Wednesday, 31 May 2017

«Доживем до понедельника» (1968) /We'll Live Till Monday

Илья Семенович Мельников, учитель истории (Вячеслав Тихонов)

Учитель истории, который сам скоро станет частью истории — человеком из все более непонятного прошлого. К началу фильма учитель Мельников приходит уже в кризисе. Сила, давление которой он вынужден преодолевать постоянно — это видно даже по самой его походке, — имеет имя. Комментируя поведение кляузника, историк говорит, что того «вдохновляют воспоминания», — о недавнем времени, очевидно. Из позднейших фильмов, снятых по шаблону «Понедельника», такие прямые ссылки на сталинизм исчезнут.

В то же время эта сила, очевидно, безлична, как погода, неумолимое движение природы. «Не с кем бороться», — так Мельников комментирует это бессилие перед стихией, воплощенное в языке. «Моросит». «Темнеет».

Элегантный, выдержанный, с буквально подавляющим коллег чувством собственного достоинства «англичанин». Мельников — человек принципов, которые все большему количеству людей вокруг него кажутся отжившими. Директор, фронтовой товарищ, прямо говорит, что эти самые неэластичные принципы не имеют утилитарного применения в меняющейся жизни. Лидер класса, высокомерный и рано «понявший жизнь» Костя недоумевает, какой смысл в очевидно обреченном на поражение поступке революционного героя лейтенанта Шмидта.

Когда Мельников, ближе к кульминации фильма, «вступается» за Шмидта, мы видим, что он говорит и о себе. Поставить на карту все ради гиблого дела, чтобы сама возможность этого дела жила. Голос благородного одиночки, может, будет кем-то услышан ближе к новой «революции». В самое короткое время, «к понедельнику», вместо революции придет застой. Фильм снят за год до ввода войск в Чехословакию. Обреченность интеллигента-шестидесятника в облике Тихонова кажется едва ли не пророческой.

Вместо людей, живущих по принципам, на смену мельниковым идут поколения тех, кто просто хочет жить, и жить хорошо. Как бывший любимый ученик историка, теперь пользующийся всеми благами работы в известном «одном департаменте».

Мельников не может изменить ход истории и воспитать других людей. Его не слышат, потому что не хотят или потому что не могут. Но Мельников может подарить счастье понимания трагическим одиночкам эпохи, таким как влюбленная в него молодая учительница английского или решившийся на «бессмысленный» бунт поэт и аутсайдер Генка Шестопал. За строгостью и сдержанностью учителя порой проглядывает человек с мальчишеским лицом и чуть виноватой улыбкой, приготовленной для этих редких моментов понимания.

* * *
Актриса Ирина Печерникова о съемках

Мне сказали: современный фильм, про школу. Я даже не заинтересовалась. Я любила классику. Но когда узнала, что Ростоцкий — режиссер фильма «Доживем до понедельника» — мне нравились его фильмы, и что Тихонов будет играть, я пошла. А прочитав сценарий, поняла, что про такую школу я хочу сыграть.
Сколько было претенденток на роль Натальи Сергеевны, я не знаю. Но потом мне рассказали на ушко, что когда Ростоцкий остановился на нескольких кандидатурах, он пригласил Вячеслава Васильевича, посадил в зале и сказал: «Давай вместе выбирать». Так что, возможно, я попала в фильм благодаря Тихонову. ‹…›

…Вячеслав Тихонов. По-моему, невозможно писать об актере, которого любит вся страна, уж женская-то половина — точно. И я, хоть и школьницей была, к ней причислялась. ‹…›

…На съемках «Доживем до понедельника» мы как-то перевыполнили план, и на ноябрьские праздники часть группы поехала на Валдай в дом отдыха. Меня взяли, чтобы я привыкала, чувствовала себя своей. А там озеро, рыбалка. И как-то я постучала в номер к Тихонову, уж не помню что просить:
— Вячеслав Васильевич, к вам можно?
А он стоял на четвереньках, весь номер в удочках, лесках, поплавках, блеснах — все это разложено на столе, на стульях, на полу. И с совершенно детским выражением лица сказал:
— Ирочка, посмотрите, какая красота.
Я рассказала об этом Нине Евгеньевне Меньшиковой, жене Станислава Иосифовича Ростоцкого, а она воскликнула:
— Господи, их же вдвоем за границу нельзя отпускать, они привозят какой-нибудь сувенир, а все остальное — для рыбной ловли.
Они часами рыбачили. Мы видели на берегу даже не их, а два плаща с капюшонами. Зато вечером ели разваристую картошку с рыбой и пили водку. В первый раз я, помню, зажалась, но Нина Меньшикова объяснила, что у них такой ритуал.

Вообще съемки в «Доживем до понедельника» работой никак не назовешь. Было ощущение семьи, в которой все хотят, чтобы было хорошо. И когда сейчас меня спрашивают, как я работала над ролью, я не знаю, что ответить. Я же не могу сказать, что не работала, а только радовалась.

Печерникова И. Дожила до понедельника // Российская газета. 2008. 4 сентября.

* * *
Художник по костюмам Надежда Васильева рассказывает о том, как платье диктует и формирует экранную драматургию, дополняя придуманные режиссером образы

Два мальчика любят одну девочку. Две женщины любят одного мужчину. Два треугольника в одном пространстве школы. Вершины треугольников — историк и ученица.

Историк. Фильм поделен на равные фрагменты напоминаниями о том, что Тихонов был на фронте. То песней, то военной фотографией, то «под Вязьмой», то словами ученика. А первый раз это решено костюмом. Когда Тихонов сидит за роялем, к нему подходит влюбленная учительница. Пальто накинуто на плечи, хотя играть не очень удобно в накинутом, но здесь это пальто — не пальто, а шинель. Оно отсылает нас к виденному когда-то, знакомому образу солдата на привале между боями. Вот он герой, как не влюбиться. И моложе намного выглядит в накинутом, чем эта учительница, его ровесница. А потом, в булочной, он все в этом же пальто, только застегнутом, уже не герой, а просто человек в очках и кепочке под дождем. Военного уже ничего нет.

Две учительницы, две соперницы. Рассматривают друг друга в учительской. Обе, как положено, в костюмах, только ткань разная. И она играет здесь большую роль.
У литераторши — джерси. Трикотаж. Есть такой тип женщины — трикотажный. Эти женщины носят его все время, хотя он им и возраст прибавляет и эротичность убирает. Плюс гипюровая блузка без воротничка, плюс «хала» на голове, и уже не важно, красивая ты или уродина. Одиночество обеспечено.
А у англичанки костюм из непластичной ткани, пиджачок мальчишеского покроя, туфли-лодочки, в которых подъем виден, и юбка правильной для этого образа длины — и так молодая, а в этом костюме еще моложе. Литераторша смотрит на эти ноги и произносит: «Цель одна».

Ученица. Ольга Остроумова самая красивая девочка в классе.
В начале, когда пишет сочинение, в школьной форме. С белым воротничком. Сама по себе советская школьная форма для девочек, повторяющая с изменениями форму дореволюционную, очень эротична. Именно в этом эпизоде совокупность форменного воротничка, девичьего локона и юной шеи создают особое волнующее настроение и у зрителя, и у ученика-поэта.
А в сцене их объяснения она уже не в форме, которая молодит, а в пиджачке и юбке, которые превращают ее в женщину, уже почти тетку, объясняющую мальчику, что ничего у них не выйдет.

