываю искушение быть остроумным, когда уже не в силах быть ни благоразумным, ни здравомыслящим...»
- Джонатан Свифт

Горожанка. Нас в дом его любезно пригласили,
Чтоб вместе с ним его же помянуть...
Доктор (усмехнулся). Ах, вот как? Значит, вы безумны тоже?
Горожанка. Конечно, сударь. Вы-то разве — нет?

Видите ли, сэр, когда наш дорогой хозяин в первый раз умер, он огласил завещание: дом и все средства передаются в пользу безумных!! Слыханное ли дело?.. Вы понимаете, что началось в Ирландии?.. Со всей страны сюда двинулись дармоеды! И великаны, и гуингнмы, и... летающие острова... И самое страшное — лилипуты...

Представитель оппозиции заявил, что Англия — демократическая страна, и если в ней нельзя свободно жить, то умирать каждый может, когда ему вздумается!..

...отзыв Вольтера на ваше творчество: «Свифт — крупнейший сатирик нашего века, но сатира для него не просто жанр, а трагическая необходимость идейного неучастия в современности».

В открытом окне появилась женщина лет сорока [в экранизации 1982 года Захаров отдал роль своей 20-летней дочери - Е.К.]. В ее руках — букетик полевых цветов. Зовут женщину Эстэр Джонсон.

Патрик. Осторожней, сэр! Этот человек проповедует молча... Даже с амвона... (Огляделся, перешел на шепот.) Придет, встанет перед прихожанами... И МОЛЧИТ. И те МОЛЧАТ... И всё!! Ирландцам уже почему-то сразу не нравится губернатор и раздражает нищета.

Глюм. И все-таки, сэр, я действительно — великан. Самый настоящий! Понимаю, в это трудно поверить, но это так... Я опустился...
Доктор. Каким образом? (рассматривая Глюма). Давно пьете?
Глюм. Давно... Но это не пьянство, это — лечение... Впрочем, разрешите все по порядку...
Отец попал в Англию во время кораблекрушения и прожил здесь недолго, мучительно страдая... Сначала его показывали в цирке как диковину, потом зрелище всем надоело, и отца бросили на произвол судьбы... Он очень тосковал, просился назад в Бробдингнег, но ему никто не мог предоставить нужного корабля... Так он мыкался, перебиваясь случайной работой — перетаскивал камни в горах, прочищал трубы в высоких зданиях... Последнее время служил маяком в гавани. Целыми ночами простаивал у причала, держа огонь на вытянутой руке. Здесь и погиб во время сильной грозы. Молнии, сэр, всегда выбирают высокие объекты... Черт возьми, где же Патрик? Можно ли так долго ходить за рюмкой?
Появился Патрик с подносом.
Патрик. Потише, сэр! Здесь не пивная! Пришли на поединок, так ведите себя прилично...
Глюм. Несчастье мое состояло еще и в том, что, кроме огромного роста, родители наградили меня непомерным мозгом, из-за чего я начал стремительно развиваться... Разговаривать начал пяти дней от роду, причем сразу на нескольких языках. Писать, читать, считать стал в колыбели. Курс гимназии прошел за три дня, колледж — за месяц, через год, занимаясь исключительно самообразованием, достиг уровня знаний члена Британской академии...
Сначала это восхищало соотечественников, потом стало раздражать...
Непомерно развитый мальчишка оскорблял достоинство седовласых ученых. А я продолжал углубляться в науки, открывал законы и истины и тут же понимал их несостоятельность и необходимость новых законов и новых истин... «Ибо умножая знания, умножаем скорбь...»
А тут еще я начал расти не по дням, а по часам, поднимаясь фут за футом над уровнем сограждан. Скоро я уже наблюдал свою землю с высоты птичьего полета... Я видел, как она прекрасна, как живописны ее холмы и горы, но я видел и как ее губят, как жгут леса, как бездумно бороздят наделами без всякого плана и мысли, как люди убивают друг друга из-за куска земли... Сэр, у великанов, к сожалению, все чрезмерно — зрение, слух, совесть... Каждый выстрел отзывался в моих ушах, каждая смерть рвала на части мое сердце... Я решил сделать страну счастливой... Мне казалось, я знаю, как помирить всех и в чем смысл бытия... Я пошел к королю. Он меня не принял... Сэр, прикажите Патрику принести еще рюмочку... Мы подходим к печальному моменту!
Король направил мне тайное письмо: «Перестань позорить Британию! Уезжай отсюда на все четыре стороны!» Я написал: «Ваше величество, это — моя родина! Я хочу принести ей пользу... Не гоните меня! Я сделаю для нее все, что вы прикажете!» Король ответил запиской: «Тогда не валяй дурака, стань таким, как все!!»
Всякий знает, как трудно взбираться наверх, но обратный путь всегда тяжелей... Не спрашивайте, как я это делал. Специальная гимнастика, диета, разнообразные поклоны, приседания... Я спускался вниз, как по тропинке, фут за футом, ежедневно приближаясь к уровню сограждан. С головой было труднее всего, но тут помог алкоголь. Ежедневный трехкратный прием алкоголя — и ты очищаешь свою башку от ненужных знаний и мыслей...

