Sunday, 19 November 2017

Давай вернемся в наш черепичный городок. «Не горюй!» (1969)/ Georgiy Daneliya - Don't Grieve!



Вахтанг (Буба) Кикабидзе:

Вдумайтесь в сюжет фильма «Не горюй!» — казалось бы, банальная история! Доведись мне самому поставить этот фильм, я бы, пожалуй, сделал другого Бенжамена. И дело совсем не в том, что я не согласен с той трактовкой, которую получил этот образ у Данелия. Но мне кажется, что как художник я не смог бы остаться до конца таким же честным и бескомпромиссным, как он.
Когда я впервые читал сценарий, мне думалось, что все должно закончиться по-иному. Что Бенжамен устанет вести борьбу с обществом и в итоге окажется таким же, как Леван, — человеком, хотя и не лишенным добродетелей, но все же глубоко беспринципным. Но мой Бенжамен — Бенжамен Данелия — и к концу фильма все тот же гордый и дерзкий мечтатель. В нем много прекрасных человеческих качеств, о которых он, возможно, и сам не догадывается. Но он — не голубой герой. Определения положительный-отрицательный здесь не действуют. Бенжамен живой человек, и в этом все дело. Данелия давно не живет в Грузии, но он прекрасно знает грузин, прекрасно знает все наши проблемы. Его Бенжамен добр, и это для нас самое важное.
В «Не горюй!» я играл, можно сказать, самого себя и потому не чувствовал всей тяжести роли.

Кто возьмется сравнивать фильм с романом Тилье, тот, возможно, и не увидит больших различий. Но в фильме есть особая чистота отношений человека к человеку. Родственные связи — это у нас в крови, это очень древняя традиция. Для нас закономерно, что Бенжамен берет к себе внука Левана и возвращается из его богатого, но пустого дома в бедную, но счастливую семью своей сестры. Роман, как известно, кончается по-другому.

Мне кажется, что национальный характер и атмосфера действия в фильме предельно правдивы. Даже актер Сергей Филиппов, которого Данелия пригласил на роль брадобрея, кажется настоящим грузином. Каким образом Данелия этого добивается? Передать трудно. Он чутко прислушивается к каждому актеру, убедительно объясняет. И даже если в итоге он навязывает тебе свою точку зрения, ты этого попросту не чувствуешь. Не случайно поэтому я сыграл того Бенжамена, которого видел Данелия.

Есть режиссеры, наделенные незаурядным актерским талантом. Как правило, они сначала сами проигрывают сцену, показывают исполнителю жесты, мимику, интонацию, а потом требуют копировать это, нимало не задумываясь о той неуютной ситуации, в которую поставлен актер. Данелия всегда знает возможности актера, грани его дарования и отталкивается от них в работе над образом. В этом, я думаю, секрет бесспорных актерских удач во всех его фильмах.
Нам случалось одну и ту же сцену репетировать на протяжении нескольких дней, а когда мы приходили на съемочную площадку, он снимал все совсем по-другому. Импровизация — естественный метод его работы с актером. Выхожу я на съемочную площадку, зная, что обязательно начнутся поиски, они будут до тех пор, пока Данелия не найдет верный тон всей сцены.
Тем, что я стал актером, я обязан только Данелия. Четыре месяца работы над фильмом «Не горюй!» дали мне, пожалуй, не меньше, чем могли бы дать четыре года обучения в театральном институте.
- источник
– Ну, скажи мне, иноземец, почему люди так боятся тюрьмы, а? – Канешна, боятся. – Но разве больному постель – не тюрьма? Торгашу его лавка — не тюрьма? Горожанину – город? Царю – его царство? Самому Господу Богу — леденящая сфера? Разве все они не узники? — Канешна.

* * *
Ия Саввина о фильме (1970):

...духан «Сам пришёл». Дивное название — хозяева духана как бы отказываются от ответственности за состояние пришедшего.

Режиссёр, знакомя нас с Леваном, готовит себе трудность, кажущуюся непреодолимой. Действительно, до сих пор мы сидим, улыбаемся, смеёмся, нам хорошо и удобно в креслах, мы наслаждаемся, мы привыкаем к мысли, что смотрим комедию. И вдруг сталкиваемся с горем, с трагедией утраты. Можно было бы ограничиться лёгкой долей сентиментальности и грусти классических комедийных образов. Но режиссёр предлагает другое. Он вводит в сюжет Левана, как бы говоря нам: «Вы ошибаетесь, вы думали, что это комедия, потому что смешно, а я предложил вам жизнь в характерах, а характеры — всеобщее состояние мира, а в мире много и смеха, и горя, и слёз. И чаще всего не отдельно друг от друга, а непосредственно друг в друге существуют смех и слёзы. И можете определять эту жизнь как трагикомедию, если уж вам так необходимо всё определять».

