Wednesday, 17 June 2015

«Пробуждения»: когда мы, мёртвые, пробуждаемся/ Awakenings (1990)

«Расскажите нашу историю, иначе о ней никто никогда не узнает».
- Страдающие «сонной болезнью» пациенты Оливера Сакса, из книги

Я не поклонница голливудского кино. Там всё слишком «понарошку», слишком предсказуемо, шаблонно.
Этот фильм посмотрела из уважения к умирающему Оливеру Саксу (невролог, писатель, автор одноименной книги) и к покойному Робину Уильямсу, сыгравшему кино-образ молодого Сакса. Во время работы над фильмом Оливер Сакс подружился с актером, на смерть которого написал проникновенное эссе.

После фильма я прочла книгу-первоисточник. Книга (литература специальная) ближе к реальности, интереснее, гораздо жестче, страшнее. Впрочем, сравнивать книги и их экранизации, в особенности голливудские – занятие неблагодарное; кино не может не упрощать.


Доктор Малкольм Сэйер (Р. Уильямс): Когда вы говорите «люди» - вы имеете в виду живых людей? Гм... Я здесь по поводу вакансии исследователя в лаборатории вашего неврологического отделения.
Доктор Салливан: Неврологическая лаборатория? У нас есть рентгеновский кабинет.
Доктор Кауфман: Это больница для хроников, доктор. Нам нужен штатный невролог. Вы будете работать с пациентами, с людьми.
Д-р Салливан: Доктор. Врач.
Д-р Сэйер: Врач...
Д-р Салливан: Кармелловский институт? Расскажите. Вы работали там с пациентами?
Д-р Сэйер: С дождевыми червями.
Д-р Салливан: Простите?
Д-р Сэйер: Это был грандиозный проект. Мне надлежало получить дециграмм миелина из четырёх тонн червей.
Д-р Салливан: Неужели?
Д-р Сэйер: Да. Я проработал над этим проектом пять лет. Я единственный, кто верил в успех. Все считали, что это невозможно.
Д-р Кауфман: Это невозможно.
Д-р Сэйер: Теперь я знаю. Я это доказал.

Застенчивый исследователь Малкольм Сэйер (читай: Оливер Сакс) получает место врача в клинике для хроников. У него непредвзятый подход неофита, это врач с человеческим лицом – он меняет отношение персонала к пациентам (это не «овощи», а личности), а также решается дать Л-допу страдающим...


Метбрат Энтони: Вы много работали в клиниках для хроников?
Доктор Сэйер: Я, гм...
Энтони: Вы бы запомнили. Значит, не работали. […] Мы называем это «наш сад».
Д-р Сэйер: Почему?
Энтони: Потому что всё, что требуется – кормить да поливать.

«Эти больные — те немногие, кто пережил великую эпидемию сонной болезни (летаргического энцефалита), разразившуюся в мире 50 лет назад. Реакции, которые наблюдались у них совсем недавно, были обусловлены приемом замечательного нового "пробуждающего" лекарства (леводиоксифенилаланина, или леводопы)». - из книги О. Сакса

По жестокой иронии черноюморной судьбы, Л-допой лечили самого Робина Уильямса незадолго до его смерти; у него обнаружились симптомы начинающегося Паркинсона...


Доктор Сэйер (о пациентке в ступоре): Она поймала мяч.
Д-р Кауфман: Это всего лишь рефлекс.
Д-р Сэйер: Извините, будь вы правы, я бы с вами согласился. А здесь... она утратила собственную волю и пользуется энергией мяча.
Д-р Кауфман: Энергией мяча? […] Пользуется энергией мяча. Замечательно. Сообщите, если она поймает что-то еще.


Д-р Сэйер: Кажется, все эти атипичные болезни в определенный момент приводят к чему-то типичному.
Медсестра Элеонора: Угум. Но к типичному чему?


Д-р Питер Ингэм: Я начал наблюдать таких пациентов в 1930-е. Стариков привозили их дети, молодых – родители. Все жаловались на то, что перестали быть самими собой. Становились отчужденными, асоциальными, засыпали за обеденным столом... Я направлял их к психиатрам. Но те вскоре направляли их опять ко мне. Больные не могли сами одеваться, не могли сами есть. Зачастую не могли говорить. Семьи сходили с ума. Люди, прежде нормальные, впадали в прострацию, блуждали где-то далеко.
Д-р Сэйер: Каково им приходится? О чем они думают?
Д-р Ингэм: Они не думают. Вирус не пощадил их высшие способности.
Д-р Сэйер: Это установленный факт?
Д-р Ингэм: Да.
Д-р Сэйер: Почему?
Д-р Ингэм: Потому что допустить что-то иное немыслимо.