...для актрисы у вас слишком мало таланта, а для безумной — искренности чувств...

Некто. Конечно, Джек. Другой... Теперь у вас всегда будет спокойно на душе... И вы будете всегда видеть такое синее-синее небо... Как сейчас...
Доктор бережно опустил Рыжего констебля на землю. Из фургона тихо вышли актеры, молча встали вокруг них. Неожиданно раздались аплодисменты. Доктор испуганно поднял голову — аплодировали безумные горожане.
Доктор (обращаясь к Свифту, кричит). НО ЭТО — КРОВЬ!!! Скажите им! Это — кровь!..
Декан молча смотрит на него. Аплодисменты усиливаются...
[//Black Mirror: ...almost everybody just became onlookers, started watching, filming stuff, like spectators who don't give a shit about what happens. That's, like, nine out of ten people now.]

Судья. Да, да... Разумеется... Волнения в Ковентри... Уличные беспорядки в Глазго... И, наконец, это... (Жест в сторону окна.) Странный, загадочный летающий объект, который появился в небе Ирландии, вызывая страх у населения...
Ученый. Комета, господа, типичная бесхвостая комета!
Судья. Вы уверены?
Ученый. Разумеется. Есть неоспоримые доказательства!
Епископ. Знак божий! Предвестие Страшного суда...
Ученый. Бесхвостая комета! Поверьте, ваше преосвященство.
Епископ. Оставьте небо церкви, сын мой!
Ученый. Нет уж, позвольте! Небо — часть космоса, оно принадлежит науке!
Губернатор (тихо, но для всех). Небо над Ирландией — часть Ирландии. И принадлежит Англии.
Судья. Бесспорно, сэр, бесспорно! (Всем.) Именно поэтому мы запросили Лондон о характере явления...
Один из членов совета. И что они ответили?
Ученый. Бесхвостая комета, да?
Судья. Если бы...
Епископ. Страшный суд?
Судья. Хуже. Они пишут: «Решайте сами!» (Пауза). Какие будут на этот счет мнения, господа? (Молчание). Тогда есть общее мнение считать это странное небесное тело несуществующим.
Первый член совета. Мираж? Сон? Видение?
Судья. Это уж как мы решим... Здесь полная свобода выбора.
Ученый. Предлагаю термин: «галлюцинация». Типичная галлюцинация, господа! И она подтверждается неоспоримыми фактами...
Первый член совета. Это верно. Как только на Земле нет порядка, так сразу в небе появляются всякие летающие...
Ученый (подсказывая). Галлюцинации...
Первый член совета. Галлюцинации. Вспомните историю Британии. Так было во время восстания Кромвеля, во время знаменитого лондонского пожара... Во время повышения цен на виски...
Второй член совета. А теперь — Свифт!