* * *
– Считаешь, для меня уготовлен ад? – Нет. – Что нет? – Ничего нет.

* * *
Георгий Данелия:

Любимой книгой моей мамы был роман французского писателя Клода Телье «Мой дядя Бенжамен» (в первый раз я ее прочитал в пятом классе, а потом часто перечитывал).
Но французов я плохо знаю... А пусть вместо французов они будут грузины!

Герои, став грузинами, стали походить на моих друзей, родственников и знакомых. Бенжамен напоминал мне моего друга, поэта и критика Гурама Асатиани, лекарь Менски — моего дядю, среднего брата мамы, Левана Анждапаридзе, сестра Бенджамена — мою сестрицу Софико Чиаурели... А что если действие романа перенести в Грузию?
Я взял книжку под мышку и полетел в Тбилиси.
Прилетел, позвонил режиссеру Эльдару Шенгелая и сказал, что мне нужен грузинский сценарист. Эльдар назвал мне фамилии трех возможных сценаристов (одного из них, Резо Габриадзе, выделил, он с ним работал, двух других знал меньше):
— А в общем, приходи завтра на студию, и я тебя со всеми познакомлю. Завтра привезут бочковое пиво, и они все обязательно появятся.
Первым, на мое счастье, за пивом пришел Резо Габриадзе [Сценарист картин «Не горюй!», «Мимино» и «Кин-дза-дза»; см. также статью]. А других я ждать не стал и вручил ему книжку. Резо роман очень понравился, и мы стали писать сценарий. Через несколько дней Резо спросил:
— Гия, скажи, а о чем наш сценарий? Меня спрашивают, а я никак не могу сформулировать.
— И я не могу. Скажи, что заранее никогда не говоришь, о чем фильм, — это плохая примета. А когда фильм выйдет, критики напишут, а мы запомним.

Когда мы с Резо придумывали в сценарий что-то, чего не было в романе, то каждый раз спрашивали себя: а понравилось бы это Клоду Телье? И если нам казалось, что не понравилось бы, отказывались от этого.

(Кстати, про «Не горюй!» много писали, но ни один критик так и не сформулировал, о чем фильм.)

Той осенью в Тбилиси я жил в гостинице «Сакартвело» [«страна картвелов», грузинское название Грузии] в 501-м номере. (И номер до сих пор помню! Еще помню горничную Терезу, которая убирала нашу комнату.) Комната была солнечной, на пятом этаже, а вид из окна — на черепичные крыши и зеленые дворики.

Резо приходил ровно в восемь утра. Мы работали до часу, потом делали перерыв на обед, а после обеда гуляли по старому городу. Примеряли прохожих к нашим персонажам. Заглядывали в подъезды, Резо обращал мое внимание на кованые решетки балконов, на старинные дверные ручки и вообще обращал мое внимание на такие детали, которые я без него не заметил бы. (У Резо особый взгляд на мир. Когда он после перестройки приехал в Москву и его спросили, изменилась ли столица, он сказал, что да, очень. Стало намного меньше воробьев и намного больше генералов).
Заходили в музеи. В одном из них обнаружили старые фотографии улиц и духанов Тифлиса. У духанов были поэтические названия: «Не покидай меня, голубчик мой», «Не горюй!», «Сам пришел». И мы долго никак не могли решить, как назвать фильм: «Не горюй!» или «Сам пришел». В конечном варианте победил все-таки «Не горюй!», а название «Сам пришел» мы оставили для духана.

После прогулки мы возвращались в гостиницу и опять садились за работу. Пока нас не было, Тереза убирала номер, — все блестело чистотой, но в то же время все было на месте. Если наш исписанный листочек упал на пол, там мы его и находили — Тереза протирала пол, а потом клала листок точно так же, как он лежал.