В действительности имело место как раз это немыслимое... «Только одно свойство, одно-единственное, оставалось не подверженным влиянию этого всепожирающего заболевания. Это "высшие способности" — рассудок, воображение, способность к суждениям и чувство юмора. Так, больные, поставленные на грань человеческих возможностей, воспринимали и переживали свое состояние с беспощадной проницательностью и сохраняли способность вспоминать, сравнивать, анализировать и свидетельствовать. На их долю выпала роль единственных свидетелей уникальной катастрофы.» - из книги О. Сакса

Д-р Сэйер: Я верю, я знаю, что внутри эти люди – живые.
Д-р Кауфман: Откуда вы знаете, доктор? Потому что они ловят мячи?
Д-р Сэйер: Я знаю.

Из книги О. Сакса: «Я даже понятия не имел, что существуют такие больные. Более того, казалось невероятным, что этих больных никто не наблюдал. Врачи просто не видели их; соответственно не было отчетов, докладов и историй болезни. [У врачей] не было ни времени, ни желания вникнуть в патофизиологию больных, постепенно теряющих всякую связь с миром и все менее доступных для контакта.
[...] хорошей стороной больниц для хроников является их персонал, который живет и работает там десятилетиями, невероятно сближается с пациентами, знает и любит их, считает их людьми и уважает в них личностей. Когда я пришел в госпиталь "Маунт-Кармель", то не просто столкнулся там с 80-ю случаями постэнцефалитического синдрома, но с 80-ю индивидами, чью жизнь и внутреннюю сущность (в очень большой степени) знал персонал. Это конкретное знание человека, а не бледное, абстрактное медицинское знание».


Мать Леонарда (Рут Нельсон/ Ruth Nelson): И что даст моему сыну это лекарство?
Д-р Сэйер: Не знаю. Возможно, не даст ничего. Оно предназначено совсем для другого заболевания.
Мать Леонарда: А на что вы надеетесь?
Д-р Сэйер: Надеюсь, лекарство вернет вашего сына оттуда, где он сейчас.
Мать Леонарда: Вернет – к чему, куда?
Д-р Сэйер: В этот мир.
Мать Леонарда: После стольких лет... что для него осталось в этом мире?
Д-р Сэйер: Вы. Здесь остались вы.


Из книги О. Сакса: В конце первого осмотра Леонарда Л. я спросил его: «Что значит быть в вашем положении? Как вы его воспринимаете и с чем можете сравнить?» Он [из кассы букв] сложил мне следующий ответ: «С пребыванием в клетке. С полным лишением жизни. Как "Пантера" Рильке».

«Пантера» Райнер Мария Рильке (1902)
В саду растений, Париж

Её глаза усталые не в силах
смотреть, как прутья рассекают свет, —
кругом стена из прутьев опостылых,
за тысячами прутьев — мира нет.

Переступая мягко и упруго,
в пространстве узком мечется она —
танцует сила посредине круга,
в котором воля заворожена.

И лишь порой поднимется несмело
над глазом плёнка тонкая, тогда
внезапно тишина пронзает тело
и гаснет в сердце без следа.

перевод Евгения Витковского, 1907 год


Леонард: Я хочу иметь право выйти погулять, когда мне захочется, как любой нормальный человек. Вы пробудили не вещь, а человека. Я — человек.
Нора, член врачебной комиссии: Мистер Лоуи, вы понимаете, что сейчас демонстрируете неосознанную враждебность к нам?
Леонард: Как можно понимать, если это неосознанно?


В кино введены неизбежные мелодраматические клише, розовые сопли: влюбленность приветливой медсестры (Джули Кавнер/Julie Kavner) в патологически стеснительного врача. Роман пробудившегося Леонарда (Де Ниро) с кстати возникшей в поле его зрения добросердечной красоткой… Жизнелюбивый Леонард успел пробудить «спящего» асоциального доктора Сэйерса...

Люси (Элис Драммонд/Alice Drummond): Я выучила эту песню много, много лет назад. Я знаю, какой сейчас год. Просто я не могу представить, что это такое – быть старше 22 лет. У меня нет опыта. Я знаю, что сейчас не 1926 год. Просто мне надо, чтобы был именно этот год.