Ученый. Эпидемия безумия! Когда сходит с ума простой человек — это незаметно, но когда взрывается такой мощный интеллект, как Свифт, мысли и образы летят во все стороны...
Доктор. Но декан Свифт — не сумасшедший.
Первый член совета. Не горячитесь, доктор. Вам же объяснили: Свифт — великий сатирик. Это — если судить по законам искусства.
Второй член совета (берет Доктора за другую руку, шепчет). А если просто по законам — то за каждый памфлет ему полагается минимум пожизненное заключение...
Ученый (подходя сзади). И вот сама жизнь подсказала выход: декан объявляется безумным, мы его — опекаем... Он пишет что хочет, мы возмущаемся как можем...
Епископ. И все чисты перед богом!
Первый член совета. И перед правительством!
Второй член совета. И перед народом!
Ученый. Понимаете, какую гармонию вы разрушили, доктор?!
Доктор. Но я всего лишь установил диагноз...
Первый член совета. Бывает время, сэр, когда и диагноз — это донос!..

«...Вы пишете, что я мизантроп? Что ж, может быть, и так... Главная цель, которую я поставил себе во всех моих трудах, — это скорее обидеть людей, нежели развлечь их... В принципе, я ненавижу и презираю животное, именуемое человеком, хотя сердечно люблю конкретно Джона, Питера, Тома и так далее... Я убедился, что существующее определение "человек — разумное животное" фальшиво и несколько преждевременно. Правильней формулировать: "человек — животное, восприимчивое к разуму". На этой базе мизантропии воздвигнуто все здание моих путешествий...»

Вспомните шутку ваших друзей: «Если б Свифт и вправду ненавидел людей, он бы не делал это так страстно».

Эстэр. Извините, доктор, я всегда была невысокого мнения о вашей догадливости. Наверное, потому, что вы из Ноттингемшира...
Доктор. Какого черта вы прицепились ко мне с этим Ноттингемширом?
Эстэр. Говорят, там чрезмерные туманы и район сильно отстает в своем развитии... Поэтому, умоляю вас, не будьте категоричны! Вы находитесь в необычном доме, общаетесь с неодномерными людьми. Не торопитесь делать о них выводы!..
Сатирикам принято бить стекла! В этом специфика жанра! Поэтам бросают цветы, обличителям — булыжники! Это их слава и гонорар... Сатирик, который перестал возмущать, — кончился. Его жизнь потеряла смысл! Вот почему ваш поступок так огорчил декана!

Эстэр (гневно). Свифт — гениальный писатель! Но он — в западне. Его загнали в этот дом, заткнули рот, окружили стеной непонимания...
(Она подошла к окну, распахнула шторы. Стали видны лица горожан, равнодушно взирающие на Доктора.)
Вот они — настоящие «еху»! Вглядитесь в эти тупые физиономии... Их ничто не волнует, ничто не может растормошить! Свифт окружен стеной непонимания!! Он нанял актеров, чтобы те несли людям его мысли: власти оказались хитрей — они наняли зрителей!..
[//onlookers, Black Mirror]
Время изменилось, сэр... Кто сейчас реагирует на намеки и подтексты, которыми так славился декан... Все всё давно понимают, и уже ничто никому не смешно... Атрофировалась совесть! Вот что терзает душу Свифта. Вы подозреваете, что здесь может произойти убийство? Оно уже происходит! Для этого не нужно ножа или яда... Можно убивать непониманием... Ежесекундно, планомерно, не нарушая закона...
Декан прав: человек может быть худшим из всех зверей! Обезьяны бьют зеркала, потому что им не нравятся собственные физиономии, но бить писателю окна его же книгами — до этого может додуматься только царь природы!..