Работали мы до девяти вечера, а потом отправлялись на чай к моему приятелю Гие Бадридзе читать то, что написали за день. Или шли на чай к Верико и расспрашивали дядю Мишу Чиаурели о старом Тифлисе. Честно сознаюсь, кое-что из его рассказов я позаимствовал для своих фильмов.
Из того, что мы тогда написали, в сценарий вошло не так уж и много — от многих придумок пришлось отказаться. Но осталась сама атмосфера того Тбилиси: и солнечная осень в старом городе, и черепичные крыши под окном, и доброжелательность, и легкомыслие, и вечера в доме Верико, и застолья в гостях — без всего этого фильм не получился бы таким, каким получился.
Сценарий мы писали долго. Осенью в Тбилиси, зимой в Москве, у меня дома. В комнате было накурено так, что мы друг друга с трудом различали (кто-то сказал Габриадзе, что сигары курить менее вредно, чем сигареты, и мы перешли на сигары. Курили их как сигареты). Выходили на улицу проветриться — слякоть, злые прохожие, машины... Минуты три пройдемся, и Резо говорил: «Давай вернемся обратно в наш черепичный городок».
Потом писали под Москвой, в Доме творчества Болшево. А весной я заболел и угодил в Боткинскую больницу, — Резо приходил ко мне, и мы писали в больнице. И потом еще дописывали по ходу съемок — снимали в Грузии.

(«Оседлав толстый сук старого вяза, шарманщик Сандро крутил шарманку и пел, дирижируя себе ногами» — так написали мы в сценарии).

...Когда «шкафы» установили, что я тот самый московский режиссер Георгий Данелия, то повели нас в ресторан пообедать и отметить встречу. Шкафы оказались командировочными из Зугдиди. Самый большой был начальником ГАИ, а этажерка — строителем. После обеда Резо стал звать всех в номер послушать сценарий: «Нам важно мнение простого зрителя». Но шкафы сказали, что русский не очень понимают, и быстро слиняли, не ушел только этажерка — это и был Рене Хобуа.
Часов до девяти мы читали ему сценарий, а он серьезно слушал и кивал. Когда мы спрашивали: «Ну как?», он говорил: «Гадасаревиа!» (По-грузински это означает: так хорошо, что с ума сойти можно!)
...
— Садись, послушай сцены, которые в сценарий пока не вошли.
— Извините, а можно я не буду слушать? — робко спросил Рене.
— Почему? Нам важно знать мнение простого зрителя, — сказал я. — Мы что-то выкинули. А может, именно это для зрителя самое интересное. Садись и говори, что нравится, а что нет.
— Извините, — сказал Рене, — я не смогу вам помочь. Я по-русски плохо понимаю. Особенно когда читают написанное.
— Если не понимал, зачем хвалил? Зачем говорил «гадасаревиа»? — спросил я.
— Такие люди написали. Конечно, гадасаревиа! Сейчас извините, что не могу слушать, — выхода нет!
Рене приехал из Зугдиди выбить в тресте какие-то стройматериалы — в благодарность какому-то чмуру. И из-за нас все никак не мог туда попасть. А на стройке в Зугдиди Рене со стройматериалами ждут сто человек.
Рене ушел. А Резо сказал:
— Слушай, он столько с нами мучился и терпел. А мы ему даже спасибо не сказали. Давай напишем Рене в титрах, в эпизодах. Он посмотрит у себя в Зугдиди картину, и ему будет приятно.
И с тех пор я все время пишу в титрах Р. Хобуа.

...Прилетел в Тбилиси, познакомился. Гия Канчели спросил, какая нужна музыка.
Обсуждать музыку всегда сложно. Но я, как смог, объяснил: в «Не горюй!» кроме авторской музыки нужна еще национальная (застольные песни и танцы) и дурная — та, которую играет оркестр доктора Левана. Фильм о враче Бенжамене Глонти, который учился в столице (в Петербурге), — то есть авторская музыка должна быть европейской. Но врач — грузин, значит, и Грузия в ней тоже должна присутствовать...
Обсудили мы все это с Канчели, и он начал работать. Через две недели Гия принес эскиз основной темы. Наиграл. Я сказал, что хорошо, но надо еще поискать. Через две недели он принес другую мелодию. Я опять сказал, что хорошо, но попросил поискать еще.
...С тех пор мы так и работаем. Уже больше тридцати лет к моим фильмам пишет музыку то Андрей Петров, то Гия Канчели.