* * *
Георгий Полонский, автор повести

90 процентов публики, возможно, оценят меня вращением пальца у виска, но я был в оппозиции, когда на главную роль учителя Мельникова в фильме «Доживем до понедельника» утверждали Вячеслава Тихонова. Слишком красив — это больше всего пугало. Актеру исполнялось 40, и это казалось минусом: слишком молод… ‹…›

— Слушай, ты сценарий-то свой помнишь? — раздражился С. Ростоцкий. — Вот ты написал, что в героя влюблена бывшая его ученица. Хотя он ей годится в отцы. В отцы — да… но не в дедушки же! Или ты вообразил, что такие люди, как он, только до 1917-го года рождались? Или… слушай, а не застеснялся ли ты его яркости, его феноменальности?

— Это вы в точку, — потупил я очи долу. — Многовато козырей я выдал учителю. Боюсь, не поверят нам… если он еще и красив, и молод. Не надо цветущего Марлона Брандо у классной доски!

— Надо миллионам зрителей — еще как надо! Знаю, в одном из вариантов ты вообще его инвалидом сделал, написал негнущуюся черную перчатку вместо руки. Так вот, — он будет полноценным. Две руки будут, два глаза… Зубы — свои! До пенсии ему лет 15! А тебе в утешение могу обещать, что Тихонов будет в очках, практически не снимая их всю дорогу. И что сделаем ему седой чубчик, о котором ты сто раз там упоминаешь… Все! Подойди теперь к Вячеславу Васильевичу и скажи, что рад и горд, что такой актер… в общем, не мне слова тебе подсказывать!

Я подошел к Тихонову и сказал. В успехе фильма «Доживем до понедельника» его доля и впрямь оказалась неоценимо большой.

* * *
Об утверждении Тихонова на роль

[По словам Тихонова, съемки «Войны и мира» буквально опустошили его:
«Толстой заставлял меня порой делать то, что мне не свойственно. Когда я играл Болконского, то часто сам задавал себе вопрос: а мог бы я так же, как он, ежедневно писать с войны письма отцу? Нет, наверное. Все же я воспитывался в рабочей обстановке. Нас не столько школа воспитывала, сколько улица».
Для многих он стал самым настоящим олицетворением образа, описанного Толстым. Но не для всех: критики в то время прохладно отреагировали на работу актера.
Этот факт настолько расстроил актера, что он даже хотел покинуть кино, но старый друг, режиссер Ростоцкий, буквально уговорил его сыграть в своем новом фильме, «Доживем до понедельника». - источник]

Но вернемся к моменту выхода «Войны и мира» на экран. Как уже говорилось, Вячеслав Тихонов решил тогда уйти из кино. Возможно, что мы больше бы никогда не увидели новых работ актера. Но… вдруг.
В реальной жизни, которая порой закручена похлестче, чем иной детектив, всегда присутствует это «вдруг». Тихонову позвонил режиссер и предложил попробовать свои силы в новом фильме «на современную тему», сыграв роль учителя. Актеру, существовавшему долгих четыре года в мире Толстого, роль показалась мелкой, безликой. И он вынес свой приговор: «Нет». Но режиссер настаивал: «Прочти еще раз». Вячеслав Тихонов читает еще раз: «Это не моя роль». Он категоричен. И тут режиссер применил недозволенный прием: «Если ты мне друг — ты должен играть». Этим режиссером был Станислав Ростоцкий. С Вячеславом Тихоновым его связывала давняя дружба. И, если хотите, он воспользовался этим в полной мере. Так Вячеслав Тихонов стал сниматься в фильме «Доживем до понедельника».

В. Тихонов: — Теперь уже, задним числом, я понимаю, что в этом и состоит талант режиссера: увидеть в актере то, что, может быть, он сам в себе даже не подозревает. Сейчас я осознаю, какое счастье, что я все-таки сыграл Мельникова. Какое счастье, что Ростоцкий не отступил, настоял на своем и заставил меня сняться, и это помогло мне снова обрести веру в себя и вернуться в кинематограф…
* * *
Любовь Аркус:
Это один из самых загадочных фильмов в истории советского кино. В чем загадка? Именно здесь точно, выпукло запечатлено состояние советского интеллигента в год вторжения в Чехословакию — если бы не знать, что фильм был сделан до этого события, а автор его в открытой полемике с советской властью замечен не был.

Мы застаем главного героя, учителя Мельникова (Вячеслав Тихонов) в тот момент, когда он решает, что больше не может преподавать историю и должен уйти из школы. Не понятно, как прошел цензуру диалог с директором: « — Куда же ты пойдешь? — В музей. Экскурсоводом. — А ты что думаешь, в музеях экспонаты не меняются? Или трактовки?».

Интеллигент, участник войны, историк, умница. Ненавязчивым пунктиром — биография: мама явно «из бывших», на это намекает старинная мебель и чинно сервированный будничный ужин; участник войны — фотографии на стене; незащищенная диссертация — из обрывка разговора ясно, что зашел слишком далеко и не намерен возвращаться «в рамки».

С коллегами всегда был учтив, но сейчас иногда срывается. В учительском коллективе он — «белая ворона». Еле заметная мелкая рябь тоски пробегает по его лицу: от невежества («нет такого глагола в русском языке, голубушка, пощадите чужие уши»), от пошлости (Баратынский — поэт «второстепенный»), от глупости («глупость должна быть частной собственностью дурака»), от тотального вранья и профанации своего предмета («ты посмотри учебник этого года»). В пересказе получается сплошная фронда, но это состояние безысходной тоски Тихонову удается более всего, когда он молчит. Молчит и смотрит. Поразительно, какую актерскую школу мы потеряли! В фильме много крупных планов, и, право, книгу можно написать о том, как смотрит Тихонов. Как он смотрит на учеников: на поэта Генку Шестопала как в зеркало — узнавая себя, на циничного красавца Батищева — прозревая в школьнике вечного своего оппонента, на весь класс в финале фильма — предчувствуя судьбу каждого, и зная, что ничего нельзя изменить.
Основная краска характера — пепельная усталость.

Его антагонист — учительница русского языка и литературы Светлана Михайловна. Она ограниченна, дает предмет «от сих до сих», сухарь, ханжа, «училка», всегда знает «как надо» и жестко придерживается предписаний. [В ней] только одиночество и все та же усталость. Она еще держится. Она красит губы, носит модный костюмчик «джерси» и цокает на изящных «лодочках». Светлана Михайловна любит Мельникова, кокетничает с ним беспомощно и нелепо, как умеет — а у него сводит скулы от тех банальностей, которые она говорит.