Патрик. Что вы, сэр! Предыдущий доктор вместе с книгой кинул в окно и себя... А у вас — вполне нормальная реакция. Декан говорит: «Моя задача не развлекать, а вызвать суровое негодование...» У него и на гробовой доске, которую он заказал, сказано: «Суровое негодование не раздирает здесь уже его сердце»...
Декан перестал пользоваться словами. Они искажают смысл! Особенно в наше время. Мы заврались: думаем одно, говорим другое, пишем вообще непонятно что... Декан сделал шаг вперед: он изъясняется мыслями! Напрямую!

Доктор (кричит). Я — ГУЛЛИВЕР! Из Ноттингемшира!.. Тут же написано: «Мой отец имел небольшое поместье в Ноттингемшире»... Доктор из Ноттингемшира, Ламуэль Гулливер... Как я сразу не понял? (Подбежал к зеркалу.) Я — Гулливер!.. (Затанцевал, бросился к клавесину, застучал по клавишам.) В Ноттингемшире! В Ноттингемшире! В Ноттингемшире! Тара-ра-ра! Самые глупые, глупые в мире
Живут доктора...
Патрик. Мисс Джонсон! У нас — радость! Доктор тронулся!..

Внешний облик декана — одна из многих загадок исследователей. (С улыбкой посмотрев на Доктора.) Мистификатор! Художникам не позировал, собственные книги не подписывал. Даже рукопись «Гулливера» подбросил издателю анонимно... Под дверь...

Когда кого-то не уважаешь, можешь нарваться на ответное чувство!.. Это я вам говорю как специалист, как исследователь его жизни и творчества... Писатель-то он, честно говоря, средний. И неблагодарный... Я бы мог посвятить жизнь Диккенсу... Теккерею... Голсуорси, наконец!.. А я с юности просиживал штаны в библиотеках и архивах, изучая Свифта, и вот как он меня встречает!! (Кричит невидимому Свифту.) Вы — забытый писатель, сэр!! Хрестоматийный классик, которого никто не читает!! Спроси у читателей, что такое гуингнмы, Глабдобдриб... Бробдингнег? Половина не слышала, половина слышала и не выговорит... У вас не сложилась судьба, сэр!! А заодно и у меня, потому что я писал о вас!! И все потому, что вы не сумели прожить жизнь... достойно!

Нам, пришельцам из будущего, приходится часто прикидываться безумными... Иначе нам бы не простили наши пророчества...

«Сегодня в полночь, — продолжал декан, — когда зазвонит колокол на соборе, я отплыву в страну, где до меня побывал разве что один Данте. Данте дал гениальное описание этой страны, но, увы, чересчур мрачное! Уверен, что и там есть много забавного и нелепого, просто это не каждому дано увидеть. Смерть боится казаться смешной! Это — ее уязвимое место... Того, кто над ней смеется, обходит стороной...»

На крик толпы я выбежал на площадь
И там увидел Джонатана Свифта –
Лежал он неподвижно на земле…
Коснулся я его руки холодной,
Припав к груди, услышал тишину,
И лишь собрался объявить о смерти,
Как вдруг заметил, что он краем глаза
Мне весело и дерзко подмигнул…
И понял я, что предо мной актер,
Достигший в лицедействе совершенства,
Который, если требует искусство,
И сердце, и дыханье остановит,
А жив он или нет – не нам судить…

* * *
Григорий Горин умер 16 лет назад, 15 июня 2000 года в возрасте 60 лет.

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Monday, 13 June 2016

умер композитор Олег Каравайчук/ Oleg Karavajchuk (1927-2016)

Сегодня, 13 июня, в Петербурге в возрасте 88 лет умер композитор Олег Каравайчук.

Олег Николаевич Каравайчук родился в 1927 году в Киеве, в 1945 году окончил музыкальное училище при Ленинградской консерватории по классу фортепиано, в 1945–1951 годах учился в Ленинградской консерватории по классу фортепиано (педагог Самарий Савшинский).