...Перед началом съемок мы с Вадимом Юсовым поехали в Ленинград, в Эрмитаж. Это была идея Вадима. Он просил меня показывать ему картины, которые, по-моему, подходят по колориту будущему фильму. Через три дня Юсов сказал, что ему все ясно. И Вадим с художником Димой Такаишвили (по прозвищу Мамочка) создали на экране удивительно богатую и точную палитру.

Фильм «Не горюй!» мы снимали на пленке «Кодак». В Госкино была партия пленки «Кодак», но ее никто не брал: тогда операторы почему-то решили, что это плохая пленка. А Вадим рискнул и взял. У нас в стране «Кодак» не проявляли и надо было отправлять пленку в Польшу, в Лодзь. Обратно нам присылали позитивы, тоже напечатанные на «Кодаке», — и такого качественного изображения, как в рабочем материале, я потом в готовом фильме ни разу не видел. Фильм напечатали на отечественной пленке, и многое пропало. К примеру: в гостиной Левана Мамочка покрасил стены чистым ультрамарином, а камин в ярко-зеленый цвет. И это создавало определенное настроение. А на нашей пленке и стены, и камин получились жухлыми... Или кадр, который многие помнят, — Закариадзе уходит в черную дверь: в рабочем материале мы еще долго видели его седые волосы и белую полоску воротничка.
Впрочем, и на нашей пленке видно, что фильм снят великолепно. Юсов есть Юсов.

*
Почти со всеми героями было понятно, кто кого будет играть. Мы с Резо и писали Софико на Софико Чиаурели, Левана — на Серго Закариадзе, солдата — на Евгения Леонова, шарманщика — на Ипполита Хвичиа...

Вообще-то Бубу зовут Вахтанг. Но когда я в первый раз позвонил ему домой и попросил Вахтанга, долго не могли понять, кого же нужно позвать к телефону. Я так и пишу в титрах: Буба Кикабидзе. Буба у меня снимался в главных ролях в четырех фильмах.
Если у Бубы сцена не получается, надо тут же проверять сценарий. Буба так входит в роль, что не может сыграть то, чего его персонаж не может сделать по логике характера.

На роль доктора Левана мы хотели взять Серго Закариадзе, если он согласится. К тому времени Закариадзе уже сыграл главную роль в знаменитом фильме «Отец солдата» и много снимался у нас и за рубежом, был депутатом Верховного Совета СССР, директором театра, сам ставил спектакли... И с ним дружил сам Брежнев. В общем, очень важная персона.

И с самого начала мы по-разному видели роль Левана. По сценарию, Леван — сельский доктор, больше шарлатан, чем врач, — он выписывает больным очень много лекарств, этим и зарабатывает. Пользы от этих лекарств никакой, но и вреда нет. Но Леван человек добрый: делится достатком с бедными. Я представлял себе Левана в кавказской рубашке, в мягких сапогах, в сванской шапке — деревенским врачом.
— Нет, — сказал Закариадзе. — Это неправильно. Он же придумывает мудреные диагнозы, произносит якобы по-латыни названия несуществующих лекарств, он хочет произвести на пациентов впечатление ученого человека. Значит, и одет он должен быть соответственно: в визитке, в накрахмаленной рубашке, с галстуком...
...Закариадзе позвонил сам. И приехал. Бледный, худой. Когда стали мерить на него визитку, сшитую на заказ у лучшего тбилисского портного, оказалось, что сюртук болтается на нем, как на вешалке... Не в сюртуке было дело.
Леван в сцене тризны болен, жить ему осталось всего несколько дней, и он при жизни устраивает себе поминки, зовет друзей... И Закариадзе был не готов сниматься в этой сцене. Потом мне его жена рассказала, что все эти две недели он ничего не ел, хотя продолжал играть на сцене, заниматься театром, летал по делам в Москву... Наш фильм для него не был самым главным, но он — актер. И к съемкам он похудел на семнадцать килограммов.
Сыграл Закариадзе гениально. Об этой сцене много писали, особенно запомнился крупный план — Закариадзе у окна, когда он трясущейся рукой стряхивает слезу, и его уход в черную дверь.
*
Племянника Бенжамена Варлаама нашли так: выбирали натуру, ехали по Хлебной площади, и я увидел из окна машины рыжего носатого мальчишку. Говорю Дато Кобахидзе:
— Вон Варлаам. Познакомься с ним.
Дато пошел к мальчишке. Мальчишка убежал. Дато побежал за ним. Вернулся — держится за лоб: мальчишка засветил ему половой щеткой между глаз. Мы запомнили, где наш Варлаам живет, и вечером поехали разговаривать с родителями. Договорились.
Оказывается, мальчик так сурово обошелся с Дато потому, что родители строго-настрого запретили ему разговаривать с чужими людьми, припугнув, что чужие забирают доверчивых мальчиков и варят из них мыло.