[Настоящая большая актерская удача — исполнение Н. Меньшиковой роли Светланы Михайловны. Властная, прямолинейная, жесткая, предельно самоуверенная, любящая поучать не только ребят, но и взрослых, — это все передано актрисой точно и метко. Но не только это! Перед нами фигура драматичнейшая и даже трагедийная. Вдруг за «железобетонностью» мы с изумлением и сочувствием видим страдающее сердце, видим глубокую кровоточащую трещину в ее самоуверенном взгляде на жизнь. Видим внезапно заговоривший в ней голос самосознания, понявшего, что жизнь прожита не так… И как от всего этого выиграл сам образ, насколько пластичнее, объемнее он стал. - источник]

Одна из самых сильных сцен в фильме — их вечерний разговор в школе. Здесь очень хорошо видно, что дряхлеющая идеология больше не может быть содержанием жизни даже для тех, кто как будто держится ее основ. Частная жизнь частных людей, их частные счеты со своей частной жизнью и между собой — вот что такое теперь общество, и школа не только не исключение, но, напротив, наиболее яркое воплощение произошедших изменений.

А вот еще класс. Все классические «амплуа» налицо. И неформальный лидер, и первая красавица, и зубрилка-дурнушка, и местный клоун, и, разумеется, «белая ворона». Интересно, что лидер (Игорь Старыгин) теперь не «первый ученик», и не талантливый возмутитель спокойствия. Напротив, этот красавчик, похоже, избрал стратегию «не высовываться», быть «как все», но только немного выше — ровно настолько, чтобы обеспечить себе лидерские позиции.
«Белая ворона», поэт Генка Шестопал, тоже не стремится к публичным демонстрациям — он молчалив и задумчив, а свой демарш (сожжение сочинений на тему «Что такое счастье») совершает неожиданно для самого себя.

Когда Мельников прервет красавца Батищева, «правильно», по учебнику трактующего мятеж на крейсере «Очаков» и произнесет речь, посвященную лейтенанту Шмидту — станет ясно, что этот седой, смертельно уставший человек много моложе своих юных, вступающих в жизнь учеников. Эта речь, вдохновенная апология обреченного и бесполезного с точки зрения логики, протеста, уже не оставляет сомнений в том, что перед нами — герой романтический.
Беда лишь в том, что на дворе 1968 год. Его оппоненты — такие же, как он, уставшие люди, ушибленные квартирным вопросом, гастритом, неприятностями по службе… Они не думают по-другому. Они вообще не думают, и его по-дружески, по-семейному, по-хорошему призывают к тому же.

гиперисточник

См. также киноповесть

Friday, 10 February 2017

город плачет от того, что никто его не утешает/ Lyubov Arkus, from interview

Режиссер и главный редактор журнала «Сеанс» Любовь Аркус, отрывки из интервью:

Влияние — это среда, это воздух, которым ты дышишь. Когда я только приехала, на меня влиял мой муж Олег Ковалов, гениальный историк кино, а затем режиссер. Под его руководством я читала книги и смотрела фильмы, слушала его раскрыв рот очень много лет. Это было такое формирование мировоззрения.
Затем уже я подружилась с Алексеем Юрьевичем Германом — сразу, как только пришла работать на «Ленфильм». И вообще, со старыми ленфильмовцами: редакторами, режиссерами, сценаристами этой прекрасной и любимой студии, на которой я работаю до сих пор.
У людей на «Ленфильме» была определенная осанка, они определенным образом носили даже самую скромную одежду, по-особенному разговаривали. Сложно объяснить эту тонкую грань между строгостью и скромной элегантностью.
Там существовали неписаные законы, которые, когда ты их принимаешь, облегчают твою жизнь и делают ее даже комфортной. Ты попадаешь в такую среду, где нет интриг и зависти или их так мало, что ты этого не замечаешь. Мне никогда не было так комфортно, как на «Ленфильме» в те годы, — думаю, это было одно из самых главных везений моей жизни.

Сейчас я стала изучать блокадную хронику, и у меня стали появляться какие-то невероятные видения, когда я иду по городу. Мне как будто мерещится, как это всё было, — особенно в убитых дворах-колодцах. Вот их я очень не люблю. Когда-то в молодости я находила в них прелесть, но сейчас — ни малейшей.

(фото отсюда)
В Петербурге больше всего угнетают две вещи. Во-первых, это то, что происходит здесь начиная с октября и по конец апреля. Климат. Это небо без солнца и короткий день.
А второе — и самое страшное — это то, что город умирает на наших глазах. Строятся новые дома в старом городе, как какие-то заплаты из дорогих и безвкусных материалов на родной и умирающей плоти. Смотреть на это очень тяжело. Ужасно смотрятся все бутики, рекламы, бренды на улицах — наклейки, оскорбительные и бесцеремонные, на моем прекрасном и любимом городе. Такое ощущение, что город плачет от того, что никто его не утешает, не холит, не лелеет, не пытается что-то исправить.

Tuesday, 10 January 2017

Голливуд, иностранцы и пресса/ Meryl Streep's Golden Globes speech

В Голливуде 8 января 2017 года в 74-й раз вручили премию «Золотой глобус». С самой эмоциональной и сильной речью на церемонии выступила Мэрил Стрип, получившая почетный «Золотой глобус» Сесиля Б. Де Милля за вклад в киноискусство.

Мэрил Стрип: Спасибо, Голливудская ассоциация иностранной прессы. Продолжу слова Хью Лори: вы и все мы в этом зале принадлежим к самой поносимой части американского общества.
Только подумайте: Голливуд, иностранцы и пресса.
Но кто мы такие и что такое Голливуд? Это просто кучка людей со всех концов света.
Я родилась и училась в Нью-Джерси. Виола [Дэвис] родилась в хижине земледельца в Южной Каролине, выросла в Централ-Фоллс в Род-Айленде; Сара Полсон родилась во Флориде, в Бруклине ее воспитывала мать-одиночка. Сара Джессика Паркер — одна из семерых или восьмерых детей в семье из Огайо. Эми Адамс родилась в Италии, в Виченце. Натали Портман родилась в Иерусалиме. Где наши свидетельства о рождении? А вот прекрасная Рут Негга, она родилась в Аддис-Абебе, Эфиопия, но выросла в Лондоне… Нет, в Ирландии, кажется, и она номинирована за роль девочки из небольшого городка в Вирджинии.

Райан Гослинг — канадец, как почти все самые милые люди на свете, а Дев Пател родился в Кении, вырос в Лондоне, а здесь оказался из-за роли индийца из Тасмании. Голливуд наполнен чужаками и иностранцами. И если мы всех их выкинем из страны, останется только смотреть американский футбол и смешанные боевые искусства, которые вовсе не искусство.

Мне дали три секунды на речь, так что вот: единственная работа актера — это вживаться в образы людей, непохожих на нас, и дать нам почувствовать, каково это. В этом году было множество именно таких ролей, захватывающих и вызывающих сочувствие. Но было одно выступление, которое поразило меня и проникло в самое сердце. Не потому, что оно было хорошим, — ничего хорошего там не было. Но оно было эффективным и сделало свое дело. Зрители смеялись и зубоскалили. Это был тот момент, когда человек, претендующий на самый уважаемый пост в нашей стране, передразнивал журналиста с инвалидностью — то есть того, кого он превосходил по должности, силе и возможности ответить. Это разбило мне сердце, и я до сих пор не могу выкинуть случившееся из головы, потому что произошло это не в кино. А в жизни.