[В фильме «Волга-Волга» (1938) в одной из заключительных сцен бойкий пионер садится за рояль и мастерски исполняет «Много песен над Волгой звенело». Это и есть первое явление юного гения народу.]

С начала 1950-х Олег Каравайчук работал в кино, автор музыки к более чем 150 документальным и игровым фильмам, среди которых «Алеша Птицын вырабатывает характер» (1953), «Два капитана» (1955), «Поднятая целина» (1959), «Город мастеров» (1965), «Короткие встречи» (1967), «Мама вышла замуж» (1969), «Долгие проводы» (1971), «Драма из старинной жизни» (1971), «Монолог» (1972), «Чужие письма» (1975), «Женитьба» (1977), «Нога» (1991/2), «Темная ночь» (2001).
Сотрудничал с Сергеем Параджановым, Василием Шукшиным, Ильей Авербахом, Кирой Муратовой, Сергеем Курехиным.





До начала 1990-х концерты Олега Каравайчука запрещались, сочинения изымались, до сих пор многие из них не опубликованы. Композитор вел закрытый образ жизни, его первое публичное выступление состоялось в начале 1960-х, а следующее — в Доме актера им. К.С. Станиславского на Невском — в 1984 году.

В последние годы Олег Каравайчук участвовал в перформансах, объединявших его музыку, классический и современный балет, поэзию и видео. Основным направлением творчества композитора была импровизация: он садился за рояль, сочиняя произведение по ходу выступления.

источник

* * *
Мы приезжаем в Комарово. Вокруг дома высокая нечесаная трава, живые и сухие деревья, сам дом кажется диким наростом. С соседнего участка с лаем прибегает собака. «Тихо, я тебе говорю! Отстань!» — по-дирижерски машет ей Каравайчук. Собака замолкает.
В глубине участка — пень. «Тут была любимая сосна моей мамы. А полтора года назад я приезжаю — нет ее. Сосед спилил, потому что она бросала тень на его баню. Взял и без спросу спилил. Я спрашиваю: как же так? А он только улыбается и молчит».

— Я по три раза за ночь встаю — записываю музыку. Шуберт вообще со светом и в очках спал, чтобы не пропустить музыку, если она придет. Сны мне не снятся, а музыка — да. Я ее постоянно слышу, она вот из дерева может идти или из ложки. У меня сейчас колоссальная проблема — в Комарове постоянно до-диезом гудит железная дорога. И ничего с этим не могу поделать. Даже во сне ее слышу. Вынужден сочинять к этому гудению, под до-диез. Нет, надо бежать из Комарова! Но как я тогда буду ходить в Эрмитаж?

Идем в лес. «Раньше тут было лучше. Зайцы прыгали. А сейчас бутылки валяются, дома трехэтажные стоят».
Идем по Комарово. «Вот, смотрите, чего тут понастроили! Это же склепы, могилы прижизненные! Они тут кладбищенские плиты положили, заборы бетонные поставили. Как они там дышат?»

— Мы дружили с Иннокентием Смоктуновским, и помню, идем однажды по Петропавловской крепости, я ему что-то рассказываю, а он все время смотрит на меня как-то странно. Смотрит и смотрит. А потом тихо так говорит: «Да ты же князь Мышкин!» Поэтому на премьеру «Идиота» со Смоктуновским в главной роли я не пошел — боялся себя увидеть.

отрывки; источник

* * *
Олег Николаевич похож на состарившегося Питера Пена — невысокий, задиристый, веселый и странный мальчик, который упрямо носит вязаную жилеточку задом наперед, живет в полном одиночестве на даче в Комарово.