*
«Донеслась бравая песня, и из-за поворота вышел старый русский солдат в обтрепанном мундире. Рядом с ним гордо гарцевал маленький лохматый пес...»
(фрагмент из сценария)
...Все тщательно записав, дрессировщик попросил, чтобы ему на два дня выделили машину:
— Поезжу по деревням, поищу собаку.
— Зачем по деревням? А в Тбилиси, что, собак нет?
— Вы горожанина от крестьянина отличите? — строго спросил дрессировщик.
— Да.
— Вот и собаки деревенские отличаются от городских. А халтурить я не привык.

*
Подавляющее большинство зрителей убеждены, что мой лучший фильм — «Не горюй!»: «Ты, Данелия, грузин, поэтому у тебя это так и получилось».


Не знаю, может быть, и так.
До войны мама каждое лето отвозила меня в Тбилиси, и я жил в доме маминой сестры Верико Анджапаридзе. Дом Верико стоял в переулке, на холме, название которого переводится на русский как «Гора раздумий». Муж Верико, дядя Миша Чиаурели, построил этот дом на том месте, где они с Верико в первый раз поцеловались.
Дом Верико был двухэтажным, с большой залой, заасфальтированной верандой на втором этаже и двориком, где росли два дерева, орех и вишня. Под холмом, в овраге, бежала Вера-речка, а на том берегу — забор и деревья.
...Так я все это вместе и запомнил: звезды, братья, вальс Шопена и запах акации. Детство...

Сейчас дом Верико уже не тот. Асфальтированной веранды на втором этаже нет, — Верико после смерти мужа второй этаж продала. После ее смерти Софико хотела откупить его обратно, но владелец не согласился, и Софико надстроила третий этаж. Ореха и вишни тоже нет, во дворе сделали маленький бассейн. И оврага давно нет, и Веры-речки нет, — ее загнали в трубу под землю, а на ее месте теперь широкая улица...

В старости всё видится, как в бинокль, — чем дальше, тем лучше...

Георгий Данелия. Из книги «Безбилетный пассажир» - источник
В качестве иллюстраций — кадры из фильма

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Thursday, 26 October 2017

«Зачем пережила тебя любовь моя...» (2007)/ Elem Klimov, Larisa Shepitko, documentary

Он помогал ей в работе над первым фильмом и завершал последний, закончить который она не успела.
Лариса Шепитько (1938-1979) погибла в автокатастрофе в 41 год, когда их сыну Антону было всего 6 лет.
Элем Климов (1933-2003) пережил ее почти на четверть века… Он умер 26 октября 2003 года.

Документальный фильм «Зачем пережила тебя любовь моя...» снят Лилией Вьюгиной в 2007 году.
В нем приняли участие сын Ларисы Шепитько и Элема Климова Антон Климов, брат Элема Климова сценарист Герман Климов, сестра Ларисы Шепитько Эмилия Тутина, актер Владимир Гостюхин, актер Алексей Петренко, модельер Вячеслав Зайцев, актриса Алла Демидова, актер Алексей Кравченко, режиссер Глеб Панфилов и актриса Инна Чурикова.



* * *
Его ранние фильмы — шестидесятнические комедии или полукомедии «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Похождения зубного врача» — до сих пор любимы народом. Поздние картины любить сложнее, но не уважать нельзя. Первой фирменно климовской киноработой стала «Агония». Это кино об импотенции власти и гуляющих рядом с ней бесовских силах, толкающих Россию на тоталитарный путь. С нее для режиссера началось хождение по мукам.

Ее неоднократно снимали с полки, объявляя о выпуске в прокат, но каждый раз, словно по мановению костлявой руки Распутина, укладывали обратно. Однажды «Агония» пробилась на неофициальный показ в Канн, но исчез микроавтобус «Совэкспортфильма», в котором везли коробку с пленкой. Французская полиция нашла коробку в кювете: угонщикам она не пригодилась. Когда фильм наконец увидел свет в изуродованном виде, он уже не мог стать сенсацией.