Инстинктивное желание унизить, когда его транслирует кто-то могущественный, проникает в жизнь каждого человека — получается, что и другим людям тоже можно так себя вести. Неуважение порождает неуважение, насилие приводит к новому насилию. Когда кто-то могущественный опускается до травли, проигрываем мы все. Ладно, двигаемся дальше.

Эти размышления приводят меня к прессе. Бескомпромиссная пресса должна призывать власть к ответу и вызвать ее на ковер за каждое бесчинство. Именно поэтому отцы-основатели и заложили свободу прессы в основу конституции. Я всего лишь прошу известную своим могуществом Голливудскую ассоциацию иностранной прессы и каждого из нас в нашем обществе присоединиться ко мне и поддержать Комитет по защите журналистов. Нам необходимо, чтобы он продолжал работу, а комитету нужны мы, чтобы защитить правду.

Отрывки; источник

Давние интервью Мэрил Стрип - в этом блоге по тэгу.

Thursday, 24 November 2016

Добрые люди обречены на гибель/ Burkov about Shukshin

Отрывки из книги Г.И. Бурков «Хроника сердца»
Окончание; см. начало записок: часть 1, часть 2

Василий Макарович Шукшин. Живой Шукшин

Он очень переживал, болезненно переживал ярлык «деревенщика». Страшно возмущался, когда его так называли. «Будто загнали в загон, мол, не высовывайся. В деревне 80% населения раньше жило, ну сейчас поменьше, а все 100% – оттуда, так ведь это все не деревня, а народ. Какие же мы деревенщики, мы – народные писатели», – переживал Шукшин.

«Калина красная» – сначала повесть, а потом и фильм стали тем событием в духовной жизни народа, которое вдруг заставляет оглянуться и многое пересмотреть заново.

Как-то Шукшин спросил меня: «А ты знал, что будешь знаменитым?» – «Нет». – «А я знал…» Вот эта черта его характера – он точно представлял, кем хочет быть, что сделать, – оставляла впечатление о нем как о человеке очень цельном, сильном. Как ни громко это звучит, но, по моему твердому убеждению, Шукшин был рожден духовником. Быть может, оттого так полемично его творчество, так пронизано полемикой потаенной, пересматривающей все обыденное, привычное. Он перемалывал то представление о жизни, которое существовало у многих.
«В каждом человеке, свалившем камни в Енисей, я вижу героя. А вы его отрицаете! – писал Шукшин в ответ на статью "Бой за доброту". – … Вы требуете каких-то сногсшибательных подвигов (они – каждый день, но не в атаке: атак нет)».

Сколь одержим был Шукшин в творчестве, столь же неправдоподобно беззащитен в жизни – перед ней робел, стеснялся. Но когда режиссировал, то это святое было – здесь его поле деятельности, тут он законодатель. При всей его мягкости – был вежлив с актерами, со всей съемочной группой – Шукшин становился непреклонен в творчестве. Требовал знать текст буква в букву. Для него было важно и нужно снять точно. Даже если ошибался в выборе актера, особенно в начале работы, старался как-то незаметно отвести беду так, чтобы без ущерба делу и самому актеру, и все же не допустить чуждого вторжения. Прикрывал актера, отводил на второй план, гасил его. Уважал чужой труд, чужое творчество. Шукшин когда снимал, то шел от актера.
В первой нашей совместной работе, в фильме «Печки-лавочки», мой герой был поначалу, в сценарии, таким приблатненным «жориком» – не очень-то интересным. Попробовали сделать по-другому – вроде получилось. Василий Макарович изменил сценарий. Для меня это этапная роль. А другой раз, снимаясь в одном фильме, я репетировал сцену и вдруг заплакал. Шукшин увидел, потом и говорит: «Ты это особо не расходуй. Ну чего там… Ты побереги, на будущее пригодится». Но в этом он увидел не просто способность поплакать, а неограниченность эмоций. Отложилось это, начинает беречь, пестовать, и вот уже целый вечер мы говорим про Матвея Иванова, о том, как его подвести к этому…

Больная собака вихляется по нашему району, ищет спасения у людей, бежит то за одним, то за другим, будто пробуя всех на доброту. Должно быть, этот щен переболел чумкой, его заносит, он лишен координации, падает, ноги подкашиваются, но щен как бы не замечает за собой, что вихляется и болен. Тянется к людям. На морде покорность брошенной, но не обиженной этим собаки. Но не об этом. Добрые люди обречены на гибель. Через страдания за всех и все. Это, пожалуй, один из самых больших секретов добрых, обреченных людей. Шукшин, например. Это к моим размышлениям о том, что есть люди, которым стыдно жить, что такие люди затрачивают гигантские усилия, чтобы преодолеть свой вселенский стыд.

Болит сердце. И ничего-то поделать с собой не могу. Когда приходит беда, становится ясно, что нет душевного выхода. Наш лживый советский оптимизм не больше, чем духовная демагогия. С высоты истинного горя, постигшего твою душу, все видится нечистоплотным бодрячеством, цель которого не в исцелении чужой души, а в утолении собственного ненасытного любопытства. Но презирать людей за это не стоит. Они хотят соучаствовать в твоем горе, т.к. нет иной духовной пищи. А своего горя – когда еще дождешься. Какая-то пустыня.

Как-то Шукшин сказал, что государство наше, если судить по газетным заголовкам, легко можно представить в образе огромного и злобного мужика. Все должны ему и все соревнуются в насыщении его. Я бы добавил: тупого мужика, который, чтоб скрыть свою тупость, прикидывается глухим и слепым. Пока хором не закричат, что, к примеру, Земля русская облысеет скоро и погибнет, он ничего не видит и не слышит. Даже торопится в своих браконьерских делах. Потом вдруг заявит: я вот думаю, природу и культуру надо охранять. Все должны удивиться от «неожиданности», «онеметь от недогадливости», а потом разразиться бурными аплодисментами. «Ну и прозорлив!» И не дай Бог кому-то напомнить, что об этом говорили еще в 16-м веке.

За несколько часов до смерти В.М. Шукшин таинственно-торжественно сказал мне: «Кажется, я вышел на героя нашего времени». – «Кто он?» – спросил я. «Демагог» – как пригвоздил Шукшин. Было это вечером 1 октября 1974 г.

Однажды я рассказал В.М., как в детстве я чуть не умер.
В 1939 г. отец, мама и я, счастливая семья, сплавали на пароходе «Вяч. Молотов» из Перми в Астрахань и обратно. Плаванье было сказочное для меня. Но на обратном пути я заболел брюшным тифом, и меня еле довезли. Положили в детскую больницу, которая располагалась в старинном купеческом особняке. Мать дневала и ночевала около больницы. У меня началось заражение крови, начали меня резать, оперировать без наркоза, боялись за сердце, что ли. Сделали шесть операций. Готовились к седьмой. Лежал я уже в палате смертников, тяжелых. На операции возили в дореволюционной коляске, на лошади, и вот мать моя подкупила сестру (та курила, и мать моя принесла ей несколько пачек папирос) и вместо нее повезла меня на операцию. Внесла.
Хирург пошутил: «Надо же, живой! Когда ж он помрет-то?» Вот тут-то моя мать и взялась за него. Меня под расписку отдали матери, она меня выходила травами и любовью. Хирург при встречах низко раскланивался с матерью.
Рассказывал я смешно, весело. Но В.М. слушал страдальчески, глаза увлажнились. – Знаешь, почему мы с тобой талантливы? Мы дети любви.