Олег Каравайчук:
У вас у всех более подробное мышление. Вы чувствуете подробно все свои перипетии между причиной и следствием. Это благодаря тому, что вам тяжелее дается искусство. Вообще все то, что для человека является вершиной, это не вершина. Потому что он не атлант. Чтобы это было вершиной, он должен быть как монастырь. Должна быть пустота — это его сила. Что такое атлант? Это беспричинная способность поднять, не чувствуя меры тяжести. А для всех это мера. И все постепенно понимают, сколько они там подняли.
Но есть люди, которые созданы для того, чтобы осуществить этот спонтанный момент непрерывной сочинительскости. Без осознания, без труда. Вот я сочиняю без труда. И вот, зная эту разницу между собой и людьми, которым ничего не дается, но которые к этому стремятся, зная эту разницу, я понимаю, что это вообще есть что-то особенное. А так бы я не понимал. Жил бы я на необитаемом острове, и было бы мое счастье, что я не понимаю и не сравниваю. На это сравнение уходят силы и лишние размышления. Потому что мне это непонятно — как можно жить без искусства! Поэтому человечество уже утомление. Я от него себя чувствую утомленным.

Мне некогда. У меня все время мелодии в голове. Я весь подвержен этому. Вот и сейчас. Я остановился, а у меня мелодия... Есть ли музыка времени? Я сейчас подумаю. По-видимому, времени как такового нет, а идут субстанции. Они идут как радуга. Мы видим рядом цвет зеленый, желтый и так далее. Но это нам так кажется. Солнце, радуга — это и есть время, они бесцветны и вечны. Временное, часовое начало там другое, и вот оно цветное. Нам кажется, что радуга живет два часа и потом уходит. А для самой радуги, благодаря бесцветности ее, времени нет. Вот я бесцветный. Поэтому так долго живу и все понимаю как-то по-другому.

Я же сочиняю, а потом кто-то исполняет. Особенно в кино. Я же не на рояле играю в кино. Один только раз в «Долгих проводах» [фильм Киры Муратовой] играл на рояле сам, и то потому что денег не было. Я тогда сделал эту мелодию — действительно гениальную. Меня все и знают через «Долгие проводы». Говорят, это гениальная картина Муратовой, и сразу добавляют, конечно, что из-за музыки. Она мне с Богом явилась. Я просто сел и все сыграл. Музыка уже готова. Я так все сочиняю.



...постепенно это человеческое начинает проникать в вечное, не подлежащее твоему осознанию. И тогда где-то к 45 годам он попадает в кризис. Попал Малер, Шостакович, попал Чайковский перед 6-й симфонией. Попал Бетховен — пять лет ничего не мог сочинить. Все попадают в кризис. А вот я никогда не попадаю. Дай ему уйти! Не держи! А человеку свойственно себя анализировать. У него есть мания увеличить еще больше. Уж и так тебе все дано, но я его хочу еще разделить и понять, как это делается.

Современность более всего повлияла на сон, на ночь. Отсюда очень много бед. Нам кажется, что мы спим, а на самом деле мы уже не спим. Это смесь дремоты, изнеможения, усталости, пригвожденности, привычки, поверженности. И последнего философского вздоха, когда умный человек посидел и говорит: «Боже, как я устал!»
Вы спросúте, что снится современным людям? Что они — Лоэнгрина, Вагнера слышат? А я слышу. Я встаю с музыкой, сразу ее записываю. Поэтому я долго живу. Я хорошо сплю. Полностью сплю.

Меня всю жизнь преследуют какие-то патологические влюбленности. Не то поклонницы, не то черт его знает кто, но просто жить невозможно. На лестнице стоят, в дачу влезают. Вообще это страшно. Это у них такая любовь. Но это патология. Такого беспощадного влюбления не может быть. Влюбление — это сокровенное дело, очень осторожное. Самая высшая влюбленность — это осторожность: не навязаться бы. Она может страдать, может любить, но стыдясь, осторожно. А это любовный канцер. Такого ни в какие века раньше не было. Такой прозы чувства к искусству. Это же идет не столько от меня, конечно, сколько от моего искусства. Вот на концерте посидят, и с этого начинается все. Или вот еще: а можно вас обнять? И она непрерывно пытается меня обнять, руку поцеловать. Я себя внутри очень сильно мальчиком чувствую, я не чувствую прожитых лет, а наоборот, как-то молодею. Ну, правда, мне кажется, что мне где-то лет 12-13. И вот поэтому в меня влюбляются еще и 12-13-летние девочки. Иногда они такие застенчивые бывают. И врожденно необычайно благородны. Чтобы вот так меня тискать, обнимать — ни одна еще. И вот за это для меня они просто богини. Но я понимаю, что они не меня любят. Это, конечно, шок искусства.