«Больные знали, на что обречены, и принимали свой жребий со всем возможным мужеством и самообладанием. Другие пациенты (а возможно, и все они, невзирая на внешнюю безмятежность) были охвачены пронзительным чувством бессильной ярости: они обманом лишены лучшего времени своей жизни; их пожирало ощущение потерянного времени. Всей душой жаждали они двойного чуда — не только исцеления от болезни, но и возмещения ущерба за то время, что потеряли. Они стремились перенестись в юность, в лучшую свою пору». - из книги О. Сакса

Самый пронзительный эпизод фильма.

Леонард: Я больше не могу читать! Не могу удержать глаза на одном месте. Я снова погружаюсь назад, назад, назад... Я всех подвел. Да, да, я пародия, я нелеп.
Д-р Сэйер: Нет, это неправда. Не хочу тебя слушать.
Леонард: Я нелеп, я жалок. Посмотри на меня и скажи, что это не так. Скажи, что это не так.
Д-р Сэйер: Это не так.
Леонард: Что ж... Это не я. Это – не я.

Сакс в книге, о пациенте Леонарде Л.: В возрасте десяти лет он заявил матери: «Я хочу всю жизнь читать и писать. Я хочу зарыться в книги. Человеческим существам нельзя доверять».
Леонард не оставлял попыток с помощью описаний, метафор и большого запаса поэтических образов рассказать о природе своего существования. «Это ужасное присутствие, — написал он однажды, — и ужасное отсутствие. Присутствие — смесь недовольства, принуждения и давления, чувства, что ты связан и остановлен. Я часто называю это "смирительной рубашкой". Отсутствие же — ужасная изоляция, холод и съеживание, большее, чем вы можете это себе представить, доктор Сакс, гораздо большее, чем может вообразить человек, этого не испытавший. Это бездонная тьма и безжизненность».
«У меня нет выхода. Я заперт в себе самом. Это дурацкое тело — тюрьма с окнами, но без дверей».
«Я — то, что я есть. Я часть мира. Моя болезнь и мое уродство — части мира. Они прекрасны в том же смысле, как могут быть прекрасны карлики или жабы. Моя судьба — воплощать собой гротеск».


Мать Леонарда: Когда мой сын родился здоровым, я не спрашивала «почему». Почему мне так повезло? Чем я заслужила этого прекрасного ребенка, эту чудесную жизнь? Но когда сын заболел, уж поверьте, я спросила! Я требовала ответа: почему? За что, почему это случилось? И я ничего не могла поделать. Не к кому было пойти и сказать: «Прекратите! Пожалуйста, перестаньте! Разве вы не видите, что моему сыну больно?» Моему сыну больно. Пожалуйста, перестаньте.
Д-р Сэйер: Он борется, миссис Лоуи.
Мать Леонарда: Он проигрывает.

Но куда же без хэппи-энда, пусть не для пациентов, так хоть для главного героя...

На самом деле, прототип Сэйера Оливер Сакс всю жизнь прожил в одиночестве, запоем читая, увлеченно занимаясь исследованиями, лечением пациентов и написанием книг. Недавно в автобиографии (On the Move: A Life), которую он подготовил после того, как узнал, что умирает – Сакс признался в гомосексуальности. Кстати, в фильме есть эпизоды, где Уильямс играет именно гея: жесты в духе «Следите за своими руками» (см. «In and Out»).
Леонард: Вы не женаты?
Д-р Сэйер: Я? Нет. Я не слишком хорошо умею ладить с людьми... Никогда не умел, Леонард. Они мне нравятся. Хотел бы я иметь больше, чем рудиментарное понимание людей. Возможно, будь они менее непредсказуемыми...

Коробит щедро использованный голливудский штамп в помощь зрителям: включать соответствующую музыкальную подкладку с целью усилить эмоциональное воздействие того или иного эпизода.

«...полсотни человек, одновременно и внезапно, очнулись от забытья и изоляции, куда их погрузила продолжавшаяся десятилетиями болезнь. Среди таких больных быстро устанавливаются узы товарищества — все они жили в одинаковых подземельях или башнях, и все в одночасье оказались на ярком свете дня. Внезапно освободившись от многолетних пут, они бросились танцевать и без умолку болтать друг с другом.» - из книги О. Сакса


Такой внимательный доктор Сэйер почему-то ведет очнувшихся от 20-30-летнего оцепенения живчиков смотреть на кактусы в оранжерее – как альтернативу предлагая музей...
Энтони (с группой пациентов в оранжерее): Вы выбрали это место? Почему?
Сэйер: Я всегда сюда прихожу.
Энтони: Зачем? Не поймите меня превратно, это славное место. Но через час тут начинает чего-то не хватать.
Сэйер: Мисс Костелло, Энтони считает, что наша группа скучает.
Элеонора: Так и есть.
Сэйер: Я думал отвести их в оперу.
Энтони в ужасе: Опера?
Сэйер: Ну, в музей естествознания...
Элеонор: О, нет, нет! Не думаю. Слишком много мертвых набитых чучел.