Если говорить о кино, то и здесь было много интересных ролей. Оттого, что они были сделаны с Шукшиным, они нравились еще больше. Вот, скажем, «Печки-лавочки» – это была работа-праздник с Шукшиным.

Или вот еще одно великое открытие Шукшина, когда он взял в «Калину» эту старушку-мать. Несчастная, никому не известная женщина. [В роли матери Егора снялась Ефимия/Офимия Быстрова, 1893-1976 - Е.К.].

Я очень люблю таких людей. Они ничего не подозревают про себя. Так незлобиво, терпеливо, что ли, рассказывает про пенсию, про злой и про добрый сельсовет, про сынов, что не вернулись с войны, про третьего сына, которого она ждет неизвестно откуда. И живут на лице глаза. Ни одна профессиональная актриса так не сыграла бы этой сцены.

Шукшин был изнутри глубинно образованным человеком, по-настоящему знал литературу, историю. Но знание его было «с секретом» – не на поверхности. Никогда не употреблял модной искусствоведческой терминологии – стеснялся слов и всегда находил простой эквивалент. Он говорил иначе: совестливый человек. «Чувствую, что к моим словам привыкли – не задевают за живое. Слова нужно разогревать». Позднее вычитал в его публицистике: «Писать надо так, чтобы слова рвались, как патроны в костре!» Такими разогретыми, разрывными словами написана «Кляуза».

Как-то выдалось несколько свободных дней, и мы отправились в Москву. Обратно договорились возвращаться вместе. Условились встретиться у магазина «Журналист», что на проспекте Мира. В назначенный час прихожу – он уже на месте. Стоит возле машины, курит и плачет.
«Ты чего, – спрашиваю, – стряслось что?» – «Да так, девок жалко, боюсь за них». – «А что с ними случится?» – «Не знаю. Пришли вот провожать. Стоят как два штыка, уходить не хотят. Попрощались уже, я их гоню, а они стоят, не уходят». По его лицу текли слезы. Будто знал, что в последний раз видит дочерей Машу и Ольгу. Все чаще жаловался на ноги. Я видел, как ему трудно ходить, как тяжко дается даже небольшое расстояние – от пристани на Дону до площадки. В последний вечер выглядел усталым, вялым, все не хотел уходить из моей каюты – жаждал выговориться. Вдруг замолкал надолго.

Я – человек, и меня можно убить словом. И каждого живого человека можно. Я это знаю точно.

Большинство как таковое никогда не было правым, толпа и есть толпа. И куда более страшно, что плохие люди, уничтожив хороших, дали потомство. Ген хамства вездесущ.

Мое первое требование к роли – это чтобы она была живая. Или чтобы давала возможность сделать ее живой. Я очень сержусь и очень бываю недоволен, когда критик может меня поймать, так сказать, своими критическими пальчиками за хвост. И все про меня объяснить. Препарировать.

Глупый человек оскорбил другого глупого человека – человек человеку друг, товарищ и брат. Такая жизнь. А иногда пруха: попал в доброго, и тот умер. Это уже Дарвин, естественный отбор, развитой социализм. Плохо мне. Аннушка пролила масло. Ирония помогла мне во многом. Я очень рано решил не делать жизнь с Павки Корчагина или Феликса Дзержинского.

Когда же лопнет та тонкая нить, которая связывает еще Человека с Природой? К этому идет. А может, за «катастрофой» последует неведомое мне, старому, недоступное для меня Возрождение, и человек перейдет на «ты» со Вселенной. А оборачиваться человек никогда не будет. Ему некогда будет. Просто исчезнет необходимость в прошлом у человека, порвавшего с природой.

Я всю жизнь скрывал, что я «маменькин сынок». Мне было стыдно сознаться в этом. Ведь я страдал из-за всяких пустяков. Например, из-за попавшей под трамвай собаки или раздавленного машиной голубя. До сих пор помню уроки матери: я рыдаю над судьбой Муму, а счастливая от моих слез мать «добивает» меня, читает дальше. Или жестокая сказка матери, сочиненная специально для меня, когда я украл деньги. Но однажды Шукшин сознался мне, что он тоже «маменькин сынок». Что же это такое? В ребенка каким-то только матери известным способом поселяются страдание и мечта.

Какая-то закономерность существует в судьбах людей. После гибели Урбанского меня посетила эта мысль в формах неуловимого предчувствия. Я назвал это нечто готовностью к смерти. Что же это такое? Сейчас, когда меня охватывает безысходная тоска, когда я целыми днями маюсь, не могу заняться хотя бы чем-нибудь, я чувствую – от полной бессмысленности существования, – что теряю всякие надежды на будущее. Казалось бы, сейчас, в момент благоприятный для меня, на пороге больших свершений, не должно быть места пессимизму, упадку. Но нет, именно сейчас!

В такие моменты теряешь естественный страх перед смертью и живешь фатально. Надо бороться с этой пассивной завороженностью.

Сюжеты. Над гнездом кукушки

Вчера меня посмотрел сам М.! Я, кажется, произвел на него (как больной) впечатление неважное. «Нестабильное состояние», «избегать нагрузок», «почему глаза грустные, уставшие?», «никаких домашних вкусностей», «от всего отвлечься, читать Чехова, Зощенко»… И т.д. Короче, меня снова лечить начали. Но ведь и сам М. произвел на меня впечатление неважное. «Ну и нудный ты, Дормидонт!» Чехов и Зощенко – авторы не комические и не для того, чтобы отвлечься и развеселить глаза…

В нашей советской медицине заложена изначально жестокость к человеку. «Все для народа», «поголовная профилактика», «поголовная диспансеризация» и т.д. Гигантомания оборачивается стадностью, высокомерием, цинизмом.

Какой-то странный сговор существует между живыми и мертвыми. Пожалуй, это самая печальная замкнутость: мертвые сдаются на милость живым, на милость победителя. Но победители вскоре тоже уходят. Уходят побежденными.

Я артист. Я сжег себя. Почему об этом никто не должен знать? Я сжег себя – по призванию – ради людей. Чувства покрылись мхом. Крепким. Сквозь него нельзя пробиться.
Может один артист. Он живой. Но он – смертник. Пожалейте его. Поймите его. Он идет на смерть ради вас, ради всех. Все научились говорить святые слова легко. Артист не защищен. Он верит, что ему верят. Он любит.
Есть притворяющиеся. Их много. Очень. Но артист жив. Пока. Поберегите его. С ним уйдет жизнь. Из вас!

Иду дворами к себе. Старый деревянный дом в два этажа с большим крыльцом. Рядом школа-восьмилетка. Ребята играют в футбол, тепло. Хотя немного и ветрено. У деревянного дома стоит старуха в зимнем пальто и теплом платке. На ногах валенки с калошами, смотрит на бегающих по «футбольному полю» ребят. Стоит и смотрит легко и свободно, в один момент проникаюсь пониманием чего-то простого. Раньше бы прошел мимо и ничего не понял. А сейчас могу рассказать о том, как я увидел себя и радостных мальчишек-щенят глазами больной старухи, которой, может быть, завтра уже не будет.