…Сейчас все фрейдисты. Именно Фрейд и расфрейдировал землю. Она слабеет от Фрейда и несет последствия потери таланта, потери гения на земле.
Современное искусство все рождается теперь на этом добавлении. К величайшей непонятности в себе, то есть к гению, добавляют еще патологию, чтобы она была еще выразительней. Я сейчас не знаю ни одного произведения кинематографии, где бы не была добавлена к явлениям таланта и гения художника, которого они воплощают, еще порция патологии. Погоня за большей ударной силой по человеку стала манией. И пришло искусство к вырождению. Получается общий образ и от таланта, и от патологии. И он очень сильно действует, но не искусством, а патологией.

Вообще любви нету. Есть форма высшей независимости от причин. Высшая реальность. Вы что, влюбляетесь от причины? Вот она вошла, или он вошел. Где тут причина? Это настолько широкий вопрос. Вообще, эта мания в широкий вопрос вогнать все — это самое жалкое свойство вопрошающего и вообще всей истории человечества. То, что необъятно и что дано не понимать свыше от богов, вы начинаете истолковывать. Это патология, все ваши вопросы. Постепенное изуродование всего.

Я перестал ходит на рояль в 13 лет. Меня выгоняли за это. Я ушел из класса Штернберга. Я понял, что я сам по себе. Пушкин правильно говорил, что настоящему абсолюту в искусстве нельзя учиться. Его будут долбать. Потому что этот абсолют — абсолютно один. Рядом с ним никого нет. Если мне будут советовать, то я не пройду ни по своей дороге, ни по его дороге. Учиться таким, как я, вообще нельзя. Тем более что мы меняем себя с каждым сочинением. Я такой сегодня, а через неделю буду другой. Чему меня учить, если я кроме себя никуда не пойду?

Я из отчаяния не выхожу. Я привык к нему. К такому отчаянию, которого вы даже и представить не можете. И навряд ли кроме таких, как я, такое отчаяние кто-то знает. В нашей галактике, может, я один. Мне хорошо, когда прибежал в свою лачугу, заперся, никого не пускаю, сижу и сочиняю. Все. Больше мне ничего не надо. Поэтому отчаяние — это мое все.

Я ничего не потерял. Я полный музыки, а то, что меня не слышат, мне наплевать. Вот если бы я хотел славы, денег или очень бы верил в то, что я награжу человечество вдохновением, я, конечно, мог бы считать, что я потерял. Но мне это не надо совсем.

На земле все прекрасно в итоге. Не надо, чтобы было много хорошего. Всего должно быть в меру. Это меня Мравинский научил. Я поступил в филармонию на стажировку как дирижер. Я должен был дирижировать пятую симфонию Бетховена. И вот я подхожу к Мравинскому: Евгений Александрович, правильно я беру такт? И рукой показываю. Евгений Александрович отскакивает, садится на кресло и говорит: вот так увидишь один раз такт и вся жизнь прожита зря. На следующий день мне музыканты говорят: а тебя из поступивших вычеркнули. Что он сделал? Отнял меня у людей, которые меня могли слышать. Я ничего не потерял. Я насочинял тьму всего. А публика? А время? Подумайте, что вы сделали? Вы же меня не имели! Ну, что? Лучше стало.

источник

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...