Д-р Сэйер: Вы сказали Леонарду, что я добрый. Разве это доброта — дать жизнь, чтобы снова её отнять?
Медсестра Элеонора: Её дают и отнимают у всех нас.
Д-р Сэйер: Почему это меня не утешает?
Элеонора: Потому что вы — добрый. Потому что Леонард — ваш друг.


Основной прототип Леонарда Лоуи дополнен, очевидно, деталями биографии пациента Роберта О.:
«...бывали и лучшие моменты, особенно в ясные воскресные дни. В такие моменты мистер О. охотно гулял вокруг больничного квартала, а иногда заглядывал и ко мне (моя квартира была расположена неподалеку от госпиталя). Я угощал его какао, а он пролистывал мои книги, с которыми обращался как ученый — с легкостью и глубиной одновременно. Казалось, ему очень приятно мое присутствие, особенно потому, что я ничего не говорил и не задавал вопросов. Он тоже хранил молчание, не ворчал и не жаловался на давление мыслей».

(Робин Уильямс и Оливер Сакс на съемках картины в 1990-м году)

Мне фильм показался непростительно легковесным, по сравнению с мощным драматизмом книги. Хотя Робин Уильямс и Роберт Де Ниро играют отменно. Правда, глядя на Уильямса не могла отделаться от мыслей о его персонаже в «Умнице Уилле Хангинге»...
Чтобы осознать подлинный трагизм существования жертв «сонной болезни», необходимо читать книгу Сакса.


С удовлетворением узнала, что со мной согласен и Оливер Сакс, который «был, в общем, доволен кинокартиной. Неким сверхъестественным чутьем Роберт Де Ниро угадал, что значит страдать болезнью Паркинсона. Настолько, что когда мы обедали в перерыве между съемками, я видел, как подворачивается его ступня, или как он клонится набок, словно тело не слушается его. Поразительно. Но в целом, мне кажется, события были мелодраматизированы и упрощены». (источник)

Зато незатейливая мысль: радоваться простым повседневным вещам, цену которых в суете и тревогах мы склонны забывать – в киноверсии отражена вполне.

Леонард: Надо всем рассказать! Надо всем им напомнить! Напомнить, как всё это хорошо.
Д-р Сэйер: Что хорошо, Леонард?
Леонард: Почитайте газету. Что там пишут? Только о плохом. Всё плохо. Люди забыли, что такое жизнь. Они забыли, что такое быть живыми! Надо им напомнить! Напомнить о том, что у них есть и что они могут потерять! Я чувствую жизнь как радость. Жизнь – это дар, это свобода! Это чудо!

Из книги О. Сакса: «В сентябре начались неприятности. Некоторые возникли из-за предательских "побочных эффектов" леводопы, потрясших до основания их и без того малоустойчивую нервную систему; некоторые — из-за ужесточения внутрибольничного режима; некоторые — из-за примитивности потребностей самих больных, и в этом тоже нет сомнения. Но отчетливо проявилась тенденция передачи отчаяния и "побочных эффектов" от одного больного к другому, которые распространялись по палатам, словно лесной пожар...»

(На съемках фильма: режиссер Пенни Маршалл/Penny Marshall с исполнителями главных ролей)

Д-р Сэйер: Это было невероятное лето. Сезон возрождения и невинности. Чудо для пятнадцати пациентов и для нас, их опекунов. Но теперь пришло время смириться с реальностью. ...мы точно знаем: когда закрылось медикаментозное окно, свершилось иное пробуждение. Человеческий дух сильнее любого лекарства. Именно его необходимо питать и поддерживать — дружбой, семьей, работой, развлечением. Только это одно и важно. Об этом мы забываем. О самых простых вещах.

«Как дела?», «Как ты?» — это метафизические вопросы, бесконечно простые и столь же бесконечно сложные.
Чувство возвращения к истокам, к чему-то первозданному, к более глубоким и более простым предметам мира было мне сообщено наиболее живо Леонардом Л. «Это очень приятное чувство, — сказал он во время своего короткого пробуждения. — Очень сладкое, легкое и мирное. Я благодарен за каждый момент такого бытия. Чувствую себя таким умиротворенным, словно вернулся в родной дом после долгого и тяжелого путешествия. Мне тепло и хорошо, как кошке у камина». - из книги Оливера Сакса

Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Saturday, 13 June 2015

«Лишних девять этажей»/ "When Harry Met Sally": old couples stories

Я не люблю «Неспящих в Сиэттле» и «Вам письмо» сценаристки Норы Эфрон, но «Гарри встретил Салли» – классика, излюбленное необременительное кино, заученное наизусть.
Больше всего мне нравятся коротенькие рассказы пожилых супружеских пар о том, как они встретились и поженились.