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Wednesday, 23 November 2016

Артист - бескорыстный доброволец праздника души/ Georgi Burkov, from diaries - part 2

Продолжение; см. начало записок Г.И.Буркова

1977
Сейчас дух зла называют демагогией. Демагогия действует на массы парализующе. Это болезнь, массовый недуг. Нашу родную демагогию недооценивать преступно. Она сильна и обворожительна.

1978
Меня бесит, что народу подсовывают истории вроде истории янтарной комнаты или библиотеки Ивана Грозного. А в это же время архив Цветаевой лежит в гараже Н., который ждет, что к нему придет какой-то случайный и очень дальний родственник Цветаевой и заберет эти сокровища, чтобы сдать их в госархив. Спрячет от людей. В самом главном деле все стало случайным и близким к гибели.

Болезненное расставание с христианством и погружение в духовный сон под монотонную и однообразную музыку Демагогии. И не имеет уже никакого значения, что делает и как живет народ: носит ли на руках обыкновенное ничтожество, поет ли этому ничтожеству гимны, строит ли индустриальную махину, поднимает ли целину, истребляет ли бесцельно и бессмысленно своих соседей, просто спивается ли… Все это не имеет значения. Страшный сон духа. Массовая летаргия, «жизнь – есть сон». Сон русской нации – не смерть! И не всепрощение. Даже не смерть памяти. Нельзя жить тем, чем сейчас будто бы живет русский человек. Но нельзя жить и для того, чтобы активно и безжалостно бороться с тем, что есть сейчас. Единственный выход в наше время – сон. Вот когда начнет рождаться новая духовная культура, новая «религия», тогда медленно будет выходить и подыматься из глубокого сна русская нация. Не для того нация проснется, чтобы мстить (За что мстить? За сон? Кому мстить?), а для того, чтобы жить в заново обретенном единстве. А сон сам по себе спадет, как пелена с глаз, и – забудется.

Мы уже привыкли наблюдать, как талантливые и популярные актеры разрываются между театром и кино, испытывают тяжелые нагрузки, ибо требования и театра, и кино очень жесткие. Как правило, актеры не выдерживают перегрузок и отказываются от театра и становятся «свободными художниками». В конечном счете страдает зритель. Да и актеры. Покидают они театр, как правило, в расцвете сил, как раз к этому моменту готовые к своим главным открытиям и свершениям. И на сцене, и на экране. Давно уже замечено, что без системной работы над ролью, какую дает театр, без работы на живой публике актер быстро теряет форму, начинает повторяться, а иногда и просто «выпадает» в типажность. Мы только можем догадываться о внутренних драмах, а иногда и трагедиях, происходящих с известными, любимыми народом актерами. И только когда приходит твой черед мучиться и решать свою судьбу в одиночку, вдруг начинаешь понимать, что в сущности до нас никому нет дела. Проблема «блуждающих звезд» давно стала общей. Зрители спрашивают: почему давно не видно Х-а, что делает сейчас У, куда девался ЗЭТ, не помер ли он?

1982
Смерть Брежнева. Началось.

У нас на набережной совсем не чувствуется, что страну потрясло великое горе. Идут с сумками озабоченные хозяйки. Гуляют с собаками, шныряют по магазинам. Простые будни. Идет навстречу работяга в грязной телогрейке, несет под мышкой несколько траурных флагов.

С «ужасом» думаю о переменах курса. Вдруг я выпаду из новой системы. И будут говорить обо мне, как о Петрове-Водкине или о Бурлаке (Андреев), в прошедшем времени. Смешно. Я-то все знаю. Святого нет. Ни в чем. Лишь бы выжить. Остальное (я в том числе) мешает. Страшно подумать, что будет. Одни подонки на самом верху.

...дегероизации жизни. Положительны не отдельные люди, а сама жизнь, а значит, Человек. Противопоставление героев и простых людей фальшиво. Герои мечтают о неосуществимой жизни, а люди живут, просто живут.

Меня многие родственники и знакомые, да незнакомые тоже, обвиняют в том, что я никому не отвечаю на письма, на поздравления, на телефонные звонки и т. д. Обвиняют в эгоизме, в черствости, в зазнайстве, в высокомерии и черт знает еще в чем. Можно отговориться нехваткой времени, что я и делаю иной раз, можно сослаться на наш быстрый век, дескать, эпистолярный жанр отмирает почти так же быстро, как, скажем, рвутся родственные связи. Да мало ли отговорок, тем более что в Демагогии мы все изрядно поднаторели. Но я буду неискренен в своих отговорках. Потребность писать у меня великая. Некому. И не о чем. Я был удивлен, друг, когда увидел на твоей могиле много писем и открыток. Удивлен и потрясен.

Соцреализм – рыцарские романы. Но только неправды еще больше.

Послали дурака за справкой (или еще за чем-то), а он пропал. Ждали, ждали его, пошли искать. А их, дураков, много! И все со справками. И все при деле и все командуют.

1983
Большевики давно уже не верят в правильность того, что и как ими делается. Ярость, с какой преследуются, изолируются, изгоняются и убиваются сомневающиеся, лишь подтверждает догадку. Идет борьба за хорошую жизнь за счет других. Вот и все.

Меня последнее время не перестает удивлять одна простая истина: все, что мы сегодня имеем и чем возмущаемся и от чего хотим избавиться, как от кошмара, все это было обещано нам утопистами, социалистами и коммунистами. И ничего другого нам не обещали. Они честны перед нами. Кто виноват? Сколько масштабных кампаний и чисток прошло у нас в стране за какие-то 60 лет? На разных уровнях, во всех слоях общества! Истреблен и истребляется цвет народа. Военной терминологией пропитана вся жизнь: на научном фронте, на литературном фронте и т. д. Мгновенная картинка.

Меня выбрали в правление общества СССР – Колумбия. Почему? Кого я представляю в этом обществе? Кого представляют другие? Кого представляет само общество? И зачем оно вообще? Кому польза от этого фиктивного общества? Почему на него тратят деньги? Зачем отрывают от серьезных дел взрослых людей и превращают их в смехотворные декоративные фигуры?
Много еще вопросов! Вообще-то я не дурак и хорошо понимаю, что это общество – одно из средств проникновения в другие страны и наведения нужных «нам» мостов. Общество дружбы – удобное и хорошо отработанное орудие идеологической экспансии, великолепная крыша для диверсий. Не зря же этим занимается военная (так я думаю, догадываюсь) разведка. Им и зарплата идет. Нас же, марионеток, могут за шмотками свозить, ну и мир показать любознательным, непьющим.

1984
Мы живем отчаянно лживо, сознательно лживо. Живем как будто для того лишь, чтоб в конце, перед последним вздохом, страстно и сладостно отказаться от своей лживой и грязной жизни. Или мы ведем себя как Нобель. Всю жизнь изобретаем динамит (орудие разрушения), зарабатываем на нем бешеные деньги, а после смерти завещаем премии для поощрения людей, которые будут бороться против разрушения. Типичная черта русского интеллигента: иметь в глубокой заначке на самый крайний случай либо самоубийство, либо разоблачительную книгу о нашей преступной жизни.