С тех пор «легкая муза» совсем перестала окрылять режиссера: его жанром стал трагический эпос. Жена погибла, едва приступив к съемкам «Прощания с Матерой». Эту картину снял Элем Климов, и она принадлежит им обоим. Он прощался не только с патриархальным микрокосмом уходящих традиций, но и с обостренно модернистским миром Ларисы Шепитько.
При советской власти Климов успел снять еще один фильм — «Иди и смотри», возвращая войне утраченную грандиозность. Но это грандиозность не батальной героики, а тотального безличного зла. Теперь этот фильм изучают в английских школах как классику художественного анализа природы насилия.

В 1986 году Климов становится лидером кинематографической перестройки. Ее пафос был романтическим. Ее деятели взялись соединить несоединимое: провозгласили рыночную реформу в киноиндустрии и в то же время пытались возродить мечту революционного авангарда об идеальном искусстве и идеальном зрителе.

Казалось, у него было все, чтобы поразить человечество каким-то грандиозным достижением: талант, опыт, бескомпромиссность. Плюс административный ресурс и внимание всего мира, загипнотизированного перестройкой. Его «Мастера и Маргариту» и другие суперпроекты готов был в ту пору финансировать Голливуд. Но Климов так к ним и не подступился. Достаточно скоро он ушел в тень и с общественной арены, предпочтя одинокое, почти затворническое существование.

На фото: Э. Климов и А. Петренко на съемках фильма «Агония», 1974 год

Он единственный, кто не получил от перестройки никаких дивидендов — ни студий, ни домов, ни должностей. И он единственный, кто действительно пострадал как художник — а отнюдь не низвергнутые с пьедестала Бондарчук с Ростоцким. Те, считая себя жертвами чуть ли не якобинского террора, продолжали работать. Жертва Климова, находившегося на взлете, в апогее творческой формы, была абсолютно добровольной, а его выбор — свободным. Будучи на самом верху перестроечной пирамиды, он первым почуял гниль в ее основании. И не захотел участвовать в ее стремительном оползании в потребительство. Он остался идеалистом, которому в царстве прагматиков делать было нечего.

источник: Андрей Плахов об Элеме Климове (2013)

Monday, 9 October 2017

«Предпочитаю ощущать себя частью природы»/ Jean Rochefort (1930 – 2017)

9 октября 2017 года в одной из парижских больниц скончался Жан Рошфор. Легендарному актеру французского кино было 87 лет.

Кадр из фильма Человек с поезда (2002)

Он учился в Нанте, а потом в Парижской консерватории драматических искусств, где подружился с Жан-Полем Бельмондо. Впервые вышел на сцену в 1949-м, работал в труппе Национального народного театра и на других сценах, играл в спектаклях по пьесам Чехова, Пиранделло и Пинтера. С 1958-го начал сниматься на телевидении и в кино, предпочитая комедии. Вскоре был утвержден на роль в советско-франко-итальянском фильме «Леон Гаррос ищет друга», где играла также Татьяна Самойлова. «Я приехал в Россию на восемь недель, а застрял на целых одиннадцать месяцев», — вспоминал актер.

Жан Рошфор и его питомцы, 1970 год

Только в 1972-м Рошфор получил первую главную роль — в картине «Огни Сретенья». В итоге своей колоссальной кинобиографии он стал обладателем пяти премий «Сезар» (по две за лучшую главную роль и лучшую роль второго плана и одной — за карьеру в целом и вклад в кино). Характерные черты его актерского стиля — тонкая ирония, трогательность, не переходящая в сентиментальность, и сдерживающий холодок, типичный для французской исполнительской школы.

В 1996-м он играет маркиза, незаменимого мастера интриг версальского двора в фильме «Насмешка» Патриса Леконта [Рошфор был одним из любимейших актеров Леконта - Е.К.]. В блистательном дуэте с Джонни Холлидеем выступает в картине «Человек с поезда» того же режиссера.

Когда его называли символом Франции, он говорил: «Предпочитаю ощущать себя частью природы».
Жан Рошфор, 1978

Он имел репутацию трудоголика и переиграл, кажется, все, что хотел и что предлагали: по количеству ролей его превосходит только Жерар Депардье, с которым его тоже связывали дружеские отношения. Ему удалось все, кроме одного: воплотиться в образ Дон Кихота, о котором актер мечтал, в фильме Терри Гиллиама. Британский режиссер специально для него написал сценарий, съемки «Затерянного в Ла-Манче» уже начались, но у Рошфора обострилась болезнь позвоночника, и ему запретили ездить верхом. А ведь лошади были его второй страстью: он сам, будучи помоложе, принимал участие в скачках, а впоследствии комментировал их на французском телевидении.