Интересные подробности о фильме (источник):
В эпизодах, когда супруги рассказывают истории своего знакомства, это подлинные истории реальных людей. Для фильма режиссер Роб Райнер и сценаристка Нора Эфрон специально их собирали и записывали. Роли супругов исполняют актеры.

Нигде в русскоязычной сети не нашла искомого; подготовила сама.

— Я сидел в кафе с моим другом Артуром Корнблюмом. Это была закусочная «Хорн энд Хардарт». Входит эта красивая девушка. Я повернулся и сказал Артуру: «Видишь эту девушку? Я собираюсь жениться на ней». Через две недели мы были женаты.
Прошло уже больше пятидесяти лет, и мы все еще вместе.

*
— Мы влюбились друг в друга в школе.
— Да, мы были парочкой.
— А когда нам было по 16, его родители переехали.
— Но я её не забыл.
— Он меня не забыл.
— Её лицо было впечатано в моей памяти. И вот, спустя 34 года, я шел по Бродвею и увидел, как она выходит из ресторана Тоффинетти.
— Мы взглянули друг на друга... и словно не расставались ни на один день.
— Она была такой же красавицей, какой была в 16.
— Он совсем не изменился, он ничуть не изменился.

*
Мои любимцы, даже внешне они похожи. 
— 40 лет назад мы были женаты. Брак длился три года, а потом был развод. Затем я женился на Марджори.
— Сначала ты жил с Барбарой.
— Точно, с Барбарой. Но на Барбаре я не был женат. Женился я на Марджори.
— Потом развелся.
— Верно. Потом я женился на Кэти.
— Снова развод.
— А через пару лет на похоронах Эдди Коллецио я случайно встретил её. Я был с какой-то девицей, имени её даже не вспомню...
— Роберта.
— Точно, Роберта. Но я не мог отвести глаз от тебя. Помню, я тихонько подошел и сказал... Что я сказал?
— Ты спросил, что я делаю после...
— Точно. И я бросаю Роберту, мы идем в кафе – и через месяц мы женаты.
— Спустя ровно 35 лет после нашего первого брака.

*
— Мы родились в одном роддоме...
— В 1921 году...
— ...с разницей в неделю.
— ...в той же больнице.
— Мы росли в соседних кварталах...
— Мы жили в многоквартирных домах...
— ...в Нижнем Ист-сайде.
— ...на Деленси стрит.
— Моя семья переехала в Бронкс, когда мне было 10...
— Он жил на Фордхэм Роуд.
— …а её родители переехали, когда ей было 11.
— Я жила на 183-й улице.
— Шесть лет она работала на 15-м этаже, медсестрой.
— Я работала с очень известным неврологом...
— А я работал на 14-м этаже в этом же здании.
— ...доктором Пермельманом.
— Мы ни разу не встретились.
— Никогда.
— Вы себе можете представить?
— Знаете, где мы познакомились? В лифте...
— Я гостила у родственников.
— ...В Амбассадор-отеле в Чикаго!
— Он жил на третьем этаже, я – на 12-м.
— Я проехал девять лишних этажей, чтобы только поговорить с ней.
— Девять лишних этажей.

*
— Он был старшим вожатым в лагере у мальчиков, а я была старшей вожатой у девочек. Однажды была вечеринка, и он прошел через всю комнату. Я думала, что он идет к моей подруге Максин, потому что люди всегда проходили через всю комнату, чтобы поговорить с Максин. Но он подошел ко мне и сказал...
— «Я Бен Смолл из семьи Смоллов, что в Кони-Айленд».
— И в ту же минуту я знала. Как знаешь, какая дыня хорошая.

*
— Ко мне пришел человек и сказал: «Я нашел для тебя хорошую девушку. Она живет в соседней деревне. Она созрела для брака». Мы не должны были видеться до свадьбы. Но я хотел убедиться. Я пробрался в её деревню, спрятался за деревом и подсмотрел, как она стирает белье. Я решил, что если она мне не понравится, я на ней не женюсь. Но она мне очень понравилась. И я сказал тому человеку: «Хорошо». Мы поженились. Мы женаты уже 55 лет.

перевела с английского Елена Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...