Революция – это война варваров против других варваров.

1985
Артист – это прежде всего бескорыстный доброволец праздника души.

Когда начинается в Человеке искусство? Тогда ли, когда я увидел лошадь со сломанной ногой? Или когда я впервые узнал о смерти и вдруг меня пронзила мысль, что мои родители умрут? Или когда молоденький солдатик бросил тетрадку и весело крикнул: «Смотри, учись хорошо!»? Или когда я впервые пошел в школу?

Люди отпускают усы, бороды, носят самые разнообразные платья, очки, трости и т.д. Мода, скажут. Нет, театр! Вся наша жизнь пропитана театром.
Не люблю играть людей исключительных. Меня привлекает человек, который внешне мало приметен. Непоказной, скромный, но с ярким внутренним миром, несущий в себе неповторимость, индивидуальность характера.

Характер – это явление. Нечастый гость на нашей Земле. Точно так же, как талант или любовь. Стандартизация настигла и редчайшие явления. «Делай вместе с нами, делай, как мы, делай лучше нас». Что-то вроде этого.

...делая добро, будь готов к смерти.

Основная масса театральных деятелей напоминает стаю рыб, которые в секунду съедают живого быка, оставляя только мычащий скелет. Удивительно быстро молодыми людьми усваивается спекулятивный характер современного театрального режиссера. Вовсе не обязательно мучительное самостроительство. Личность художника, его талант не представляют в наши дни никакой ценности. Более того, талант обременителен. Умение слепить спектакль из дорожных знаков, т.е. на языке социалистической фени, вот что сейчас ценится. Это умение даже не предполагает каких-то личных качеств художника. Ловкость рук, и никакого мошенства. Художественная идея? Идеи летают в воздухе. Умей слушать, вернее подслушивать, и будет у тебя полная пазуха идей. Воровство идей, как и воровство книг, не позорно, а модно.

Женщины-актрисы вообще понаглее в этом деле. И вот льют пьяные слезы над своей «творческой темой», до того им, сегодняшним, жалко себя за эти самые «темы». Мужики, те поироничнее, похитрее. Сам утонет в собственной иронии, но и остальных утопит. Циник, пошляк, деляга! А вот поди же ты, ироничен – и все. И не подкопаешься. Вся жизнь из одних неудач. Но до конца дней своих будет отстаивать свою «ироническую тему» или «право на импровизацию».

Странная сейчас ситуация в искусстве. Деньги, звания, ордена и Новодевичье все в тех же руках, что и прежде.

«Изобретена» новая форма эксплуатации: взывая к твоей национальной гордости, тебя же и обирают. То же самое наблюдается и в театре: актеров замучили производственной необходимостью. Во всех театрах, где мне приходилось работать, постоянно создаются экстремальные ситуации с обязательной отменой выходных и с ночными репетициями и т.п., постоянно выискивают мнимых врагов, которые замышляют подорвать авторитет родного театра. А цель одна: отвлечь внимание от действительных проблем, от творческого бесплодия руководителей, от отсутствия идей, от нудного, однообразного процесса репетиций, от отсутствия праздника в театре. И заранее поливаются грязью критики, которые могут обругать спектакль.

Если врач проводит эксперимент на себе, это геройство. Для актера – это профессия. Легенда и жизнь, притча и жизнь, искусство и жизнь. Как пронзить чужого человека своим страданием, своим горем, своим страхом?

1986
Готовность к смерти (не только человека, но и нации) – это не умирание, не постепенное, поэтапное отмирание клеток, а миг прозрения и духовного очищения от суетной борьбы неизвестно за что.

Иди по жизни смело, но осторожно. Не зачерпни грязи.

Прошу мою жизнь считать недействительной.

1987
Добрый ли я? Многие скажут, что да, добрый. Причем очень многие. И знающие меня близко, и знающие меня по картинам. Тем более что мнение это авторитетно закреплено за мной самим Шукшиным. Все равно что звание получил, все равно что это возведено в степень закона. А все же должен сознаться, что это не так. Может быть, не совсем так. Не знаю еще. Просто мне стыдно. За что? За кого? А ни за что, ни за кого. Или за всех, за всех. Вот что роднит меня с большинством, вот что делает меня народным. Беспричинный и беспредметный стыд. Добро предполагает положительность, нечто достойное. Добро – это талант, как говорится. А беспричинный стыд необъясним и непонятен. Именно стыд. Именно стыд заставляет меня быть постоянно веселым, заставляет развлекать и веселить всех. Я не даю людям слова сказать, не разрешаю если уж правду, – врать. Жизнь наша, видимо, безнадежно лжива. Вообще жизнь. А уж наша, социалистическая, нестерпимо. Стыд заставил меня и на сцену пойти. И талантлив я от стыда, а не от ума. И большинству стыдно жить. Вот меня и любят за то, что мне, как большинству, стыдно жить. Возможно, я ошибаюсь на счет большинства? Не думаю. Ведь я же вру от стыда! И большинство врет от стыда. А может быть, от страха? Так ведь за собственный страх тоже стыдно!

Мы довели народ до того, что матери бросают своих детей, а общество не находит в себе сил покрыть эту беду любовью. Мы до предела истощили национальные силы любви. Сирот стало больше, чем в войну. А приказами любить чужих детей не заставишь. Чужими стали собственные дети. Мы дали немыслимое потомство дебилов. Мы истощили гигантские запасы добра, любви, ума и таланта, доставшиеся нам от предков.

С пионерских лет мы знаем, что никогда, нигде, ни перед кем, ни при каких обстоятельствах нельзя признаваться в своих ошибках. Ибо тебя тут же сметут и затопчут, занесут это в учетную карточку и будут преследовать за эту ошибку до гроба. Так вот и выковываются идейные номенклатурные бойцы: лучше сойти за тупого, чем за совестливого.

Надо отчетливо знать: кто ты по своему существу? Философ, журналист, юморист? Комик, трагик, резонер? Это не амплуа, это – суть. Просто у меня сейчас нет других слов, вот я и воспользовался истертыми.

Причин, толкающих человека в актерство, на сцену, несчетное множество. Порой причины, побудившие двух людей пойти на сцену, могут быть взаимоисключающими. Например, доброта и тщеславие. Но результат общий: оба стали хорошими актерами.

Воспоминание всегда лучше жизни.

Я знаю, что лучший режиссер в стране – А. Васильев, но работать с ним не буду. Ничего трагичного в этом нет. Разные установки на жизнь. Но я лично заинтересован, чтоб у Васильева был театр.