С уходом Жана Рошфора завершается целая эпоха французского кино. Только за последний год ушли из жизни Мишель Морган, Жанна Моро, Мирей Дарк, партнерша Рошфора по «Высокому блондину»; скончалась и Анн Голон, автор вызвавших серию киноадаптаций книг об Анжелике. Чисто французские жанры — комедийный и авантюрный — уже не те, что прежде. «Все перемены,— говорил Рошфор,— базируются на технике, актеру же в старом смысле слова в таком кино остается меньше места. Сейчас мы с кинематографом на “ты”, а раньше это был церемониал, волшебное действо». Но, уходя, Жан Рошфор, хотел он этого или нет, остался в глазах и памяти зрителей воплощением не только традиции, но всего лучшего, что есть во французской нации: демократизма и благородства, элегантности и остроумия.

Андрей Плахов, источник

Подбор фото Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Thursday, 27 July 2017

Законы не только против животных, но и против тех, кто против охоты/ Agnieszka Holland, from interview

Агнешка Холланд, из интервью:

...охотник представляет собой силу, при этом мужскую. А те, кто борется за права животных, представляют тех, кто слаб и не имеет права голоса. Нынешнее польское правительство глубоко антидемократично — демократия для них означает полную диктатуру большинства, совершенно женоненавистническую и антиэкологическую. Например, в этом правительстве есть охотничье лобби. Они принимают законы не только против животных, но и против тех, кто выступает против охоты. Польский министр иностранных дел выступил против «велосипедистов, вегетарианцев» и экологов. Это своего рода контркультурная революция.

Для меня патриотизм означает то, что я люблю свою страну, но не в ущерб другим странам. Я признаю слабость моих политиков, преступления, которые происходят в моей стране, но тем самым я пытаюсь сделать ее лучше — более справедливой, более открытой, доброй или щедрой. А национализм — это как раз та любовь к своей стране, которая заставляет ненавидеть все другие страны. И вот этот лозунг Трампа «Давайте сделаем Америку снова великой» — он, конечно, абсурдный. После того как он сказал эту фразу, появилось много мемов и видео. «Давайте сделаем Голландию снова великой», «Давайте сделаем Германию снова великой». И это звучит абсурдно, потому что планета устроена так, что, если страны не живут в сотрудничестве, она разрушается. Мы своими руками порознь разрушаем планету. У человечества вообще так много всего общего, что говорить «только моя страна должна быть на первом месте» абсолютно глупо. Если мы умрем, то все вместе.

Кесьлевский на протяжении многих лет был для меня лучшим другом — просто по-человечески, а не только как режиссер. Мне до сих пор очень больно, что мы его потеряли. Спустя много лет я так и не могу его заменить кем-то, кто был бы таким же важным для меня — и таким же веселым. Но нельзя сказать, что он был счастлив. Он имел потрясающий успех, но не знал, что с ним делать. Он был даже как-то раздавлен этим успехом.

Saturday, 1 July 2017

Fargo - Season 3

Смотрим третий сезон. To be UPD, а пока - фрагмент саундтрэка.



- via "Fargo" Season 3, Episode 2, End Titles

Have you ever been to American wedding?
Where is the vodka, where is marinated herring?
Where is the musicians that got the taste?
Where's the supply that's gonna last three days?
Where's the band that like fanfare? Gonna keep it going 24 hour

Instead it's 1 in the morning and DJ's patching up the chords
Everybody's full of cake, staring at the floor
Proper couples start to mumble that it's time to go
People gotta get up early and they gotta go

Ah, people gotta get up early and she's got a boyfriend
And this whole fucking thing is one huge disappointment
And nothing gets these bitches going, not even gypsy kings
Nobody talks about my super theory of super everything

So be Donald Trump or be an anarchist
Make sure that your wedding doesn't end up like this

I understand the cultures of a different kind
But here word 'celebration' just doesn't come to mind

Have you ever been to American wedding?
Where is the vodka, where is marinated herring?
Where is the musicians that got the taste?
Where's the supply that's gonna last three days?
Where's the band that like fanfare? Gonna keep it going 24 hour

see also - Fargo, season 1
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...