1988
Отец мой, когда мы с матерью уговорили его позвонить Устинову насчет постоянной прописки в Москве, взял трубку и… покрылся в секунду потом. Я вырвал у него трубку: операция отменилась навсегда. Разгадывая отца, начинаешь догадываться о себе. Не могу похвастаться своей непоколебимой натурой. Всякое бывало. Но каждый раз, когда мне выпадает «удача» от популярности или приходится эксплуатировать народные симпатии, красный сигнал тревоги в душе долго после этого не дает спокойно уснуть и как ножом вдруг уколет стыдное воспоминание. А вот сейчас я хочу сказать об очень стыдном, о том, что я скрываю, но оно, это «стыдное», не ранит меня, а веселит, лечит. Вот я сейчас лежу в больнице. Меня узнали, ко мне хорошо относятся. Надо сказать, что здесь ко всем хорошо относятся, но здесь простые. Вот они удивлены и счастливы, что я с ними, что я не в цековской больнице, а вместе с народом, с ними. Они рады, что не обманулись во мне. Правда, их, простых, всего здесь двое: рабочий да милиционер. Таких простых вообще мало осталось. Но это уже отдельный разговор. Борьба с алкоголизмом.

Иногда меня посещает беспричинный страх. Я думаю – а что, если я внезапно умру и не успею сделать запись о самом главном?! У меня нет уверенности, что после моей смерти записи попадут в чистые и бескорыстные руки. И все-таки я не снимаю с себя обязанности записать свои чувства, с которыми теперь уж не расстаюсь никогда. Они устойчиво поселились во мне, стали частью моего организма. Я очень люблю свою мать и своего отца. Вот и все, и казалось бы, дальше говорить об этом не надо. Если бы именно сейчас, в зрелом возрасте, я не догадался, что любовь моя (буду обозначать мое чувство этим словом «любовь», т. к. другого не знаю) вернее, обоюдная любовь-связь – явление исключительное и редкое. Оно случилось с нами. Могло случиться с другими. Да и случилось, наверное. Но уверен твердо – нас, людей связанных такой любовью, мало на земле.

Запомнился мне один случай. Снимался я в короткометражном фильме режиссера Андрея Смирнова «Ангел». Действие происходило во время гражданской войны. И был в нем такой эпизод: крушение поезда. Массовка для него требовалась огромная, человек 400, полный поезд. Костюмерная бедная, такого количества костюмов в ней, по-моему, отродясь не было. Вот и объявили людям, чтобы оделись они самостоятельно в стиле 20-х годов. Оделись, разумеется, кто во что горазд. Вдруг подходит ко мне человек, который так в память мне на всю жизнь и врезался: в старой шинели, под ней майка, в каких-то комнатных брюках, на ногах – парусиновые ботинки, а на голове – соломенная шляпа. И с детским гробиком на плече… Была в нем какая-то особенная приметность: седой такой мальчишка. Подошел и просит меня поговорить с оператором и режиссером, чтобы его крупно сняли. Зачем? – спрашиваю. Для внуков, говорит. Будут они когда-нибудь фильм этот смотреть, а там их дед, живой. Но говорить об этом и не понадобилось. Его и без меня заметили – очень уж живописен. Стали снимать: идут люди с поезда друг за другом, цепочкой, подходит он к камере и вдруг прямо в нее смотрит. «Стоп! – закричали. – Не смотреть в камеру!» Если вспомнить документальные фильмы, хронику – там все смотрят в камеру, и это не раздражает. Они смотрят в нас. Жадно смотрят… И не думают о том, что нарушают важный принцип кино, запрещающий смотреть в камеру. Лучшие из этих фильмов смотрят нам, потомкам, в душу, волнуя нас.

Возникла странная общность в нашей стране. В обстановке спокойной, ничего не предвещающей, тебя уважают, считают чуть ли не гением. А попади на собрание, где расправляются с кем-нибудь, или в очередь за дефицитом (распределение иностранного барахла в МХАТе – никогда не забуду, коммунисты – вперед!) или в водоворот квартирных страстей. Тебя в упор никто не узнает. Наоборот, твоя популярность рассматривается как отягощающее вину обстоятельство. И это когда ты не за себя хлопочешь!

1989
Идеология разрушает ноосферу.

Не сразу мы узнали и о «смершах». Конечно, никто не найдет ни одного приказа о том, чтоб стреляли в спину. Однако стреляли. Детдомовец Матросов бросился на амбразуру. Зоя Космодемьянская, дочь врага народа, приняла мученическую смерть. Никто не узнает истинных причин, истинных подробностей. Однако есть масса документов типа «прошу считать меня коммунистом». Бюрократизм в нашей армии, дедовщина (уголовщина), выросшая на партийной уголовщине и на неспособности контролировать армию, шкурничество и равнодушие, спекуляция и контрабанда… Все это пришло на смену террору сверху и рабству, сталинщине. Зона. СССР – это огромная зона. С посылками, свиданиями, родственными вызовами и выездами.

Большевикам нужна атомная бомба для того, чтобы удержаться у власти, т. е. против своего же народа. Пройдет немного времени, и они начнут шантажировать весь мир, чтобы весь мир умолял нас, народ, не делать революции и терпеть этих упырей и содержать их. Так вот я готовился к обращению к народу по поводу восстановления храма Христа Спасителя. Через «Взгляд». Переговоры с А. Пономаревым затянулись, зашли в тупик. Я для них пока не фигура.

Легкость, с которой мы входим в чужие страны (или вводим туда оружие) – Чехословакия, Венгрия, Польша, ГДР, Афганистан, Куба, Никарагуа, Китай, Вьетнам и мн. др., – говорит о том, что Запад вооружился не зря. Мы – профессиональные агрессоры. И не отказались до сих пор от идеи Мирового господства, скромно называя эту идею «Мировой революцией». Недоразвитые и бездарные людишки продолжают терроризировать и обирать огромную страну. И плодят, твари, подобных себе. Это катастрофа. Потом будут клянчить подаяние. Опять корми! Победа в Великой Отечественной окончательно развалила русских. И, естественно, позволила большевикам держаться до сих пор. Ведь Победа дала право думать, что путь правильный: лагеря, соц. реализм и пр. И безкультурье. Падение в будку. Мы выбрали «родное» рабство, рассчитывая на то, что у коммунистов оттает сердце. Дураки! Мы ввергли себя в большую глупость и униженность. Дело еще вот в чем: война не дает повод для геройства ни с той, ни с другой стороны. Война – это грязь и убийство на самом дне сознания. Геройство создают идеологические подонки. Выбор между двумя фашизмами. Что может быть мучительней?! Но я никогда не скажу, что выбор был сделан правильный. Раб на выбор не способен. Такова судьба. Раба.

Наконец, понял, что усилия, которые я трачу, чтоб 60-летие В. М. Шукшина прошло как память об исстрадавшемся Человеке, напрасны. Придет время, и Васю помянут те, кто его унижал и убивал, как своего соучастника строительства коммунизма. Ведь он был коммунист? А иначе не подпустим к кино, к литературе. Его принудили.

И пусть каждый (даже если она или он сейчас в тюрьме и сидят за тяжкое преступление) вспомнит свой первый (ведь был! был!!) добрый поступок, от которого ему стало хорошо (значит, осознанный).

1990
Шукшин оказал на меня огромное духовное влияние. Общение, дружба с ним стали для меня переломным моментом в жизни. Он заставлял серьезней и ответственней относиться к тому, чем занимаешься, торопил жить, заразил ощущением, что нет времени ждать, отсиживаться.

см. окончание записок: Бурков о Шукшине

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...